Токийский тигр

      Сезон сливовых дождей в этом году начался на две недели раньше. В кабинете главы «Токё Инвестментс», расположенном на сорок втором этаже недавно выстроенного небоскрёба, было душно.              Какаши сидел за широким столом из тёмного кедра, откинувшись в кресле. Две верхние пуговицы тёмной рубашки расстёгнуты, галстук отсутствовал. Перед ним лежала папка с документами, но он медлил, и не притрагивался к ней уже минут двадцать.              «Токё Инвестментс» была главным и единственным по-настоящему любимым детищем. Компания покупала землю под застройку и возводила небоскрёбы: жилые комплексы, офисные центры, отели. Земля в Токио на вес золота. Иметь с ней дело означало вращаться в кругах политиков, банкиров и городских чиновников. Какаши был в этой среде, как рыба в воде.              На бумаге всё было безупречно: уставной капитал, тендеры, разрешения на строительство, белые зарплаты сотрудникам, аудит. Отец когда-то учил: «Если строишь дом — начинай с фундамента, а не с крыши», и Какаши запомнил. Его фундаментом были деньги Минато, вложенные в американские активы и прошедшие цепочку инвестиционных фондов. Его крышей была репутация, которой как ключом, открывал все двери, где принимались решения.              Конечно, были и другие активы, не проходившие по бухгалтерским ведомостям: караоке бары и пара игорных заведений на отшибе, принадлежащие анэ-сан. Был ещё маленький магазинчик вдалеке от туристических маршрутов. Но он держал всё это на расстоянии вытянутой руки, как держат дикого зверя, не поддающегося дрессировке.              За широким окном кабинета шёл дождь. Капли барабанили по стеклу, стекали кривыми дорожками, размывая очертания Токийского залива вдалеке. В такие дни вид из окна казался акварелью, которую кто-то неосторожно залил водой.              На столе, аккуратно придвинутые к подставке с ручками, стояли две фотографии. Одна из них недавняя, с праздника в Асакусе, второй — неизвестно сколько лет.              На первой были запечатлены три девушки во дворе храма Сэнсо-дзи. Ино Яманака — смеётся, запрокинув голову, светлый хвост переброшен через плечо. Хината Хьюга скромно улыбается, прикрывая рот веером. И она — девушка с розовыми волосами, которые на мгновенном снимке выглядели неестественно яркими, почти неоновыми.              Когда нажимал кнопку полароида, не знал, кто из них кто. Благодаря своим людям теперь знает мельчайшие подробности о жизни каждой из них.              Какаши перевел взгляд на вторую фотографию. Она была черно-белой с зазубренными погнутыми краями, и старше него самого на добрый десяток лет.              На ней был изображен отец в военной форме образца 1943 года. Фуражка с высокой тульей, китель с жёстким воротником, портупея через плечо, катана. Лицо было ещё молодым, но взгляд слишком тяжёлым для его возраста. Сейчас Какаши понимал, отчего взгляд становится таким…              Он ласково провел пальцем по снимку. Этот жест за двадцать лет стал машинальным.              Когда ему было десять, они жили рядом со станцией Кёбаси. Небольшой деревянный дом, по словам родителей, был быстро восстановлен после войны. Мать всегда носила дома тёмно-синее простое платье и поверх — белый передник. В саду росли маленькие алые цветы. По утрам, когда отец уходил на работу, а Какаши — в школу, мать срывала несколько, чтобы поставить в вазу, и провожая его, махала одной рукой, а в другой держала цветы.              В один из дней отец вернулся домой поздно. Родители долго говорили при закрытых дверях: был слышен высокий, дрожащий голос матери, и короткие, отрывистые фразы отца. На следующий день они стали собирать вещи.              Новый дом был в трущобах. Здесь жили те, кто до сих пор не смог восстановиться после войны. В хлипком жилище был земляной пол и тонкие фанерные стены. Вода была мутная, солоноватая, из колодца на другом конце улицы. По вечерам с улицы доносились пьяные крики, а иногда и выстрелы. Мать приказывала ему не высовываться.              