Часть 1. Ответь, для чего мне жить?
16 февраля 2026 г., 17:07
Et si tu n'existais pas,
Dis-moi pourquoi j'existerais.
Pour traîner dans un monde sans toi,
Sans espoir et sans regrets.
Если б не было тебя, Ответь мне, для чего мне жить. Без надежд, без потерь, без тебя, Без любви во мгле бродить.***
Рождение юного господина считалось предзнаменованием благословения. В день, когда его впервые вынесли к свету, над Босфором стоял тихий, ровный дождь, будто бы сами небеса омывали землю в честь появления на свет долгожданного наследника. В эту дождливую ночь тишину холодных стен дворца прервали крики главной наложницы падишаха. Супруга наконец была готова вывести из собственного чрева благословенное дитя султана. Во дворце еще не смолкли последние голоса, поскольку совсем недавно началось постное время, когда держащие пост мусульмане трапезничали лишь после захода солнца. Роды наложницы были тяжелыми — та истошно кричала, пока ребенок с трудом выходил из неё, глотая околоплодные воды. Вокруг неё суетилось множество слуг: повитухи, калфа и служанки, пытающиеся помочь своей госпоже. Лик барышни словно озарился, когда повитуха с трудом вытащила младенца из утробы и радостно воскликнула "Шехзаде!" Новорожденное дите осторожно обтерли влажными тряпками, после чего пожаловал и сам султан, что без особого трепета дожидался вестей от дежурившего рядом с покоями евнуха. Урожденный первым наследник получил имя "Фейзи", что в переводе с арабского обозначает благодатный, преисполненный милости. Шехзаде появился на свет в Ночь Могущества — Лейлят аль-Кадр. Событие, приходящуюся на двадцать седьмую ночь священного Рамадана. Эта была ночь, когда Всевышний ниспосылал священный Коран, в это время решается судьба каждого человека на год вперед. Во дворце поговаривали, что появление на свет в священную ночь делает ребенка «меченым избранностью». Считалось, что такой сын будет султаном или великим правителем. Мальчик отличился с самого выхода из материнской утробы: едва повитуха подняла ребенка, тот не закричал подобно остальным младенцам, а просто тихо лежал. Женщины испугались, подумав о том, что дитя родилось мертвым, но затем он глубоко вздохнул и начал не шумно кряхтеть. Это молчаливое рождение посчитали знаком свыше, что наследнику уготована судьба мудрого покровителя наук и искусств, а не бесстрашного полководца. Первые три года своей жизни мальчишка рос под неусыпным вниманием гарема. Его мать, ныне главная супруга султана, была женщиной сильной, гордой, но очень ласковой с сыном. Она лично отбирала для него нянек и следила, чтобы возле мальчика не произносили грубостей. В покоях шехзаде всегда пахло розовой водой, янтарем и едва уловимым ароматом шафрана. Каждое утро над колыбелью читали суры из Корана, а вечером служанка пела колыбельные о великих подвигах. Он рос тихим ребенком: не плакал, не боялся грома и не требовал внимания. Шехзаде часами слушал сказки матери, словно и вправду вникал в происходящее. Падишах всегда держал сына с некоторой отстраненностью, не особо довольный самим фактом, что у него есть нежеланный наследник. С ранних лет Фейзи, несмотря на приложенные усилия, больше предпочитал игры со сверстниками, нежели чтение аятов и стихов персидских поэтов. Он рано научился говорить, потому к четырем годам, времени начала учебы, наследник уже умел говорить целыми предложениями. Его первыми учителями стали мулла Хамза и строгий евнух Али-ага. С раннего утра в покоях читали суры, а писчие трости царапали бумагу. Мальчик был на редкость усердным, он мог часами заучивать по памяти целые отрывки. Слуги постоянно замечали, что после активных игр со сверстниками, когда они все вместе бегали по дворцовому саду, Фейзи занимался чтением в тени