Лёд, который нас разделяет

***

Олимпийская деревня. Милан-Кортина, 2026. День после выписки. Утро. Петр проснулся оттого, что за окном слишком ярко светило солнце. Он приоткрыл глаза, глянул на часы — половина девятого. Почти как вчера. И позавчера. Организм, кажется, решил, что режим можно больше не соблюдать. Или это просто больничная расслабленность еще не прошла. Он перевернулся на спину, уставился в потолок. Мысли текли медленно, лениво, как горная река в летний зной. Сегодня первый день, когда он официально здоров. Вчера Вероника Анатольевна чуть не задушила его в объятиях, когда они вернулись из больницы. Потом долго кормила ужином, заставляла пить чай с лимоном и смотрела так, будто он мог снова рухнуть в обморок прямо в номере. — Петь, ты точно нормально себя чувствуешь? — спросила она в десятый раз. — Точно, Вероника Анатольевна. — Голова не кружится? — Не кружится. — Есть хочешь? — Хочу. Но если я съем еще хоть кусок, я лопну. Она подозрительно сощурилась, но отстала. А потом, уже поздно вечером, когда она ушла к себе, Петр сидел на кровати и думал об Илье. О том, как тот приходил каждый день. Сидел на стуле, иногда молчал, иногда говорил ерунду. Приносил фрукты, которые Петр не просил, и сок, который Петр не любил. Странный. Очень странный. Петр не понимал, зачем Илье это нужно. Они были едва знакомы. Не друзья, не товарищи по команде, даже не соперники в прямом смысле — просто два фигуриста, которые случайно пересеклись в чужой стране. И вдруг — столько внимания. Столько заботы. Почему? Петр не знал ответа. Но что-то подсказывало: Илья и сам не знает.

***

Он встал, потянулся, прошел в ванную. Холодная вода взбодрила, прогнала остатки сна. В зеркале отражалось обычное лицо — чуть бледнее, чем обычно, но уже почти нормальное. Темные круги под глазами почти исчезли. Или показалось. Завтрак прошел в компании Вероники Анатольевны. Она снова смотрела на него с беспокойством, но на этот раз хотя бы не спрашивала каждые пять минут о самочувствии. — Петь, — сказала она, когда они допили чай. — Ты сегодня что планируешь? — Не знаю. Погулять, наверное. Подышать. — Один? — Ну… — А Илья? Он не придет? Петр пожал плечами. — Не знаю. Мы не договаривались. — Странно, — Вероника Анатольевна прищурилась. — Он же каждый день в больницу ходил. А теперь, когда ты здоров, бросит? — Может, у него дела. — Дела у него, — фыркнула она. — Ладно, смотри сам. Но если придет — не гони. Хороший он мальчик. — Хороший, — согласился Петр. И сам удивился, как легко это слово легло на язык.

***

Илья проснулся с мыслью, что сегодня нужно придумать повод. Потому что вчера, когда Петра выписали, они попрощались у его корпуса. Илья сказал: «Пока», Петр ответил: «Пока». И все. Никаких договоренностей на сегодня. Никаких планов. А Илья уже привык. Привык просыпаться и знать, что через пару часов увидит Петра. Привык сидеть рядом, слушать его тихий голос, ловить спокойные взгляды. Привык к этому странному теплу в груди, которое появлялось, когда Петр был рядом. И теперь это тепло требовало продолжения. — Ты идиот, — сказал он себе в зеркало, когда чистил зубы. — Просто идиот. Он тебе никто. А ты себя ведешь как влюбленный подросток. Слово повисло в воздухе. Влюбленный? Илья замер с зубной щеткой в руке. Посмотрел на свое отражение — взъерошенное, с пеной у рта, с расширенными глазами. — Нет, — сказал он вслух. — Нет. Это просто дружба. Просто первый настоящий друг за последние годы. Просто… Он не договорил. Потому что врать самому себе было глупо. Он не знал, что это. Но знал, что это сильнее, чем просто дружба. Сильнее, чем благодарность. Сильнее, чем все, что он чувствовал раньше. — Ладно, — он сплюнул пасту, умылся. — Разберемся.

