Две стороны одной медали.

Олимпийская деревня гудела, как растревоженный улей. Разноцветные куртки сборных мелькали в толпе, создавая калейдоскоп флагов, который, впрочем, обходил стороной российских спортсменов. Белая нейтральная куртка Петра в этом мире красок казалась недокрашенным пикселем. Он вышел подышать воздухом, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Да, внешне Петя всегда был собран, приветливо всем улыбался, отшучивался в интервью. Но, конечно же, переживал. Он здесь, чтобы показать себя. Чтобы чисто откатать и напомнить миру о русском фигурном катании, пусть и под нейтральным флагом. И обязательства эти висели на плечах грузом, который Гуменник привык не замечать. Но который всё равно тянул его к земле. Свернув с главной аллеи в небольшой тихий сквер, Петр заметил знакомую фигуру. Узнать Илью Малинина было нетрудно, хоть они и не виделись с юниорских стартов, — его портреты пестрели в американской прессе весь последний год. «Бог квадов» - так нарекли этого фигуриста. Сейчас же этот «Бог» сидел на скамейке, уткнувшись в телефон, и нервно болтал ногой в ярко-синем кроссовке. Петр хотел пройти мимо, не нарушая чужого одиночества, но Илья, словно почувствовав взгляд, поднял голову. — Привет! — его улыбка была широкой, но немного натянутой, такую тренируют все спортсмены для своих интервью. — Ты же Петр, да? Давно не соревновались. Но я смотрел твои прокаты в этом сезоне. Очень круто. Петр слегка растерялся. Илья озадачил его тем, что тот следил за его катанием. Хотя, возможно, что Малинин просто решил изучить своих конкурентов, поэтому и посмотрел пару его выступлений. — Здравствуй, Илья. Спасибо. Я тоже следил за тобой. Твой четверной аксель это что-то невероятное. Илья хмыкнул и похлопал по скамейке рядом с собой. — Присядешь? А то я тут схожу с ума от одиночества. Если бы Илья хотел, то, вероятно, пошёл бы к своей команде или другим спортсменам. Но он сидел тут. А всё равно позвал Петра. Петя, поколебавшись секунду, сел. Рядом с Ильей было спокойно и как-то по-родному комфортно. — Волнуешься? — спросил Гуменник, оглядывая соперника в профиль. — Не то слово. — выдохнул Илья, убирая телефон в карман. — На меня столько надежд. Иногда кажется, что если я не возьму золото, то подведу не только тренеров или маму с папой, а всю страну. Честно, это давит. А ты? Ты выглядишь спокойным, как удав. Петр усмехнулся уголком губ. — Я выгляжу спокойным. Но внутри тоже всё кипит. Моя задача — не уронить планку. Показать, что наше фигурное катание живо, несмотря ни на что. Это другая ответственность. Конечно, не такая грандиозная, как у тебя, но для меня она очень значима. Они помолчали. В этом молчании не было неловкости. Они — два соперника, на мгновение ставшие просто двумя молодыми людьми, которые понимают друг друга без лишних слов. Но время шло, на улице становилось прохладно, да и Пете написала тренер, с какой-то новой информацией. — Удачи тебе, Илья. — сказал Петр, вставая. — И тебе, Петр. Увидимся на льду.