раскинувшейся кроны деревьев, не желая расстраивать мать. Он был достаточно активным и любящим общение мальчиком. Говорил мягко, но ясно, никогда не повышая голос. Во время споров других шехзаде, однако, молча удалялся, из-за чего его еще более уважали. Этой чертой он особенно полюбился своей матушке, ибо он умел смотреть и вникать в происходящее, а не просто слушать. Женщина помогала ему понимать чужие чувства и дворцовые интриги. Фейзи неизменно встречал её почтительным поклоном, а уходя, целовал её руку в знак почтения. К двенадцатому году пребывания в этом бренном мере он многое освоил: основы каллиграфии, практически наизусть Коран, немного астрономии и геометрии. Но, важнее всего, мальчик знал о чувстве меры — шехзаде никогда не стремился быть в центре внимания, и именно этим располагал к себе окружающих. Султанша стала для сына духовным ориентиром — тем, кто читал ему стихи в саду, рассказывал о добродетели, о долге, о смирении, о грехе гордости. Благодаря драгоценной матушке он научился никогда не позволять себе делать другим насмешек, относиться к младшим с заботой, к старшим — с уважением. На его десятилетие же во дворце устроили тихое торжество. Мулла прочел дуа, мать подарила ему перо из чистого серебра, а дядюшка по отцовской линии вручил свиток с надписью «Пусть твой ум будет светом, когда померкнут факелы других». С первыми лучами солнца, когда над Босфором тянулся легкий туман, а на садовых тюльпанах, маках и анемонах блестели хрустальные капельки розы, в покоях шехзаде раздавались тихие звуки — шелест одеяний служанок, приглушенные голоса стражников и журчание воды в хаммамах. Юный наследник уже не спал. Он сидел у открытого окна, сложив ладони на коленях, молча наблюдая за движением солнца. Фейзи шептал молитву, впервые почувствовав не детское, а настоящее одиночество власти. Его опочивальня была строгой и опрятной, хотя некоторые излишества, привнесенные матерью там были: резная кровать, несколько ковров и низкий стол с принадлежностями для учебы: сложенными свитками, чернильницей и пером. Также рядом стояли кувшин с водой и чаша из яшмы. В комнате появился старый евнух, Халиль, один из верных соратников его матери. Он почтительно склонил голову и негромким голосом напомнил об утреннем омовении. Фейзи, не поднимая взгляда, ответил со свойственным ему достоинством: "Я готов, ага". После чего подошел к умывальному столику, умыл лицо прохладной водой и вытерся льняной тканью. Затем шехзаде надел легкое одеяние из тонкого хлопка, поверх которого служанка накинула синий кафтан. Его волосы, ещё влажные после утреннего омовения, слегка завивались на висках, и свет ложился на на них золотыми бликами. Через какое-то время в покои зашел наставник — ученый мулла Шахи-эфенди, высокий, худой мужчина с мягкими глазами и аккуратной бородой. Он поклонился юноше, придерживая руками свитки, и напомнил о сегодняшних планах: "Мир тебе, шехзаде. Сегодня мы продолжим чтение из «Гулистана» Саади и выучим аяты, что ты вчера прочел". — Мир тебе, учитель, — спокойно ответил Фейзи, садясь за низкий столик в привычной позе: положив колени поверх книги. Чтение шло неторопливо, голос мальчика был тих, но ровен, а взгляд сосредоточен. Он четко читал арабские строки без запинок, время от времени останавливаясь, чтобы уточнить смысл непонятных выражений. После чтения они перешли к письму, юноша взял в руку перо, окунул его в чернила и начал выводить строки на тонком пергаменте. Его почерк был весьма ровным и строгим для ребенка. За окном звенели голоса птиц, и солнце уже полностью озарило купол дворца. В это время из сада донесся аромат свежеубранных фиников и хлеба — в соседних покоях готовились к трапезе. Когда раздался звук открывающихся