Vse Kar Vem

Они часто спали в обнимку. Часто просыпались в обнимку. Иногда сами по себе, иногда из-за будильника, иногда из-за кошмаров. Стефан любил просыпаться с Фри. Он любил видеть её спокойно спящей, любил видеть её мягкой-мягкой, только проснувшейся, любил видеть её уже бодро собирающейся, пока сам ещё валялся в одеялах. Стефан любил просыпаться из-за её нежных прикосновений и лёгких поцелуев. Фри любила просыпаться со Стефаном. Она любила видеть его расслабленное во сне лицо, любила видеть, как он, едва разлепив глаза, тянулся к ней, любила после пробуждения первым делом видеть его изучающий, полный бесконечного восхищения взгляд. Фри любила просыпаться из-за ласковых слов и шелеста листов, по которым тихо-тихо скользит кисть или карандаш. Фри не любила просыпаться посреди ночи. Она не любила просыпаться из-за тихих слёз на собственной футболке, не любила просыпаться из-за громких и частых вздохов, не любила просыпаться из-за хлопков дверью уборной. Фри не любила видеть стыд и вину на его лице позже. Но она безгранично любила Стефана. Она любила его любым. Стефан не любил просыпаться посреди ночи. Он не любил просыпаться из-за головы, тревожно опустившейся на его грудь, не любил просыпаться из-за неосторожного прикосновения ладони к его носу и губам, не любил просыпаться из-за сильно сдавливающих его запястье пальцев. Стефан не любил просыпаться из-за попыток Фри понять, жив ли он, не разбудив. Но Стефан любил учиться быть с ней, любить Фри любой. Стефан не любил просыпаться от пальцев, выдавливающих синяки на его запястье. Не любил чувствовать, как немеют кисти из-за пережатых вен. Но Стефан любил учиться быть человеком. Поэтому тишину в комнате в который раз разрезало тихое, мягкое «эй». Стефан поднял свободную руку и положил её поверх напряжённой кисти Фри. Он аккуратно, но настойчиво разжал её пальцы, повернувшись. Фри быстрее обычного дышала, сидя на коленях чуть поодаль. — Э-эй, — прошептал Стефан и потянул беспокойную руку к себе. В глазах напротив стояли непролитые слёзы, которые вырвались с первым же всхлипом, как только Фри упала на его грудь. Стефан ненавидел видеть её слёзы, ненавидел видеть её растерянной и напуганной, ненавидел не уметь её успокоить. Он ненавидел быть причиной этих слез. Стефан ненавидел свою беспомощность, особенно – в такие моменты. — Я… ты… — бессвязно выдохнула Фри и затряслась в тихих рыданиях, сжимая Стефана в жутко крепких объятиях. Он иногда поражался такой силе. Им были не нужны слова, поэтому Стефан просто поцеловал её в макушку. Они понимали причины, знали наизусть, чем успокоят друг друга. Они знали друг друга. Но не всегда могли последовать советам и просьбам. — Пожалуйста, Фри, — максимально мягко начал Стефан, — Буди меня. Просто буди, я же не против, — у него не получалось уговорить Фри. Она снова кивала, он снова убаюкивал её, покачивая в руках и перебирая распущенные волосы. Они оба знали, что снова будут лежать так же через несколько дней. Фри ненавидела страх. Она ненавидела бояться тьмы, ненавидела бояться себя, ненавидела бояться за Стефана. Фри ненавидела вести себя нерационально из-за страха. Она не просыпалась из-за кошмаров – ее будил неконтролируемый страх. Фри ненавидела помнить, как ощущалось мёртвое тело на её руках. Не тело – Стефан. Но любовь была сильнее страха. И именно её чувствовали оба, несмотря на то, из-за кого именно и почему просыпались. Любим был и успокаивающий и успокоенный. Они любили быть любимыми. Фри любила каждую свечку зажжённую им в её душе. Она любила его сильнее света. Стефан был её светом, и Фри не оставалось ничего, с чем можно было бы сравнить её всеобъемлющую любовь к нему. Стефан любил каждый подснежник пробившийся из-за неё в его душе. Сильнее Фри он любил примерно ничего. Сюда бы романтичное, слишком очевидное «любил её сильнее жизни». Но Стефан все же любил любить жизнь из-за присутствия Фри в ней. Они любили и будут любить друг друга до конца своих дней. Фри и Стефан любили и будут любить друг друга до конца света. И даже если в тьме или обливионе не будет ничего, там всё равно останется призрак их любви.