Отца не бывало дома сутками. Иногда он возвращался с деньгами — это означало, что перед сном можно будет немного поесть, а иногда и ни с чем.              Потом мать заболела, говорила, что простудилась.              Начала кашлять сначала сухо, затем надсадно, едва ли не до рвоты. К середине зимы она уже не могла подниматься с матраса. Какаши приносил ей воду, сидел рядом, разговаривал, когда приходила в себя. Кашель становился глубже. Однажды утром он увидел на свёрнутой тряпке кровь — ярко-алую, почти карминную, как те цветы, что остались в прошлой жизни.              Отец привел врача. Тот пришёл, послушал, отвёл отца в сторону и сказал что-то коротко, почти шёпотом. Отец вернулся с каменным лицом и ничего не объяснил.              Мать умерла в конце зимы. В день похорон шёл ледяной дождь, замерзающий на рукавах тонкой куртки, из которой давно вырос. Какаши стоял у края могилы и смотрел, как мокрая земля комьями падает вниз; смотрел на крупные руки отца, сжатые в кулаки, и впервые понял, что взрослые могут не знать, что делать.              После похорон они прожили в трущобах все лето. Это было худшее время.              А потом что-то изменилось.              Какаши проснулся посреди ночи от звука шагов — отец вернулся. В руках у него был бумажный свёрток, из которого вкусно пахло. Настоящая свинина тонкацу — сочное мясо с хрустящей корочкой, порция белого риса и отдельная баночка с густым коричневым соусом.              — Ешь, — приказал он.              Его не нужно было просить дважды — он съел всё до последней крошки, облизал грязные пальцы и посмотрел на отца. Впервые за долгое время тот улыбался.              Через неделю они вернулись в тот же район, но уже в другой дом с садом и собственной ванной. Какаши стал снова ходить в школу. На столе снова появилась хорошая еда: рис с лососем и кунжутом, сукияки с мраморной говядиной, мандзю со сладкой бобовой пастой — такие, какие мать готовила в прошлой жизни. Иногда отец приносил домой коробки с моти — рисовыми пирожными, мягкими и упругими, с начинкой из анко. А однажды пришёл с целым ананасом — невиданной роскошью, — и они ели его вдвоём, сидя на энгаве.              Вкус того ананаса Какаши запомнил навсегда. Сладкий, почти приторный, он таял на языке как обещание другой, сытой и спокойной жизни.              Отец больше не молчал, все чаще смеялся, трепал сына по голове и обещал, что скоро всё наладится окончательно.              И ведь наладилось! Правда…              Потом приехали люди, назвавшиеся друзьями отца, и сказали, что приглашают его на праздник. Они отправились туда вместе. Какаши впервые увидел богатое поместье с длинными верандами, роспись по шёлку на фусума, людей в чёрных хаори с вышитыми гербами, будто сошедших с гравюр. Это был торжественный приём, все улыбались и вежливо кланялись друг другу, разливали сладкое саке в плоские чашки.              Пока он ел, отца отозвали в другую комнату.               Какаши не помнил точно, в какой момент вежливые лица превратились в маски, а разговор стал допросом. Помнил, как вернувшись, отец молчал, глядя прямо перед собой, и его пальцы медленно сжались в кулак. Как те же самые люди, что минуту назад улыбались, стали говорить слова, которые Какаши понимал смутно, но смысл их был страшен.              Нарушение правил.              Наркотики.              Ответственность перед кланом.              Сэппуку.              Условились, что на следующий день приговор приведут в действие.              Какаши заставили смотреть: он сидел, положив дрожащие руки на колени и замер, чувствуя, как ноги врастают в циновку. Белые ритуальные одежды, мерзкий до тошноты запах благовоний — кажется, все это уже было когда-то, и он видел нечто подобное.              