дверей, шехзаде повернулся взглянуть на зашедшего. Им оказался евнух, сообщивший о том, что его валиде ожидает шехзаде в саду. Направившись вместе с ним, наследник легкой поступью ступал по извилистым дворцовым дорожкам. При виде матушки и сопровождавшего её простого слуги Турана лицо мальчика просияло легкой улыбкой. Он сразу подошел и, как учили, почтительно склонился, чтобы поцеловать её руку. Госпожа заботливо провела ладонью по его волосам — это воспоминание надолго запечатлелось в памяти Фейзи. *** Влажный воздух, оседавший в легких приятной тяжестью, хранил остаточное дыхание ночных садов и аромат цветущих миндальных деревьев и зарослей жасмина. Звезды ещё не окончательно потускнели — белые точки висели над землей, словно крошечные жемчужины на черном полотне. Вдалеке, где горизонт постепенно сходился с землей, начинало угадываться мерцание зари — едва заметная золотистая пыль, рассеивающая мглу ночи. Где-то в садах перекликались между собой соловьи, и их густая песнь заполняла лесное пространство. Иссохшие ветви виноградников, пережившие зиму, давно пустили зелёные побеги. В воздухе стоял насыщенный летний запах влажной травы — то был аромат жизни, возвращающейся в долину после долгой ночи. Залив Золотой Рог отражал своей поверхностью бесчисленные звезды, с восходом начав приобретать оттенки стали. Над водой стоял густой туман, подобно растекшемуся во все стороны молоку. В нём едва угадывались одинокиефигуры рыбаков, спустившихся к реке задолго до рассвета. Их лодки, вытесанные из темного дерева, покачивались на тихой воде. Первым просыпался город. Стамбул, раскинувшийся на склонах, словно живой, медленно приходил в движение. На крыше дворца начали покачиваться флаги от утреннего ветра, заставляя звенеть бронзовые подвески. Из узких улочек то и дело появлялись люди — ремесленники, торговцы, женщины с кувшинами. Каменные мостовые хранили остаточную ночную прохладу, а тонкая наледь на камнях мерцала в утреннем свете. В домах зажигались первые огни. Воздух наполнился запахом свежеиспеченного в глиняных стенках хлеба. Из других домов пахло пряным молоком, а на окраинах пекли халву в медной посуде. Первыми в мечетях поднимались ученики — они раскладывали ковры, чистили лампы и подготавливали книги для чтения. Вскоре густой голос муэдзина пронзил гулкой стрелой пространство. Протяжный призыв к утренней молитве прошел по городу, растаяв в туманных окраинах. Лишь в этот момент бывший Константинополь окончательно пробудился от долгого ночного сна. Первый луч солнца коснулся купола мечети, а на рынке начали распахивать лавки. Торговцы из Востока привозили с собой разнообразные ткани, керамику, сушеные фрукты и специи: корицу, кумин и гвоздику. Из окраин базара тянуло кислым винным уксусом и свежей водой. Мальчишки бегали по рынку, разнося хлеб и кувшины для господ, а слуги из дворца уже спускались к площади за покупками. Улицы отличались своим узким и кривым строением, что позволяло ручьям стекать по ним после ночного дождя. Вдоль стен пробивались травы, а в трещинах камней блестели капли росы. Из ворот выехала кавалькада — стражники, сменяющие караул у дворца шехзаде. Доспехи позвякивали от движений, а лошади фыркали, оставляя следы на размокшей земле. Во дворце свет уже отражался в мозаичных окнах. Белый камень постепенно приобретал привычную живость в лучах, а евнухи смывали с него пыль. Струи фонтанов взлетали ввысь одна за другой, издавая тихое успокаивающее шипение. Садовники с самого рассвета трудились над дворцовыми клумбами. Они поливали и рыхлили землю, а молодые мальчики собирали отцветшие бутоны, дабы те не мешали новым. В верхних садах, ближе к террасе, сидели женщины из гарема. Здесь присутствовали фаворитки, рабыни и