Ты заслуживаешь быть живым

Он лучше бы слышал как разбивается стекло. Таким мерзким звуком, который режет все уши в кровь. Из-за которого кровоточит всё. Он бы хотел лучше это. Но сейчас получает только угнетающую, все время поглощающую пустоту. Где-то в глубине блестит тревога. Таким манящим светом. Слишком ярким, слишком нереалистичным, но притягивающим до дури, что реальность появляется перед глазами. Зеркало в отеле кажется грязным, кожа на лице красной и такой же грязной.  Как и твой прокат. Илья хочет закрыть всё, что может, хочет выключить весь свет и остаться с самим собой. А гнался то так зачем?  Он хочет бить это стекло кулаками, разбить на осколки, чтобы услышать скрежет стекла. Может это поможет? Может это заглушит все крики в голове? Илья выгнал всех. Он от себя отгородил абсолютно всех. Он не может вспомнить слова, которые не были бы пропитаны болью за последние часы. А эти слова вообще были? Он в одну точку смотрит, пытаясь вспомнить. Интервью? Миша? Просьбы всех уйти от него подальше? Шум заглушает всё. Кровь течёт быстро. Она отбирает мысли, она зарождает боль. Она зарождает стыд. Противный, который к спине липнет, по пути все извилины склеивает, что изо рта выходит громкий стон. А руки, сжимающиеся в кулак, не чувствуют холод, они не чувствуют ничего, как и он сам. Илья старается держаться, чтобы не упасть в пучину полностью. Он старается почувствовать эту мерзкую боль от ногтей в ладони. Но по ощущениям тела, он пролетел уже настолько много, что боль не почувствуется сильно. Не смог. Он просто не смог, он просто облажался. Так сильно, что «просто» здесь не подходит.  Шум нагнетает. Возможно, не нужно было всех посылать. Возможно, не нужно было обещать, что он справится этой ночью сам. Возможно, шум нужно было глушить сразу, чтобы кровь не мерещилась везде, чтобы свет в голове прекратил мерещится. Илья чувствует как забывается. Он вздрагивает и глазами бегает вокруг: всё такое же грязное зеркало, как и твой прокат, всё такое же красное лицо. Ничего не меняется.  Как и шум.  Нет, он меняется. Он слышит как стук проносится в пустоте.  Его начали бить по голове? Ему уже настолько всё равно на боль? Когда ты падал, ты не чувствовал боль в ноге. Он голову поднимает, как сумасшедший, и улыбаться начинает истерически, когда не замечает ничего. Только белый потолок ванны. Только неприятный блеск. Но стук становится громче.  Илья точно сошёл с ума. Руками в волосы запутывается, тянет. Его раньше это отрезвляло. Но сейчас будто ему поможет только сильный удар по черепушке, чтоб мозги вправились. А может это действует на него только эта комната? Он роняет что-то на тумбочке, когда встать пытается на ватных ногах. Не обращает на грохот, который создает, только дверь открывает, чтобы в кровать лечь. Да, не домашняя, да, не своя. Да, это ничерта не успокаивает. Только стук слышит снова. Уже намного громче. На входную дверь взгляд переводит размыленный.  До мозга информация идёт слишком долго. Ещё дольше думает открывать ли вообще. Он просил всех не заходить к нему. Никому, черт возьми, нельзя. Но стук усиливается. И легче будет послать сейчас ещё раз подальше. Но как только замок открывается, в комнату влетает Миша. Весь растрепанный, с дыханием рваным и глазами широкими. Взгляд Ильи впервые фокусируется нормально после своих баллов на табле. Наблюдать за человеком так близко за последние часы стало чем-то нереальным. Всматриваться в глаза, которые намного приятнее белого блестящего цвета, наслаждение до боли.  — Необязательно игнорировать стуки в дверь, — голос тихий, может даже сломанный, Илья не скажет точно.  Он точно ответит на свой вопрос: он не говорил поздравление Мише с болью.  Илья головой встряхивает. — Я просил не трогать меня, — он не посылает, он только смотрит, дальше от Миши отходит и на кровать садится.  Он должен был послать его. Попросить оставить его. Сказать, что всё хорошо, и развернуть Мишу. Но язык даже не подумал так повернуться.  — Ты не говорил мне это, — Миша на месте продолжает стоять, по сторонам осматривается, только потом на Илью. По всему телу взглядом пробегает, пытаясь заметить что-то. Видишь моё красное лицо? А волосы лежащие не пойми как? Может в глазах слёзы? И почему-то не хочется, чтоб его видели таким. Таким настоящим? Или таким разбитым и убитым? Да, лучше бы слышал мерзкий звук разбивающего стекла, а не мечту, надежду. Но Мише он действительно не говорил это. Никогда такое не говорил. Может сейчас сказать? — Зачем пришёл? Ты должен праздновать, — он не придумывает ничего лучше. Он навряд ли и придумает. Но видеть Мишу здесь слишком непривычно. Слышать его дыхание, а не шум с криками, ощущать тепло от взгляда, а не пот по спине — тоже. — Ты не отвечал на сообщения, — будто бы он мог хотя бы включить его. Илья не переживёт видеть все слова, все новости и видео. А он ведь зайдет куда-то точно. Он будет добивать себя до посинения. Миша знает. Он сам прекрасно это делал.  — Телефон выключен, — будто Миша не знает ответ. Будто он не понимает, что единственное желание после такого провала — отгородиться. Он ничего не говорит. Только медленно к кровати подходит, будто боится сделать что-то не так. — Я сяду? — Илья уверен, что, даже если скажет нет, Миша сядет рядом. Он всегда делает то, что считает нужным. К сожалению Ильи. Или к счастью? Илья только в стену утыкается, чтобы на Мишу не смотреть, когда кивает. Чтобы не видеть, как силуэт приближается, как взгляд внимательный лицо рассматривает. Чувствует как рядом кровать прогибается. Тепло. Миша не касается его, но то, тепло которое от него исходит, Илью греет до дрожи. А дрожь разве не поселилась в тебе? Он сглатывает, когда к горлу ком подходит. Стена плывёт, дышать тяжело. А шум накатывает снова. И Илья думает, что сейчас заново, что это только мерещится, что Мише тут нет, потому что выбрал верный путь — не сидеть тут, а радоваться. — Илья, — он чувствует на руке, сжатой в кулак до боли, ложится такая теплая рука. Она возвращает. Она по телу пускает тепло, которое, оказывается, таким нужным. — Посмотри на меня, — и Илья подчиняется, насколько бы сильно не хотел, насколько бы сильно не противился. Он не может даже отдаленно ему врать. И когда видит эти темные глаза, сразу понимает, что отсюда никто не уйдет. Как бы Илья не старался, как бы не просил, Миша всё равно увидит всё, что происходит. Он и так видит. И глазами Ильи это выглядит ужасно, что хочется скрыться, опять запереться в ванной, где ни одной души, и грызть себя изнутри. Миша ему не нужен. Как и Илья ему сейчас. Для чего, вашу мать, он приперся? — Дыши, просто дыши, — Миша руку сжимает крепче, заставляя её не дрожать. И Илья слишком отчетливо это чувствует. И то, что дышит через раз — тоже. Как же жалко он выглядит. Как и несколько часов назад. — Зачем ты тут? — снова. Только уже тише, не так смело. Потому что если Миша сейчас всё-таки уйдёт, шум появится снова. Блеск и кровь начнут ощущаться острее.  Но он не может терпеть это взгляд, который будто видит что-то важное. Но именно он и спасает. — Ты бы меня не бросил, — Миша пальцем большим круги маленькие вырисовывать начинает, успокаивая. И говорит уверенно, будто в каждое слово верит. Илья бы не пришёл. Не пришёл бы? К Мише прибежал бы сразу. У него сегодня только от одного его вида в кресле после баллов поджалось всё.  Глупо врать. Он и не пытается. — Но ты не обязан, — голос ломается, говорит на последних возможностях, чтобы это всё прекратить. Убрать эту картинку слишком нереальную перед глазами. — Я облажался. Так сильно, что ничего не заслуживаю. Ни признания, ни поздравления, ни тебя тут. Миша последнюю фразу будто игнорирует.  — Ты ничего не решаешь за меня, прекращай это делать, — Миша говорит твёрдо, он продолжает смотреть уверенно. И Илья не выдерживает.  Он взгляд снова отводит от лица, потому что ещё чуть-чуть и всё выльется разом на Мишу. Илья не может так долго сопротивляться этому. Он не выдержит. И сейчас шум приглушает только рука.  — Что будет завтра? Что вообще делать дальше? Как, — он не договаривает. Илья не знает как хотел продолжить. Он не формулирует речь, она выходит сама. Даже не смотря ему в лицо. Хватает только чувствовать, чтобы расплыться. — Ты не должен об этом думать сейчас, — Миша улыбается, крепче руку сжимает, что Илья кулак разжимает, впервые чувствуя свои действия, и переплетает пальцы с ним. Так крепко, как можно.  