Часть 2. Без надежд, без потерь, без тебя,
19 марта 2026 г., 17:17
Et si tu n'existais pas,
J'essaierais d'inventer l'amour,
Comme un peintre qui voit sous ses doigts
Naître les couleurs du jour.
Et qui n'en revient pas.
Если б не было тебя, Придумал бы себе любовь, Как художник, чья кисть вновь и вновь, Являет к жизни краски дня, Он сам не знает, как...***
Над долиной Эгейских гор ночь неторопливо сходила, словно не желала уступать место новому дню. Влажный воздух, оседавший в легких приятной тяжестью, хранил остаточное дыхание ночных садов и аромат цветущих миндальных деревьев и зарослей жасмина. Звезды ещё не окончательно потускнели — белые точки висели над землей, словно крошечные жемчужины на черном полотне. Вдалеке, где горизонт постепенно сходился с землей, начинало угадываться мерцание зари — едва заметная золотистая пыль, рассеивающая мглу ночи. Где-то в садах перекликались между собой соловьи, и их густая песнь заполняла лесное пространство. Иссохшие ветви виноградников, пережившие зиму, давно пустили зелёные побеги. В воздухе стоял запах влажной травы — аромат жизни, возвращающейся в долину после долгой ночи. Река Герми, лениво вьющаяся между холмами, отражала своей поверхностью бесчисленные звезды, с восходом начав приобретать оттенки стали. Над водой стоял густой туман, подобно растекшемуся во все стороны молоку. В нём едва угадывались одинокие фигуры рыбаков, спустившихся к реке задолго до рассвета. Их лодки, вытесанные из темного дерева, покачивались на тихой воде. Первым просыпался город. Маниса, раскинувшаяся на склонах, словно живая, медленно приходила в движение. На крыше дворца начали покачиваться флаги от раннего ветра, заставляя звенеть бронзовые подвески. Из узких улочек то и дело появлялись люди — ремесленники, торговцы, женщины с кувшинами. Каменные мостовые хранили остаточную ночную прохладу, а тонкая наледь на камнях мерцала в утреннем свете. В домах зажигались первые огни. Воздух наполнился запахом свежеиспеченного в глиняных стенках хлеба. Из других домов пахло пряным молоком, а на окраинах пекли халву в медной посуде. Первыми в мечетях поднимались ученики — они раскладывали ковры, чистили лампы и подготавливали книги для чтения. Вскоре густой голос муэдзина, пронзил гулкой стрелой пространство. Протяжный призыв к утренней молитве прошел по городу, растаяв в туманных окраинах. Лишь в этот момент Сарухан окончательно пробудился от долгого ночного сна. Первый луч солнца коснулся купола мечети, а на рынке начали распахивать лавки. Торговцы из Востока привозили с собой разнообразные ткани, керамику, сушеные фрукты и специи — корицу, кумин и гвоздику. Из окраин базара тянуло кислым винным уксусом и свежей водой. Мальчишки бегали по рынку, разнося хлеб и кувшины для господ, а слуги из дворца уже спускались к площади за покупками. Улицы отличались своим узким и кривым строением — по ним стекали ручьи после ночного дождя. Вдоль стен пробивались травы, а в трещинах камней блестели капли росы. Из ворот выехала кавалькада — стражники, сменяющие караул у дворца шехзаде. Доспехи позвякивали от движения, а лошади фыркали, оставляя следы на размокшей земле. Во дворце свет уже отражался в мозаичных окнах. Белый камень постепенно оживал в лучах, а евнухи смывали с него пыль. Струи фонтанов взлетали ввысь одна за другой, издавая тихое шипение. Садовники с самого рассвета трудились над дворцовыми клумбами — они поливали и рыхлили землю, а молодые мальчики собирали отцветшие бутоны, дабы те не мешали новым. В верхних садах, ближе к террасе, сидели женщины из гарема — фаворитки, рабыни и служанки, готовящие утренние угощения для господина. Воздух был наполнен ароматом жасмина, меда и свежего молока. Из города поднимались звуки жизни простого люда — звон кузнечных молотов, крики торговцев и лай собак. На окраинах играли дети, смеясь громче разговоров взрослых. Солнце поднялось ещё выше, и звезды окончательно исчезли, оставив на небосводе лишь серебристые облака, похожие на струи дыма. Во дворце, в покоях шехзаде, царила тишина, нарушаемая звуками воды в фонтане и редким шелестом одеяний слуг. Воздух в опочивальне был пропитан ароматом мускуса, сандалового дерева и розовой воды, которой натирали простыни перед сном. На широкой постели, застеленной белоснежным льном, покоился драгоценнейший наставник. Казалось, что лежащий на простынях подле него Фейзи всего за ночь преобразился. Его приоткрытые очи просияли от надежды, а изящное лико озарила мягкая улыбка, придававшая юноше менее удрученный, чем прежде, вид. Парень, задумавшись о насущном, не застал пробуждения любовника. Его жизнь никогда не была достаточно беззаботна и легка, однако в данный момент его главной задачей было оправдать надежды повелителя и удержать его хрупкое доверие. Ему не хватало присутствия матери, что в Стамбуле часто захаживала к сыну, чтобы спросить