служанки, готовящие утренние угощения для господина. Воздух был наполнен ароматом жасмина, меда и свежего молока. Из города поднимались звуки жизни простого люда, к коим относились звон кузнечных молотов, крики торговцев и лай собак. На окраинах играли дети, смеясь громче разговоров взрослых. Солнце поднялось ещё выше, и звезды окончательно исчезли, оставив на небосводе лишь серебристые облака, похожие на струи дыма. В дворцовом саду царила тишина, нарушаемая звуками воды в фонтане и редким шелестом одеяний слуг. Воздух был пропитан ароматом мускуса, сандалового дерева и розовой воды, а по каменной дорожке шла главная супруга правителя, практически ленивым жестом закрывающая бьющие в глаза лучи света. Её рука мягко пригладила такую же черную, как у неё самой, шевелюру мальчика, тепло спрашивая про его готовность к сегодняшнему дню. Кивнув, Фейзи поравнялся с ней, подстраиваясь под неторопливую материнскую поступь. — Готов, валиде.. От отца-повелителя не было никаких известий? Мальчик намекал не на что иное, как неоспоримое принятие воли могущественного, но крайне строгого и в достаточной мере жестокого падишаха, кем слыл господин за время своего правления. Если Всевышний позволит, а султан того пожелает, то шехзаде проведут обрезание, после чего разнесут весть по во всей столице. Фейзи, часто раздумывая на эту тему, считал себя достаточно взрослым, чтобы отец мог проявить к нему подобную милость. Женщина замедлилась, тем же неторопливым жестом разворачивая корпус к драгоценному наследнику. Фейзи был для неё опорой, последней надеждой, если всё рухнет шехзаде был спасательным жилетом для женщины в этом неспокойном океане страстей гарема, наполненном всевозможными интригами и драмами. В месте, где человеческая жизнь настолько ничтожна, что стоит не больше крупицы в безграничных насыпях пустынного песка. Наложницы были подобны каплям в море, что ничего не значат по отдельности, но вместе образуют целый водоем, сметающий перед собой все обусловленные рамки. Фейзи, с самого раннего детства приученный матерью к незыблемому чувству собственного достоинства и мысли, что близкие важнее всего на свете, мог быть безжалостным. Абсолютно точно мог. Юный наследник мог без задних мыслей идти на жертвы ради своей матери, ради наставника Левента и… ради него. Ради прекраснейшего из всех существующих людей во всем гареме, Турана. Мальчик была подобран его матерью несколько лет назад, и, став вхожим в свиту матери Фейзи, познакомился с наследником. Между ними не было той любви с первого взгляда, о которой пишут в романах, и не было безудержной страсти из произведений того же рода. Но между ними завязались достаточно, как казалось Фейзи, крепкие отношения, построенные на стабильности и доверии друг к другу. Шехзаде, питая к юноше лишь высокие, исполненные благородства и юношеской наивности чувства, считал физическую близость делом поистине взрослым, слишком недоступном и грязном для него. Гарем — вынужденная мера, это обитель для сладострастников и грешников, кому нет входа в благословенный рай. Сам наследник, явно скрывая это, не питал особых чувств к женщинам, но и Туран был редким исключением, ибо к нему юноша чувствовал исключительно платоническую любовь, не признавая ничего более этого. Младой господин, ненадолго задумавшись, не услышал слов матери, потому сделал самый благочестивый вид, на который был способен. Он медленно кивнул, тихо произнеся короткое: — Валиде, — парень, получив от матери символическое дозволение продолжить свой путь, мягко кивнул. Его черная шевелюра слегка растрепалась от необычно сильных порывов ветра в этот день, из-за чего наследник тщетно слегка потряхивал головой, убирая с лица мешающие прядки. После наследник услышал из