Лёд, который нас разделяет

***

Олимпийская деревня. Милан-Кортина, 2026. День после короткой программы. Обед. Илья ненавидел столовую. Нет. Он любил столовую — за то, что там всегда было много еды, за то, что не нужно было думать, где поесть, за то, что можно было взять поднос и пройти вдоль линии, выбирая то, что полезно для мышц и не навредит фигуре. Но он ненавидел столовую за то, что там было слишком много людей. Слишком много взглядов. Слишком много шансов, что кто-то подойдет, заговорит, начнет задавать вопросы. После короткой программы вопросов стало в десять раз больше. — Илья, как самочувствие? — Илья, ты доволен прокатом? — Илья, какие ожидания от произвольной? Он улыбался, отвечал коротко, вежливо, ровно столько, сколько требовал этикет. Но внутри все кипело. Отец вчера сказал: «Неплохо, но мог лучше». Тренер сказал: «Надо работать над центровкой». Американские журналисты наперебой расспрашивали о конкуренции с Кагиямой. А ему хотелось одного — чтобы все отстали. Он взял поднос, прошел вдоль раздачи. Рыба на пару, рис, овощи, стакан воды. Все как всегда. Все правильно. Все пресно. Он обвел взглядом зал в поисках свободного места. Столы были забиты — компании спортсменов, тренеры, кто-то из персонала. Смех, гул голосов, звон посуды. Илья чувствовал, как привычная маска дружелюбия начинает трещать по швам. И тут он увидел его. В дальнем углу, у самого окна, за маленьким столиком на двоих сидел Петр. Один. Перед ним стояла тарелка с пастой и недоеденный банан. Он смотрел в телефон, но без обычного для зумеров погружения — так, листал что-то, не особо вчитываясь. Иногда подносил вилку ко рту, жевал медленно, задумчиво. Рядом с ним было пусто. Илья замер на секунду. Разум включил привычную защиту: не подходи. Ты — Илья Малинин, главный фаворит, лицо американской сборной. А он — нейтральный спортсмен, который вчера занял место в середине таблицы и которому завтра предстоит бороться неизвестно за что. Вы в разных весовых категориях. Тебе не о чем с ним говорить. Более того — разговоры с ним могут вызвать вопросы. У отца. У тренера. У федерации. Но ноги уже несли его к тому столику. Он сам не мог объяснить, зачем. Может, потому что Петр был единственным человеком за последние два дня, который не ждал от него ничего. Не просил улыбок, не требовал интервью, не смотрел с придыханием. Просто протянул банан и сказал: «Спокойной ночи». И все. Илья остановился у столика. Петр поднял глаза. На секунду в них мелькнуло удивление, потом — вопрос, потом — что-то похожее на легкую усмешку. — Свободно? — спросил Илья, кивнув на пустой стул. — А ты уже сел или спрашиваешь? — Петр отодвинул телефон в сторону. — Садись, конечно. Илья поставил поднос, сел напротив. И только когда оказался за столом, понял, что понятия не имеет, что говорить дальше. — Ешь, — Петр кивнул на его тарелку. — А то остынет. — Ага. Илья взял вилку, отломил кусочек рыбы. Жевал и чувствовал, как на них смотрят. Краем глаза видел, как за соседним столом двое канадских хоккеистов переглянулись, как французская фигуристка из их разминки удивленно подняла брови. Конечно. Илья Малинин сидит с каким-то нейтральным русским, о котором никто толком не знает. Сенсация. — Тебя это беспокоит? — спросил Петр, не поднимая глаз от тарелки. — Что? — Что на нас смотрят. Илья дернул плечом. — Привык. — Я тоже, — Петр отрезал кусочек банана, отправил в рот. — Только у них взгляды другие. На тебя смотрят как на короля. На меня — как на экзотического зверька. «О, смотрите, русский без флага». Ну, или испуганно, если вспоминают про страну. Он говорил это так спокойно, будто о погоде. Илья снова почувствовал тот странный укол внутри — не то жалости, не то восхищения. — Неприятно? — спросил он. — Бывает, — Петр пожал плечами. — Но я же говорил вчера: если на все реагировать, сил не останется. Я стараюсь просто не замечать. — Получается? — Не всегда. Но стараюсь. Они замолчали. Илья жевал рыбу и думал о том, что впервые за долгое время ему не нужно ничего изображать. Можно просто сидеть и есть, и никто не ждет, что ты будешь сверкать глазами и сыпать шутками. — Ты завтра когда катаешься? — спросил Петр. — В последней разминке. — Классика. Давление, — Петр усмехнулся. — Я в предпоследней. Сразу после меня пойдешь смотреть? — Наверное. Если успею. — Не успеешь — в трансляции посмотришь. Я там буду красиво падать, наверное. Илья фыркнул. — С чего ты взял, что упадешь? — Ну, — Петр отложил вилку, — статистика, знаешь ли. Я редко катаю два