И становится легко и тихо. Миша тут. Он сидит рядом. Из-за тебя он пропускает свой же праздник. Свою победу. — Я не понимаю зачем ты тут. Ты не должен быть здесь, — на Илью давит же своя голова своим же мыслями. И смириться с этими мыслями не получается. Как можно променять свой праздник на такого жалкого его? Который хватается за последнее, который не понимает ничего. И Миша снова молчит, заставляя Илью взглянуть на него, проверяя здесь ли он точно. Он убеждается, он видит этот взгляд, который насквозь проходит. Становится плохохорошо, что Илья здесь не один, что его видят. И эта тишина не даёт повод появиться шуму. Той тревоге, которая гремела несколько минут назад. Или часов? Счёт времени точно где-то потерялся. Может и остался там на льду, когда видел свои баллы. — У тебя руки холодные. Всегда так? — Миша не отвечает на вопрос, он взгляд на руку переводит, которая сжимает его крепко. И это противоречит всем словам, которые Илья пытался из себя выдавить ему. Что ему никто не нужен, что хочет побыть один, загнать себя в угол и не выходить от туда. Он заслужил. Он так сильно заслужил этого, а не то, что видит сейчас.  — Не замечал, — остается только тихо ответить, отвести взгляд и принять то, что Миша тут. С ним. Возможно, ради него, для его блага.  Но не для своего. Миша не достоин видеть это всё, а Илья не достоин такого внимания. Видимо, больше никогда не будет. После такого. После этого чертова проката, после этих баллов и восьмого места. — Что делать дальше? Продолжать дальше, несмотря на сегодня? Как, если из головы не выходит, — эти мысли возвращаются быстрее, чем хотелось бы. Они выливаются быстрее, они не просто в голове. Эти слова Миша слушает, не перебивая, не говоря ничего банального, только руку продолжает гладить. И Илья клянется, что это единственное, что его сейчас тут держит. Что отгараживает его от белого света и стекла. Того разбитого, который так и тянулся в руки.  — Я разбил что-то в ванной, — вдруг резко говорит, вспоминая грохот, вспоминая треск стекла. Он же действительно был? Или зеркало всё так же висит грязным? В котором Илья навсегда останется таким? Илья на Мишу смотрит, который вздыхает глубоко, волосы свободной рукой поправляет и на переплятенные руки смотрит.  — Я вижу, — Илья сам только замечает ссадины мелкие, красноту вокруг костяшек. Миша пальцем по ним проводит, — Больно? Илья был бы рад, если бы боль была физической. Но он даже не знал, как выглядят его руки. Значит не больно? Или  — Я не чувствую, — тихое признание, тихая победа над страхом, что Миша увидит всё, если ещё не увидел. Но он не отстраняется. Миша только руку сильнее сжимает и к лицу своему подносит. Медленно, чтобы Илья мог его сейчас послать, отдернуть руку, врезать. Но Илья только смотрит, поглощая теплое дыхание парня. И это странно — он не чувствует боль, он чувствует что-то приятное, разливающееся по спине.  — Так чувствуешь? — он не убирает руку после нескольких секунд, он губами к костяшке прикасается. Илья может только вздрогнуть, глотнуть громко, что от стен эхом пронесется. Что-то сжимается слишком сильно, так, что шум точно не слышен, шум заглушается обычной тишиной этой комнаты и живым дыханием Миши. И это слишком непривычно. — Да, — Миша улыбается коротко, руку возвращая обратно, продолжая всё так же сжимать её, и сам двигается ближе, чтоб плечи касались, чтобы контакта было больше. Голову на плечо Ильи кладёт. Прижимаясь, давая понять, что он тут. С ним. И Илью прорывает. — Я не знаю, я, блять, не знаю, — голос не дышит, в нём нет жизни, он до мерзости скрипучий. — Я всю жизнь шёл ради этого. Я мечтал, работал, делал. А получил это дерьмо. Я поставил всё. И оно разбилось. Так быстро, что не успел даже почувствовать. Миша молчит, он дышит только равномерно, Илья слышит его сердце, или своё? Но его не билось бы так медленно и спокойно.  — Я послал всех. Думал, — слова льются, рот не затыкается, потому что сердце разрывается. В него те осколки будто попали. — Думал, что справлюсь, думал, что пройдет, уйдёт. Но всё только ухудшилось. Я сидел в ванной как чертов псих, и ничего не уходило. Ничего не помогало, — он не замечает, как рукой свободной одеяло начинает сжимать, как тело дрожать начинает, вспоминая осколки, вспоминая эти осколки в руке. — Оно сжирает. Внутри, изнутри. И это ничего не перекрывает. Это невозможно пережить. Илья в точку перед собой смотрит, не отрываясь. И молчит, прислушиваясь ко всему, что может звуки издавать.  И это только дыхание. Дыхание рядом, которое держит тут, не даёт в пучину провалиться полностью. Он вздрагивает ещё сильнее, когда Миша голову поднимает. Нет, только не уходи. Останься тут. Илья голову быстро поворачивает, глаза раскрывая от страха снова оказаться одному.  Только это будет правильно. Переживать это самому. Не втягивая никого.  