об успехах в учебе и поговорить насчет будущего. Образ матушки, возникший в голове при мысли о ней, казался не отстраненной от бренного бытия и насущных дел женщиной, какой он считал прежде, а мягкой и хрупкой, беспокоящейся о своем единственном наследнике. О его свободе и будущем. Рядом с матерью возник образ невысокого мальчика, едва превосходящего пояс стоящей рядом госпожи. Мальчишка обернулся, явив Фейзи отчетливо знакомое лико — его собственное. Женщина, словно утешая сына, ласково погладила того по макушке. Черные волосы, неряшливо торчащие в стороны из-за материнских прикосновений, напоминали юноше о былом. О тех прогулках в саду, где он мог быть просто любопытным мальчишкой, мирно болтающимся рядом с матушкой. Ребенком, естественно желающим получать заботу и внимание, не отпускающим близких и не желающим заниматься нелюбимыми делами. Сейчас же Фейзи официально стал главным наследником, на чьи плечи возлагались большие надежды, некоторые привилегии и, соответственно, соразмерные им обязанности. Одним из обязательств, сакральным долгом перед династией было продолжение рода османов — рождение наследника, чтобы линия престолонаследия не прервалась. Для этого ещё много лет один из правителей ввёл гарем — доселе скрытую от чужих глаз часть дворца, где обитали лишь женщины и евнухи. Фейзи, вырывая из долгих, изнуряющих размышлений, внезапно привел в себя громкий вздох. После позволения войти зашёл один из юных служителей дворца, что на протяжении уже как трех лет пытался преданно услужить господину. Юноша, едва превосходящий самого Фейзи в возрасте, сообщил о том, что слуги подготовили хаммам. Шехзаде же без промедлений направился в купальню, желая скорее смыть с себя накопившуюся за день грязь и ненадолго расслабиться. Фейзи быстро дошел до затопленного хаммама, неторопливыми движениями разоблачаясь. Клубящийся вокруг него горячий пар расслабляет плечи и прочищает голосовые связки. Когда воздух начинает остывать, он быстро вытирается, расчесывает волосы и аккуратно наматывает достаточно скромный для наследника тюрбан. Его чистая одежда привычного темно-синего цвета и аккуратного кроя, подчеркивающего его скромность в делах и ведении быта. После возвращения в опочивальню евнух приносит весть о том, что пожаловала Ёзге хатун — её пропускают, провожая пристальным взглядом. Прежде господин самостоятельно не приглашал наложниц, возлагая данную обязанность на плечи матушки. Госпожа лично отбирала отправленных в его покои девушек, что после проведенной совместной ночи более в его покоях не появлялись. Сейчас же избранницей шехзаде стала юница, присланная самой супругой падишаха — Ёзге обладала самым завидным положением для гаремных сплетниц. Первая часть вечера до самого наступления сумерок была наполнена тихими разговорами обо всем — любимых персидских стихах, философии и увлечениях. После наступила, пожалуй, вторая немаловажная часть — Фейзи, аккуратно уложил деву, наощупь расстегивая платье. Между ними вспыхнула яркая и обжигающая, словно вспышка, страсть — шехзаде позволил себе в этот вечер много вольностей, после чего заснул совсем без сил. Утро же, наступившее по мнению наследника слишком скоро, выдалось на редкость спокойным и умиротворенным. Парень расслаблено наблюдал за тем, как наложница нежится в приятных коже шелках, не желая прерывать её сон. Идиллия продолжается и после девичьего пробуждения, когда она рассеянным взглядом обводит окружение, не замечая поблизости шехзаде. Молодой господин же в это время, поднявшись, быстро совершил малое омовение для утреннего намаза. Омыв лицо, кисти рук, уши, стопы и шею, юноша подготовил молитвенный коврик. Ему претило, когда в покоях было множество мешающихся под ногами слуг. Намного легче было заботиться о себе самостоятельно, нежели терпеть подобные мелочи, выводящие из привычной зоны комфорта, где никого, кроме самых близких, нет. Стараясь не концентрироваться на своих мыслях, а на тихом чтении молитвы, шехзаде освобождал свой разум от вещей, тяготящих душу. Молитва приносила столь желанное чувство облегчения после произошедших в жизни неурядиц, то и дело выбивающих наследника из колеи. После, закончив намаз, парень на некоторое время покинул опочивальню, наскоро ополоснув тело в хаммаме. По окончанию сего дела Фейзи вернулся ровно к тому моменту, когда дева окончательно проснулась. Её взор приобрел привычную сосредоточенность, лишившись остаточной дымки вчерашнего вечера, проведенного вместе в романтичной атмосфере. То была минутная слабость, обусловленная обязательствами продолжения династии османов. Слова "Я люблю", что, вероятно, ожидала услышать барышня, были чужды такому возвышенному и ни в ком не нуждавшемуся человеку, как Фейзи, потому необычно звучали из его уст. Лишь после её ухода, тихо вздохнув, он позволяет себе забыться, вспоминая о наставнике. Один-единственный раз.