чистых проката подряд. Может, сегодня как раз тот день, когда все посыплется. — И ты так спокойно об этом говоришь? — А что мне — рыдать? — Петр посмотрел на него с легким недоумением. — Я сделаю все, что могу. Если упаду — встану и поеду дальше. Если нет — будет приятный бонус. Я здесь не за медалью, Илья. Я здесь за тем, чтобы просто быть. — Просто быть, — повторил Илья. — Звучит как-то… слишком просто. — Так и есть просто. Ты сам себе все усложняешь. Илья хотел возразить. Сказать, что он не усложняет, что это жизнь усложняет, что на него давят, что у него нет выбора. Но слова застряли в горле. Потому что где-то глубоко внутри он понимал: Петр прав. — Слушай, — начал он и запнулся. — М? — Ты… — Илья покрутил вилку в руке. — Ты не боишься со мной сидеть? Ну, в смысле. Я же американец. Сборная США. А ты… — Нейтральный русский, — закончил за него Петр. — И что? — Ну, мало ли. Твои… не знаю. Федерация, тренеры. — Вероника Анатольевна тебя вчера обнимать пыталась, забыл? — Петр усмехнулся. — Она вообще интернационалистка. Говорит, спорт вне политики. Наивная, конечно, но мне с ней повезло. А федерация… — он махнул рукой. — Я уже сказал: на все не нареагируешь. Если я буду бояться, с кем сидеть в столовой, я вообще из номера не выйду. Илья смотрел на него и чувствовал, как внутри отпускает какой-то тугой узел. Тот самый, что завязывался каждый раз, когда отец говорил: «Помни, кто ты». — А ты… — Петр вдруг посмотрел на него внимательнее. — Ты зачем подошел? Илья открыл рот и закрыл. Потому что правды он не знал. — Не знаю, — сказал он честно. Петр кивнул, будто именно этого ответа и ждал. — Бывает. Он доел банан, отложил кожуру на край тарелки. Потянулся за стаканом с водой. Илья смотрел на его руки — длинные пальцы, спокойные, уверенные движения. Никакой нервозности, никакой спешки. — Ты всегда такой спокойный? — спросил он. — Какой? — Ну… — Илья покрутил в воздухе рукой, подбирая слово. — Равнодушный. Как будто тебе все равно. Петр задумался. На секунду его лицо стало серьезным, почти грустным. — Не равнодушный, — сказал он наконец. — Просто… я научился не цепляться. За результат, за чужое мнение, за то, что от меня не зависит. Если цепляться — можно с ума сойти. Особенно в моем положении. — И тебе никогда не хочется просто… забить? Послать всех и сделать что-то свое? — А я и так делаю свое, — Петр усмехнулся. — Только мое — это кататься. И выходить на лед, даже когда страшно. А все остальное… ну, оно приложится. Илья смотрел на него и вдруг понял, что завидует. Не медалям, не успеху — этой внутренней тишине. Этому умению не дергаться, не бежать, не доказывать. — У тебя отец тоже спортсмен? — спросил Петр, меняя тему. — Был. Фигурное катание. Потом тренером стал. — И давит? Илья дернулся. — С чего ты взял? — По глазам вижу, — Петр пожал плечами. — У тебя такой взгляд бывает, когда про него вспоминаешь. Как у собаки, которую учат команде «сидеть» с самого щенячества. Илья хотел обидеться. Но почему-то не смог. Потому что это была правда. Чистая, неприкрытая правда. — Давит, — сказал он тихо. — Все время. «Помни, кто ты». «Ты не имеешь права на слабость». «Ты должен быть лучшим». Каждый день. — И ты веришь? — А у меня есть выбор? Петр посмотрел на него долгим взглядом. Потом протянул руку через стол и легонько коснулся его запястья. Всего на секунду. — Выбор есть всегда, — сказал он. — Даже если кажется, что нет. Илья замер. От этого прикосновения по коже побежали мурашки. — Ты странный, — повторил он вчерашнюю фразу. — Я знаю, — Петр улыбнулся. — Но ты тоже ничего. Илья не выдержал — усмехнулся. Впервые за последние дни — легко, свободно, без оглядки на камеры и чужое мнение. — Ладно, — он встал, подхватил поднос. — Мне на тренировку. — Удачи, — Петр кивнул. — Тебе тоже. На завтра. — Ага. Илья сделал шаг, потом обернулся. — Петь. — М? — Я… — он запнулся. Что он хотел сказать? Что ему было хорошо? Что он придет еще? Что этот странный русский с бананами залез ему под кожу и не хочет вылезать? — Ничего, — мотнул головой. — Пока. — Пока, Илюх. «Илюх». Это дурацкое сокращение, от которого внутри все переворачивалось. Илья пошел к выходу, чувствуя спиной взгляд. И странное, теплое, пугающее чувство — что он обязательно вернется. Что бы ни говорил отец. Что бы ни думал тренер. Что бы ни диктовала федерация. Он вернется. Потому что рядом с этим человеком он впервые за долгое время чувствовал себя не королем, не гением, не надеждой нации. А просто Ильей. И это было дороже всех медалей.