материнских уст имя парня, к которому он в последнее время проявлял излишнюю благосклонность, явно не прошедшую мимо внимания наблюдательной матери. Матушка контролировала даже это, не позволяя сыну сделать и шага без пристального надзора… Эта ситуация была в некотором роде комичной, напоминая не слишком тщательно продуманную сценку, где Фейзи был лишь второстепенным героем. Его отец-повелитель, подле ног которого находился весь мир, не мог усмирить горящее сердце нелюбимой, практически до боли опостылевшей супруги, навязанной ему ещё до начала его правления. Их наследник, плод общей, хоть и уже давно потухшей кратковременной любви, лишь молчаливо наблюдал за ними, невольно становясь в этом спектакле декорацией. Инструментом отца, не проявлявшего к сыну особого внимания, но требующего безупречного поведения и образцовой учебы. Опорой матери, чья дальнейшая судьба зависела целиком и полностью от его решений. Декорацией потому, что не имел права иметь собственный выбор. Его решения, даже принятые непосредственно самим наследником, всегда принимались с оглядкой на её советы. Женщина неизбежно влияла на него во всех сферах жизни, также заключая шехзаде в клетку подобно отцу. Поистине прекрасную, обшитую бархатом и сплавленную из золота клетку, что всё ещё заставляла его чувствовать себя пленником. С этими сложными, давящими на душу мыслями, мальчишка и сам не заметил того, как вежливо попрощался с матушкой, сделав это практически механически. Скованной поступью удаляясь от праздно шествующей госпожи, Фейзи ощутил непривычную тяжесть на душе. В мыслях творилась полная неразбериха, а разум наполнился множеством сомнений. Однако на его лице, привычно бесстрастном и будто отрешенном от этого бренного мира, не проявилось этих эмоций. Лишь позже юноша узнал о происходящем от евнуха, привычно доносившего главному наследнику последние вести. Матушка ужинает с отцом, а Фейзи… Фейзи вдруг почувствовал тяготящее душу чувство тотального одиночества в этом огромном дворце. Он, едва справляясь с собственными эмоциями, направился к единственно близкому человеку во всём Стамбуле. Наставнику, воспитывающему шехзаде с ранних лет, близкому соратнику падишаха, его правой руке. Так Фейзи и оказался в покоях Левента, о чем слуги незамедлительно передали ему самому, хранителю покоев султана. Когда дверь сравнительно небольших покоев приоткрылась, явив собой слегка удивленный и в то же время встревоженный внезапным визитом лик, шехзаде поднялся с небольшого диванчика. Он оказался перед внимательным взором мужчины, словно распластанным под его проницательностью и анализом, во многом превосходящими долгие раздумья юноши, из которых тот выводил не слишком утешительные для себя выводы. Монгол выразил свое удивление столь спонтанным визитом юного наследника, сидевшего напротив и с едва заметным беспокойством всматривающегося в давно отпечатанные в памяти черты. Заметив мягкую усмешку, придающую ему сил даже в такие сложные времена, как сейчас, Фейзи словно не мог сдвинуться с места. В горле встал невидимый ком, не дающий произнести ни единого слова в своё оправдание. Хранитель покоев, прикрыв за собой дверь и поинтересовавшись причиной его прихода, направился в его сторону. Но в глазах юноши это выглядело поистине страшной угрозой. Угрозой не физического наказания за греховность и ошибки прошлого, а угрозой разоблачения. Того, чего шехзаде не возжелал бы даже при страхе смертной казни… Он то и дело старался увести свои мысли в иное русло, заостряя внимание на мелких деталях. Столь притягательно перекатывающийся кадык, когда мужчина желал утолить жажду. Кадык, манящий Фейзи прикоснуться к себе. И это пугало мальчика ещё больше. То, что он не мог себя