Зашелестела бумага с предсмертным стихотворением, отец отложил кисть. В его руках блеснул металл вакидзаси. Кайсяку, из числа тех, кто вчера им улыбался, сидя за столом, стоял с обнаженным мечом позади отца и ждал его команды.              Какаши ничего не слышал, будто заложило уши. Зато смотрел внимательно, как растекается красная лужа на белом возвышении под отцом.              К нему подошел молодой светловолосый мужчина с острым взглядом голубых глаз. Взял его за руку и вывел из комнаты.              Домой они больше не вернулись. Намикадзе Минато оплатил похороны отца, сделал все полагающиеся документы для усыновления и увёз Какаши в Америку.              От прошлой жизни осталась одна фотография, но каждую ночь, прежде чем лечь спать, Какаши повторял про себя имена тех, кто сидел в том зале.              Он помнил их всех наизусть.              В дверь постучали: два коротких, отрывистых удара — это был Тензо.              — Войди.              Вакагасира, в коричневом легком костюме с иголочки, скользнул в кабинет, и прикрыл за собой дверь.              — Отчёт по объекту в Синагаве, ознакомьтесь, — он положил бумаги поверх предыдущих. — И ещё кое-что.              Он выдержал короткую паузу. Какаши перевёл взгляд на него, поощряя продолжать.              — Я перепроверил информацию, как вы просили.              Тензо раскрыл папку и выложил на стол перед ним лист с машинописным текстом. За окном вдалеке над заливом прокатился раскат грома.              — В фирму по предоставлению геодезических услуг «Хоккёкусэй», которая выполняла работы по объектам в порту, неделю назад нагрянула аудиторская проверка, и выявила незадекларированные доходы. Никто в это не верит, но бумаги оформлены грамотно. Сегодня утром туда явились люди из Коноха-кай, устроили переполох.              — Спасибо, можешь идти.              Тензо молча кивнул, и удалился. Какаши взял со стола фотографию отца. Человек, который когда-то оказал услугу Коноха-кай, спас его от нищеты, был за это уничтожен теми, кого считал братьями по оружию.              Фотография Сакуры лежала рядом, будто случайно затесалась между бумагами. Он усмехнулся про себя: совпадений не бывает — это он знал ещё с детства. Какаши аккуратно поставил оба снимка рядом друг с другом, как ставят камни на гобан.              Оглянулся назад: дождь усиливался, барабанил по стеклу всё настойчивее, размывая очертания города. Он смотрел на серую воду залива и думал о том, что отец когда-то учил его строить дома с правильного фундамента. Кажется, сегодня он начал закладывать фундамент для чего-то большего, чем небоскрёб.              В коридоре послышались крики, и дверь распахнулась без стука.              — Какаши-сенсей!              В кабинет вихрем влетел Наруто. Светлые волосы взъерошены — он пытался таким образом их просушить после дождя, пока поднимался к нему? Рубашка выпущена из брюк и полурасстегнута, из-под которой выглядывало изображение девятихвостого лиса на груди.              — Гай-сенсей сказал, что опаздывать в деловом мире недопустимо!              Какаши медленно, почти лениво перевёл на него взгляд.              — Гай считает, что это деловой мир? Встреча в холле отеля на Роппонги — это отдых. Напомнишь ему, что он задолжал мне три сотни отжиманий.              Наруто фыркнул и, не дожидаясь приглашения, прошёл вглубь кабинета. Остановился у стола, и вдруг замер. Его взгляд упал на фотографию.              — Ого, а это ещё кто?              Он схватил снимок раньше, чем Какаши успел отдёрнуть его руку. Вгляделся, склонив голову набок.              — Все тебе расскажи, — улыбнулся Какаши.              Наруто присвистнул.              — Хорошенькая. А вот эту в кимоно я видел пару раз.              Какаши поднялся, застегнул рубашку, одёрнул манжеты. Взял фотографию из рук Наруто и убрал в ящик стола — туда, где уже лежала тонкая папка с досье, и запер на ключ.              — Идём. По дороге доложишь обстановку.              