***

На утренней тренировке они оказались в одной группе. Петя не стал сильно задумываться, случайность ли это или вчерашнее, брошенное Ильёй "Увидимся на льду" сыграло в этом свою роль. Главное, что лёд был залит идеально гладко, воздух сохранялся морозным и чистым. Илья вкатывался агрессивно, сразу же прыгая квад за квадом и не сбавляя темпа. Он упал с четверного лутца, потом с риттбергера. Тень раздражения пробежала по его лицу. Петр, напротив, двигался плавно, будто создавая из своих движений музыку, которая звучала только у него в голове. Его прокат был чистым и элегантным. Когда Петр закончил свою отработку и подъехал к бортику попить воды, к нему на высокой скорости подлетел Илья, взметнув ледяную крошку от торможения. — Слушай — выдохнул он облачко пара. — У тебя заход на тройной аксель… такой плавный. Я вечно закручиваюсь слишком рано и теряю скорость на выезде. Как ты ловишь этот момент? Петр удивился. Обычно соперники не спрашивают советов. Да ещё и сам Илья Малинин. Но Гуменник посчитал, что ничего секретного не раскроет, это же не стратегией делиться, а так, техникой прыжка. — Я не ловлю момент — ответил он, подумав. — Я доверяю дуге. Не пытайся убить прыжок, Илья. Попробуй вписать его в шаг, будто это не прыжок, а часть картины. Вот смотри. Он оттолкнулся и проехал, показав тот самый момент наклона корпуса перед выпрыгиванием. Илья повторил. У него получилось резче, агрессивнее, но чище, чем раньше. — Чёрт, — выдохнул он. — Кажется, дошло. Спасибо. — А ты мне скажи — Петр тоже решился. — Как ты настраиваешься на четверной флип? У меня с ним вечные недокруты. Илья расплылся в улыбке, довольный, что может быть полезным. — Я просто представляю, что это не страшно. Что лёд — мой друг. Ты же музыкант, да? Вот представь, что это самая простая гамма. Не думай о высоте, думай о ритме. Они еще немного покатались вместе, иногда перебрасываясь фразами. Тренеры с недоумением косились на этот интернациональный союз, но спортсменам было всё равно. Лёд стирал границы.

***

После тренировки они столкнулись в столовой. Илья выглядел уставшим от бесконечных интервью. Петр, заметив это, кивнул в сторону выхода. Прокручивая в голове, не обещал ли он сегодня кому-то реванш в настольном футболе, Петя рассудил, что отыграется потом. — У меня в комнате тихо. И есть фортепиано. Ну, как фортепиано — электронное пианино в холле этажа, но звук приличный. Хочешь, утащим с кухни пирожные и сбежим от всех? Пётр сам не знал, что руководило им в тот момент. С Ильёй было весело, хоть они давно уже не дети, но вот так вот сбежать от лишних глаз и наесться пирожных с кремом было чем-то азартным и безумно желанным. Глаза Ильи загорелись этой авантюрой. — Ты меня уговорил. Они, как два заговорщика, стащили с общей кухни тарелку пирожных с кремом и, прячась от администраторов, пробрались в комнату Петра. Это был стандартный номер: две кровати, одна стояла скорее, как декорация, стол, шкаф и небольшой балкон с видом на закатное небо. Илья плюхнулся на кровать, закинув ноги на спинку кровати. — Ну и бардак у тебя, — усмехнулся он, кивая на идеально сложенные вещи Петра. — Это порядок, — улыбнулся Петр. — Идём. Они вышли в холл к пианино. Петр сел, пробежался пальцами по клавишам. Полилась мелодия Бетховена. Негромкая, грустная и очень чистая. Илья сидел рядом на подоконнике, жевал пирожное и слушал, глядя на то, как оранжевое солнце плавится за окном. — Знаешь, о чём я мечтаю? — тихо спросил Илья, когда музыка стихла. — О чём? — Иногда хочется, чтобы всё это — спорт, давление, ожидания, просто исчезло. Чтобы можно было пойти и съесть пирожное, не думая о калориях, или поспать, не думая о завтрашнем прокате. Ты чувствуешь то же самое? Петр кивнул, подходя к нему и опираясь плечом о косяк балконной двери. — Чувствую. Особенно здесь. Но мы сами выбрали этот путь. Осталось доделать дело. Они смотрели на закат, который красил Олимпийскую деревню в розовый. Им было хорошо и спокойно вдвоем. Разошлись уже под самую ночь. Всё же нужно было выспаться. День соревнований пролетел как одно мгновение. Петр откатал свою программу чисто, идеально, оставив на льду кусочек своей души. Он был доволен. Родина могла гордиться им и они гордились, он это знал, даже если и не слышал. Но мысли его были не о себе. Он знал, что Илья выходит позже, в последней разминке. Пробравшись в коридоры раздевалок, Петр искал друга. Да, наверное, именно так он теперь мог назвать Илью. Он нашёл его сидящим на скамейке в углу, уже в костюме. Илья был бледен, как полотно. Он смотрел в одну точку, и его трясло. — Илья, — тихо позвал Петр, присаживаясь рядом. — Эй, ты как? Всё будет хорошо. Ты готов, ты ведь сильнейший здесь. Соберись и сделай это, как умеешь, ноги помнят. Илья поднял на него глаза. В них стоял неподдельный ужас. — Петь... я не могу. Я не чувствую ног. На меня смотрит мир. Родители, вся Америка. Я не имею права ошибиться. Но почему-то кажется, что сейчас я именно это и сделаю. — Ты имеешь право быть человеком, — твёрдо сказал Петр, сжимая его ледяную ладонь. — Просто выйди и катайся в удовольствие. Помни, лёд — твой друг. Илья вышел на лёд. Пётр остался в раздевалка, наблюдая за ним по экрану. Даже так сердце замирало при каждом заходе на прыжок. Программа началась мощно, но на первом же кваде Илья ушёл в бабочку. Он поехал дальше, но в глазах отразилась паника. Дальше — хуже. Падения сыпались одно за другим, прыжки превращались в двойные, шаги сбивались. В конце программы Илья просто стоял на льду, закрыв лицо руками, а по щекам текли слёзы. Ноги Илью всё же подвели. Петр сжал кулаки так, что побелели костяшки. Ему потребовалась вся его выдержка, чтобы не побежать через весь лёд к Илье. Он знал какого это, он как никто другой мог понять его сейчас. Но камеры следили за каждым движением раздавленного чемпиона. Нельзя. Не когда все смотрят.