контролировать. Мысли, исполненные мирской грязью, лезли в его голову, словно стягивая его с невидимого пьедестала прямо в глубокую топь, где ему предстояло тонуть всю свою оставшуюся жизнь. Обитель греха и разврата. Слова, нечаянно выброшенные Фейзи, были похожи на крик умирающего во время агонии. Они были лишены связности, но показывали невероятное доверие и обнаженность юноши перед Левентом. Его слова были просьбой остаться хоть на минуту рядом, не дать шехзаде исчезнуть, удержать его рядом… — Я… Я… Учитель, прошу… Фейзи внезапно смутился столь близкого жеста, каким считал это прикосновение. Дарящему тепло, столь желаемое и притягательное для юноши, но одновременно обжигающее его, не умеющего принимать. За долгие годы мальчик, выросший в напряженной гаремной среде, научился лишь опираться на самого себя, надеясь лишь на свой ум и смекалку. Он растерялся, когда к нему с такой заботой прикоснулся фактически чужой мужчина, что, несмотря на всё, дал ему достойное воспитание и на протяжении стольких лет был рядом. Фейзи услышал слова Левента о том, что он может помочь ему, словно сквозь толщу воды. Его глаза застилала пелена эмоций, а разум сковывали пульсирующие тиски. Видимое спокойствие мужчины в какой-то мере успокаивало наследника, ненадолго помогая ему приходить в себя, чтобы замедлить сбившееся дыхание. Фейзи, заметив явное волнение со стороны проникшегося его состоянием наставника, с некоторой осторожностью заключил его в робкие объятия, скрывая своё лицо, искаженное эмоциями, в сгибе его шеи. Шехзаде тихо произнёс лишь одну фразу, преисполненную всеми теми надеждами и той горечью, которую он хлебнул за столь недолгий промежуток жизни. Юношеский голос подрагивал от переизбытка ощущений, а руки, словно не находя себе места, блуждали по его спине в неуверенных объятиях. Фейзи дрожал подобно осиновому листу на промозглом осеннем ветру, но его губы мягко, но настойчиво нашли чужие, заткнув последовавшую за символической просьбой речь наставника. — Вы поможете мне, учитель? Для наставника Фейзи, даже будь он седовласым стариком, всегда оставался маленьким мальчиком. Не меняло ситуации и то, что наследнику уже минуло нее более, чем пятнадцать лет и он уже был вполне самостоятельным юношей в полном расцвете своих сил. Но более шехзаде удивился, когда его робкая инициатива нашла отклик и, немного погодя, перешла к активному и вполне способного вести мужчине, с пылом прижавшего ученика к твердой стене. Чувствуя затылком преграду, что сейчас стала некой опорой для младого господина, он был в полном беспорядке. Одежда слегка помялась от интенсивных любовных игрищ, а в душе царил раздрай. Их губы вновь нашли друг друга, сливаясь в беспорядочном танце, наполненном безудержной практически юношеской страстью. Левент отпрянул от ученика первым, склоняясь над его шеей с едва заметным придыханием. Фейзи фактически оставался всё тем же наивным и неопытным девственником, который так и не испробовал вкуса женщин в столь позднем возрасте, отослав несколько недель тому назад единственную присланную матерью наложницу. Тело парня слегка подрагивало от контраста горячего дыхания наставника и прохладного воздуха, казалось, замершего в это мгновенье. Между ними витала странная и, безусловно, напряженная атмосфера. Сердце Фейзи бешено стучало в грудной клетке, отдаваясь своим биением громкой пульсацией в висках. Сейчас мужчина, стоящий напротив, не напоминал ему ни один из прежних образов — он не был похож ни на отстраненного отца, ни на любящую мать, ни на покорную наложницу. Это было во всех смыслах ново для юноши, которого вновь притянул к себе монгол властным жестом, исполненной той мужественности, которая так в свое время понравилась шехзаде. Произнеся лишь одну