***

Он нашел Петра на скамейке у его корпуса. Тот сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на горы. В руках — бумажный стаканчик с кофе. Без шапки, — просто сидел и смотрел. Илья остановился в нескольких метрах, наблюдая. Солнце освещало его профиль, делало волосы более красивыми. Спокойное лицо, расслабленные плечи, длинные пальцы, обхватывающие стакан. Красиво. Очень красиво. — Долго будешь стоять? — спросил Петр, не оборачиваясь. Илья вздрогнул. — Ты как узнал? — Тень упала. — А, — Илья подошел, сел рядом. — Привет. — Привет. — Кофе где взял? — В автомате. Не очень вкусный, но горячий. — Дай глотнуть. Петр протянул стакан. Илья отхлебнул, поморщился. — Гадость. — Я же сказал. — А пьешь? — Греет. Они замолчали. Сидели рядом, смотрели на горы, передавали друг другу невкусный кофе. И это было правильно. Это было хорошо. — Ты как? — спросил Илья. — Нормально. Врач сказал, организм молодой, быстро восстановится. — Это хорошо. — Ага. Пауза. — Слушай, — Илья повернулся к нему. — Я хотел спросить. — М? — Почему ты упал? Ну, тогда. На тренировке. Врачи сказали — обезвоживание, переутомление. Но ты же опытный. Должен чувствовать. Петр задумался. — Должен, — сказал он наконец. — Но иногда… не чувствуешь. Идешь по инерции. Думаешь, что все нормально. А организм уже кричит, а ты не слышишь. — И часто у тебя так? — Бывает. Я вообще… не очень умею слушать себя. — Почему? Петр пожал плечами. — Привык терпеть. С детства. Спортсмены вообще не жалуются. — Это глупо. — Знаю. Но это работает. Пока не перестает. Илья смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее. Не злость — что-то другое. Желание защитить? Заботиться? Сделать так, чтобы Петру не нужно было терпеть? — Ты должен быть осторожнее, — сказал он. — Должен, — согласился Петр. — Я серьезно. — Я знаю. Они встретились взглядами. Илья вдруг понял, что сидит слишком близко. Что может коснуться, если протянет руку. Что хочет коснуться. Он отвел глаза. — Пойдем гулять? — спросил он. — Погода хорошая. — Пойдем. Они пошли по дорожке, петляющей между корпусами. Мимо проходили спортсмены, кто-то узнавал Илью, бросал удивленные взгляды, но не подходил. Илья был благодарен за это. — Ты не боишься, что про нас начнут говорить? — спросил Петр. — А что говорить? — Ну, американец и нейтральный русский. Дружат. Мало ли. Илья фыркнул. — Пусть говорят. Мне все равно. — Правда? — Правда. Знаешь, после того, что было… после провала… мне стало плевать на чужое мнение. Все равно уже хуже не будет. Петр кивнул. — Это хорошо. — Что хорошо? — Что тебе плевать. Это освобождает. Илья задумался. Действительно освобождает. Раньше он постоянно оглядывался на других — что скажет отец, что подумает тренер, как это выглядит со стороны. А теперь… теперь есть только он и Петр. И это все, что нужно. — Петь, — сказал он. — М? — Можно спросить? — Спрашивай. — Ты… ты вообще рад, что я прихожу? Или я навязываюсь? Петр остановился. Повернулся к нему. В его глазах было удивление — искреннее, неподдельное. — Ты серьезно? — Ну… да. — Илья, — Петр покачал головой. — Ты меня в больнице нашел. Ты сидел со мной три дня. Ты держал за руку, когда я был без сознания. Ты приносил мне дурацкие фрукты и сок, который я не люблю. И ты спрашиваешь, рад ли я? — Ну… — Рад, — Петр сказал это просто, без лишних эмоций. — Очень рад. У Ильи внутри что-то оборвалось. И сразу же выросло заново. Большое, теплое, пугающее. — Правда? — Правда. Они стояли друг напротив друга. Между ними было полметра. Илья чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Петь, я… — Знаю, — перебил Петр. — Что знаешь? — Что ты хочешь сказать. Но не можешь. Илья моргнул. — Откуда? — Вижу. Ты вообще очень прозрачный, Илья. Все эмоции на лице. — Это плохо? — Это… — Петр задумался. — Это хорошо. С тобой легко. — Легко? — Да. Не нужно гадать, что у тебя в голове. Все и так видно. Илья не знал, что ответить. Он вдруг понял, что Петр прав. Что с ним действительно легко. Что он может быть собой — без масок, без ролей, без вечной игры в «лучшего фигуриста мира». — Пойдем дальше, — сказал Петр и пошел вперед. Илья двинулся за ним.

***

Они гуляли до вечера. Зашли в кафе, выпили по чашке нормального кофе. Посидели на трибунах пустого стадиона, глядя, как солнце садится за горы. Говорили о всякой ерунде — о фильмах, о музыке, о том, как Петр однажды чуть не опоздал на самолет из-за того что забыл паспорт. Илья смеялся. Искренне, легко, забыв о том, что вообще умеет смеяться. Когда стемнело, они вернулись к корпусу Петра. — Ну, я пойду, — сказал Петр. — Ага. — Илья. — М? — Ты завтра придешь? Илья улыбнулся. Впервые за долгое время — широко, открыто, по-настоящему. — Приду. Петр кивнул и скрылся за дверью. А Илья стоял на улице, смотрел на звезды и чувствовал, как внутри бьется что-то огромное, светлое, невыносимо прекрасное. Он не знал, что это любовь. Но начинал догадываться.