***

Вечер тянулся бесконечно. Петр сидел в своей комнате, не включая свет, и смотрел на огни деревни. Телефон разрывался от сообщений, но он не отвечал. Ему было всё равно на поздравления, на поддержку и на посты о несправедливом судействе. Он ждал. Стук в дверь раздался около часа ночи. Петя вскочил с кровати, сиюминутно отворяя её. На пороге стоял Илья. Красные глаза, опухшее лицо, спортивный костюм наизнанку. — Можно? — голос сел полностью. Петр молча посторонился, впуская его. Как только дверь закрылась, Илья рухнул на него, уткнувшись лицом в плечо. Он не рыдал громко, он просто трясся в беззвучных судорогах. Видимо, голос он уже сорвал. — Я ничтожество. — глухо донеслось из-под руки Петра. — Вся страна видела этот позор. Мама, папа, тренеры, столько лет работы. Я опозорил их всех. На меня ставили, в меня верили, а я? Я сломался. Я просто сломался. Петр молча гладил его по спине. Он не говорил банальностей и пустых утешений. Он понимал — для Ильи это была катастрофа вселенского масштаба. — Я слышал, что ты говорил перед стартом — прошептал Петр. — Про желание, чтобы всё исчезло. Сейчас оно исчезло. Всё, что было снаружи — флаги, ожидания, надежды — их нет. Остался только ты. И это самое страшное, что могло случиться. Но это не значит, что ты ничтожество. Это значит, что ты живой. Илья поднял заплаканное лицо. — А если я больше не смогу? Если я испугаюсь снова, и не смогу прыгать и побеждать, как раньше? — Сможешь. — Петр встретил его взгляд. — Потому что завтра тебе будет больно. Послезавтра ещё больнее. А потом ты выйдешь на лёд, просто чтобы покататься, и вспомнишь, за что ты его любишь. Я рядом. Даже если мы из разных стран и завтра снова станем соперниками. Это не мешает нам быть друзьями. Они долго говорили. Илья выплескивал всё: давление со стороны отца, груз короны «Бога квадов», панические атаки перед стартами. Петр слушал, изредка вставляя свои фразы. Ночь сгустилась за окном. Илья так и остался с ним. Они лежали на узкой олимпийской кровати, обнявшись, как два мальчишки, которые боятся темноты. Петр чувствовал, как дыхание Ильи становится ровнее, как напряжение уходит из его мышц. В тишине, когда Илья уже почти спал, Петр тихо прошептал в темноту. — Ты не ничтожество. Ты лучшее, что случалось со мной на этих Играх. Спи. Илья, кажется, уже не слышал. Но его рука, лежащая на груди Петра, чуть крепче сжала его футболку.