фразу с намеком на то, что Фейзи решил «обременить» грехом и его, Левент заставил парня стремительно покрыться румянцем. Его щеки горели от стыда, пока наглый и изворотливый в словах монгола с усмешкой рассматривал открывшуюся перед собой картину. Слегка отвернувшись, насколько ему позволяло положение, наследник с вызовом произнёс… — Учитель, это всё, на что вы способны? Наследник замер, услышав ничего хорошего не предвещающий смешок со стороны мужчины. Торопливо обернувшись, он увидел лишь то, как Левент с завидным спокойствием удаляется вглубь покоев, бесстыдно разоблачаясь до самых нижних одеяний из рубахи и штанов. Аккуратно выглаженный кафтан, ещё некоторое время назад надетый на нём, теперь лежит вне поля зрения парня. Левент же, нисколько не смущенный сложившейся ситуацией и в некоторой мере наслаждающийся подобным раскладом, расслабленно располагается на диванчике. Он, вероятно, намеревался таким образом поставить юношу в неловкое положение. Заставить нерадивого мальчишку, нарушающего правила, чувствовать вину и стыд за свою назойливость. Но Фейзи был намного более хитрым и менее невинным мальчиком, чем мог себе представить Левент — юноша в ответ со свойственной ему медлительностью подошел к графину, без предисловий выливая на свой расшитый кафтан воду. Ибо если таковы были правила в этой игре, то он принимал их, позволяя наставнику творить всё, что ему вздумается. В какой-то мере это выглядело забавно — взрослый мужчина пытался двусмысленными намёками смутить юного парнишку, разоблачившись, но потерпел неудачу. Шехзаде быстрыми, практически размашистыми движениями расстегивает кафтан, сбрасывая его бесформенной кучей возле того же низкого столика с графином. Его поступь без грамма той прежней скованности напоминала молодого оленя, стремительно скачущего в сторону оголодавшего волка. Прекрасное животное с длинной шеей и россыпью белых веснушек, опасливо реагирующее на шорохи вокруг, но не заметившее хищника. Возможно, так и было. Но сейчас Фейзи не винил ни себя, ни наставника. Его здравомыслие перекрыла плотная пелена всей той страстной порывистости, что он годами скрывал. Его тонкий стан без единого шрама представлял собой совершенно обычное, лишь немного худое и достаточно подтянутое тело юноши, ведущего довольно аскетичный образ жизни. Его руки коснулись чужих коленей, когда тело слегка прогнулось в пояснице, практически устраиваясь подле ног могущественного господина. Уголки губ замерли в мягком, незаметном жесте удовлетворенности. Монгол был удивительно стойким, чего не мог не заметить наследник. Левент, сохраняя всё ту же ухмылку, совершал совершенно бесстыдные действия. Фейзи же, словно невольно подстраиваясь, постепенно плавился в его руках, отдаваясь воле случая. Он, не колеблясь, прильнул к протянутой властным жестом руке, ластясь подобно котенку. Уже большому, но до сих пор несмышленому котенку, не отводящему свои внимательные глазки от сидящего перед ним мужчины. Наставника, подарившего ему столько любви и заботы, о которых он и мечтать не мог. Человека, что воспитал в нём ту добродетель, выражавшуюся в милосердии, аскетичности и прежнем отречении от греховности. Но и сам учитель оказался не так уж и прост. Поддавшись чарам ученика, хоть и с некоторой неохотой, сейчас он вновь касался его. Рассматривая сидящего у его ног шехзаде, наставник, вероятно, не мог не чувствовать удовлетворения от пьянящего чувства власти над этим человеком. Парень покорно следовал его речам подобно искренне верующему монаху, для которого слова его умирающего монастырского старца — это каноны, определяющие всю его дальнейшую жизнь. Лицезрев столь явный, абсолютно прямолинейный жест, Фейзи без колебаний поднялся и устроился на его