Но он видит, нет, чувствует, ладонь на лице, пальцы которой бережно и слишком нежно слезу стирают, которую он даже не почувствовал. И желание сразу прижаться ближе к ней, в себя впитать и не отдавать.  Она тёплая, она Мишина. И он этого не заслуживает. Всё что угодно, но не его. Не в таком виде, не в таком состоянии. — Не нужно, — и действия будто идут отдельно от слов: он прижимается сильнее, глаза закрывает и впервые не видит света блестящего, который по спине течёт. Илья чувствует взгляд, от которого хочется просто уткнуться в Мишу, не отрываясь. — Почему? — голос тихий, но не мерзкий как свой. Миша снова Илью не слушает, он пальцами по скуле проводит, ухо обводит, уголки губ. Он очерчивает, всё, что может. И с такой заботой, что становится не по себе. — Потому что не обязан? — Потому что слишком хорошо, — из закрытых глаз ещё одна слеза предательская и слабая вытекает, которую сразу ловят. Не дают упасть, как и ему самому. — Я не заслуживаю. Миша вздыхает глубоко и громко, будто сам не дышал всё это время. Будто воздух отдавал Илье. Возможно, сейчас он и уйдёт. Возможно сейчас он понял, кто сидит перед ним. Но Илья глаза резко открывает, когда чувствует дыхание рядом. Миша тянется ближе, отчего ток проходит по спине, в шее останавливаясь и на голову давя. Он замирает. Это слишком. Это слишком неправильно. Это не должно быть сейчас. Миша должен быть где угодно, но не здесь, не сейчас и тем более не с ним. Только Миша не целует. Он лбом к лбу прижимается, в глаза смотрит. И Илья видит теперь какие они уставшие. Из-за тебя.  — Ты идиот, — выдыхает тихо, читая мысли. — Ты спрашивал почему я пришёл, — он замалкивает всего лишь на секунду, но Илья уже думает, что с ним сейчас попрощаются. — Я не хочу, чтобы ты проходил через это один, Илья. Я не хочу, чтоб случилось что-то плохое. Я волнуюсь за тебя, чёрт возьми, — тишина, которую Илья ножом разрезать хочет, лишь бы Миша говорить не прекращал, лишь бы продолжил фразу. — Я волнуюсь за тебя сильнее, чем должен. И Илья замирает. Возможно, Мише лучше нужно было молчать.  — Сильнее, чем должен? — он не понимает. Нет, точнее Илья бы понял, но не сейчас. Поэтому только повторяет, руки переплетенные сильнее сжимает от смысла.  Но Миша не отстраняется, так же крепко сжимает в ответ. — Да. — уверенно, не говорит, что слова свои хочет забрать. Илья не верит, он псих, но он не глуп.  Глаза закрывает, знает, что не увидит ничего белого перед собой и не услышит крики. Он хочет так остаться навсегда. В этой приятной тишине. — Прости, — но свои слова слетают быстрее, разрывая всё. За что он извиняется? За игнор? За уставшие его глаза? За беспокойство? — За что? — Илья лбом на плечо Мишино скатывается. Лишь бы взгляд не чувствовать, пока стыд мерзкими узорами разливается по телу вновь. — Что видишь меня таким. Не такому Илье нужно все эти слова говорить, который верить не может. Который пытается, но назойливые мысли оказываются всегда быстрее.  — Не смей извиняться за то, что живой, — спокойно, так спокойно, будто слова Ильи его не катают на качелях, будто не бесят. Живой. Слово в сознание крутится, слово всеми силуэтами перед глазами блестит. Вспоминая боль от удара на льду. Вспоминая и сразу чувствуя, как бедро вспышкой боли отдаёт. — Тебе нужно поспать, — Миша перебивает мысли, он руку сжимает ещё раз, перед тем как убрать, в волосы целует, перед тем как отстраниться. Илья чувствует холод на руке, чувствует запах одежды, от которой его заставили отлипнуть. И он хочет потянуться, руками в тело вцепиться и не отпускать, когда Миша встаёт с кровати, оставляя только холод.  — Я не засну, — он не заснёт один. Он не сможет с этим справится один. Никогда ему показали, что вдвоём лучше. Миша останавливается по середине комнаты.  — Я не ухожу, я буду тут. Буду сидеть рядом, — от слов становится легче дышать. От того, что Миша улыбается, становится легче.  Илья важен ему. Чёрт возьми, даже сейчас.  В голове загорается лампочка. В голове горит, когда он смотрит в глаза, приближающего обратно Мишу со стаканом в руке. — Ты заслуживаешь эту победу, Миш, — тихо, спокойно, сломанным голосом, будто кричал (а не кричал ли?), смотря в глаза и принимая стакан из рук. — А ты заслуживаешь быть живым человеком. Со всеми эмоциями, со всей болью и неудачами. Илья впервые улыбается за последние часы. Он видит, как Миша наблюдает, видит как он улыбается своей улыбкой искренней.