***

      В чёрном «Ниссан-Президенте» с тонированными стёклами было прохладно. Майто Гай, шотейгасира Райджин-гуми, одетый в официальный костюм тёмно-зелёного цвета и чёрную водолазку, сидел за рулём и, к счастью, воздержался от комментариев по поводу опоздания, только многозначительно кашлянул. Наруто устроился на заднем сиденье рядом с Какаши и, пока машина выруливала на Сёва-дори, начал доклад.              — Значит, так. По земле в порту всё готово, выкупили целиком. Старые склады пойдут под снос в следующем квартале, подрядчик уже найден, документы у юристов. С этим чисто.              Какаши кивнул.               — По Роппонги, — продолжил Наруто, загибая палец, — сделка сорвалась.              — Причина?              — Коноха-кай. Они вышли на продавца раньше нас и предложили цену выше рыночной на пятнадцать процентов. Мы не стали ввязываться в аукцион — вы говорили, что светиться на этом участке сейчас не ко времени.              — Правильно сделали. Дальше.               — Дальше не очень: я был сегодня в «Хёккокусэй» и практически видел своими глазами, что они там устроили.              — Я уже в курсе, — проговорил Какаши, едва сдерживая себя, чтобы не оскалиться. За этим случаем угадывался грубый, рассчитанный на страх, почерк Данзо.              — Кричали в микрофоны, что Токийский залив глубок и места на дне хватит всем. Перебили дорогущую технику, — добавил Наруто.              Какаши откинулся на подголовник. Начинало вечереть. За окном проплывала яркая, мигающая реклама из Гиндзы, бесконечный людской поток. Мир, который ничего не знал о войне, которая уже началась.              — Что говорит наш дальний друг?              — Это вы о… — непонимающе спросил Наруто.              — Да, продолжай.              — Полиция получила негласный запрос от главного управления — закрыть глаза на проверку портовых грузов в течение ближайшего месяца. Запрос пришёл сверху, через депутата от Либерально-демократической партии, который, по его данным, регулярно играет в гольф с Хирузеном.              — Кто бы сомневался, — процедил Какаши.              За окном мелькнул поворот на Симбаси, и Гай плавно притормозил у отеля.              — Какаши-сенсей, — Наруто вдруг заговорил тише, без обычной своей дурашливости. — Я вот что думаю. Может, хватит уже этих игр?              — Каких игр?              — Ну, этих. Мы же не Коноха-кай. Мы не должны работать их методами.              — Ты предлагаешь…              — Я предлагаю вести дела в белую, — Наруто посмотрел ему прямо в глаза. — Мой отец этого очень хотел и сейчас мы уже достаточно окрепли. Да, будет трудно. Но если мы не начнём сейчас, то когда?              В салоне повисла тишина. Какаши смотрел на своего названого младшего брата — растрёпанного и до смешного искреннего. И видел за ним тень другого человека. Минато сказал ему почти те же слова, когда увозил мальчишкой в Америку.              — Ты прав, — произнёс он.              Наруто моргнул:              — Чего?              — Я сказал — ты прав. Мы уже давно ведем дела в белую. Именно так я и должен поступать. — Какаши впервые за день усмехнулся настоящей, не дежурной усмешкой. — Хотя… это чертовски сложно. Ты хоть понимаешь, сколько отчётов тебе придётся делать?              Наруто расплылся в улыбке от уха до уха:              — Я знал! Знал! Гай-сенсей, вы это слышали?              — Это сила юности!              Наруто вышел первым, открыл перед Какаши дверцу автомобиля, затем раскрыл зонт.              — Кстати, сенсей, — Наруто догнал его уже у входа, — а эта девушка… Вы имеете на нее какие-то виды?              — Потом расскажу.              Автоматические двери разъехались перед ними, впуская в прохладный холл. Краем глаза он уже заметил несколько человек в малиновых пиджаках, за их спинами скрывалось тщедушное тельце Сандаймё Коноха-кай.              — Я так понимаю, «потом расскажу» наступит не скоро? — не унимался Наруто.              — Наступит, — бросил Какаши. — Но не сегодня.