коленях, с видимой надеждой ожидая продолжения фразы. Атмосфера между ними накалялась, грозясь обжечь и опытного мужчину, и неумелого юношу, что слепо погрязли в этом грехе. Но волновало ли их сейчас это? Определенно нет, ибо в голове Фейзи не находилось ни одной связной мысли, способной описать ощущения от происходящего в этих покоях. Он чувствовал лишь распирающую изнутри эйфорию от этих новых, совершенно незнакомых ему прежде прикосновений и двусмысленных намеков учителя. Его руки, дрожащие от нетерпения, цеплялись за чужие, словно пытаясь найти в наставнике стабильную опору. Левент, словно чувствуя чужое беспокойство из-за слишком долгого перерыва в ласках, вновь утянул юношу в долгий поцелуй. Поцелуй, исполненный страстью и долгое время подавляемым желанием. Греховной близостью, которой в данный момент они упивались, не ведая границ и норм. Ведомый мужчиной Фейзи переместил руки на крепкие плечи, практически наваливаясь на наставника, однако не ожидал того, что монгол достаточно резким движением перевернет его, вдавив тонкий стан в матрац. Аккуратные пальцы на мгновение застывшего в немом удивлении юноши, потеряли единственную точку опору. Они, не находя за что захватиться, в трепетном беспокойстве сминали персидские ткани, коими была устлана постель в покоях господина. Чужой язык беззастенчиво действовал внутри, наполняя ротовую полость обилием вязкой жидкости. Отстранившись, мужчина спустя несколько мгновений, казавшиеся без его тепла мучительно долгими и одинокими, вновь прижался к белоснежной коже. Юноша, едва не теряя голову от нахлынувшего удовольствия, чувствовал каждый влажный след чужих губ на своей груди. Чувствовал горячее дыхание, опаляющее до чертиков чувствительную кожу, и казавшиеся неимоверно нежными и до боли желанными прикосновения его рук. Внезапно ощутив на оголенной коже легкий ветерок, Фейзи приоткрыл глаза. Мужчина выглядел необычно. Настолько притягательным и чарующим был его вид, что юноша не мог здраво мыслить в тот момент. Его бедную, уже осыпанную поцелуями грудь вновь терзал ненасытный язык и острые зубы, оставляющие после себя наливающиеся красным следы. Не замечая собственных стонов и тихих вздохов после достаточно сильных укусов, после которых было особенно приятно, шехзаде выгибался навстречу разгоряченному мужскому телу, позволяя наставнику делать всё, что ему заблагорассудится. Ощущая непривычно твердое нечто возле потайного места, о котором прежде юноша и думать-то не думал, Фейзи вдруг, неожиданно даже для себя, напрягся. Его дымка похоти, движимая желанием ощутить новизну страстной близости с кем-либо, слегка рассеялась, явив ему истинную ситуацию. Чтобы выкрутиться из сложившихся обстоятельств, парень и сам не заметил того, как зацепил рукой баночку. Не сразу поняв содержимое, он пришел в себя лишь после того, как до него дошло, что это было мазью для заживления ран. Подобными однажды пользовался и сам шехзаде, когда поранился на тренировке, сильно упав на камни и разодрав спину. Мужские пальцы зачерпнули немного содержимого, тратя некоторое время на разработку тугого отверстия не менее тугого юноши, с совершенно разбитым и беззащитным видом наблюдающего за этим. Измученный ожиданием и видом того, как чужие пальцы вновь и вновь скрываются внутри его тела, Фейзи неловко, но со свойственной ему решимостью принял твердую головку в себя. Следующие движения внутрь, медленные и поступательные, совершал уже сам Левент, теряясь от слишком узкого пространства. Фейзи, хмурясь от непривычности подобного, приподнялся. Он обвил руками мужскую шею, скрывая исказившееся прежде скрытыми эмоциями лицо в сгибе его шеи, оставляя после каждого толчка стремительно краснеющие следы своих зубов на чужих плечах.
