Между пропастью и тобой

Настал день короткой программы. Стадион гудел, приветствуя первую разминку на льду! Спортсмены начали разогреваться, готовясь к своим прокатам. Пётр Гуменник был в напряжении, так как многое успело случиться за небольшой промежуток времени. Самое главное сейчас то, что он нашел музыку, под которую будет выступать. Четко отработал все прыжки и готов показать публике, что значит не пускать Россию на мировой уровень. Он встал в стартовую позу, ожидая музыку. В голове сразу же все ушло на второй план. Первый шаг — мягкий, скользящий, с глубокой дугой. Пётр всегда катался так, будто разговаривал со льдом. Его коньки не резали поверхность — они писали по ней тонкую линию, как перо по бумаге. Прыжок — 4F+2T. Ошибка! Сделал двойной тулуп вместо тройного. Шаговая дорожка строилась на контрастах — резкие повороты сменялись протяжными скольжениями, корпус то ломался в резком акценте, то расправлялся в открытой позиции. В этой программе Пётр будто показывал себя настоящего: не только техничного, но и ранимого. Каждый поворот головы — как немой вопрос. Каждый взмах руки — как попытка дотянуться. Четверной Лутц — чисто! Пётр заходил на него с лёгким дрожанием в пальцах. «Не ошибись», — звучало внутри. Толчок, обороты — и на долю секунды он почувствовал, как мир сжимается до узкой оси вращения. Затем тройной аксель взлетел неожиданно тихо: мощный толчок, компактная группировка, и мгновение полной тишины в воздухе. Приземление — уверенное, с плавным выездом, в котором чувствовалось облегчение. Он справился. — Баллы занизили, Петя…— сказала Вероника Дайнеко. — Что уж, это следовало ожидать! Главное, что я сделал всё, что было в моих силах. Я правда не переживаю. Сейчас главное восстановиться и подготовиться к произвольной программе,— но в голосе всё равно чувствовалась капелька печали и обиды. Выходя с ледовой арены в коридор в расстроенном состоянии, Гуменник встретил Илью, который видимо ждал его после проката. Он стоял, облокотившись о стену, с улыбкой, чтобы поздравить с выходом на международный лед и прокатом того, с кем провел вечер в тренажерном зале. —Поздравляю, Петя! You did a good job of the program! I liked it! — Малинин хотел подойти с брюнету, чтобы обнять. Но Петя лишь кивнул в ответ, увернулся из объятий и пошел дальше. Блондин не понял, что произошло, но четко решил это выяснить после своего выступления. Гуменник хотел побыстрее покинуть арену, приехать в олимпийскую деревню и отдохнуть. Нужно было выдохнуть, перевести дыхание, настроиться на произвольную программу и откатать её чисто, чтобы вопросов даже не возникало ни у кого! Когда пришла очередь Ильи выступать с короткой, лёд словно изменил характер. Музыка была другой — мощной, почти вызывающей, с резкими ударными. Он выходил на старт с уверенностью. Ему часто говорили, что он — машина прыжков, что его четверные — это будущее спорта. Его это поддерживало, словно открывалось второе дыхание. Первый четверной — стремительный, с высочайшей амплитудой. Илья взлетел, как будто гравитация была лишь условностью. Приземление — чистое, с сильным выездом. Трибуны взорвались аплодисментами, но он слышал только собственное дыхание. В отличие от внешней мощи прыжков, его хореография была неожиданно мягкой. Руки двигались плавно, корпус тянулся в длинных линиях. Он не просто демонстрировал технику — он будто рассказывал историю о себя и своём пути к этой олимпиаде. В шаговой дорожке Илья позволил себе импровизацию — лёгкий акцент, который они обсуждали накануне. Пётр тогда сказал: «Ты слишком прячешься за прыжками. Дай им увидеть тебя». И сейчас Илья дал. Его движения стали свободнее, дыхание — ровнее. Он чувствовал, как начинает чувствовать себя настоящим, живым! Заключительный прыжок он сделал на пределе — чуть дальше, чем обычно, с более сложным заходом. Но он сделал его чисто! Оценки были выставлены быстро! — Поздравляю! Нужно такой же результат показать на произвольном программе! — сказал его отец. Илья лидировал по произвольном программе, что его радовало, но одновременно огорчало то, что Петя был на 12 месте. Теперь ему стало понятно, почему в такой растерянности тот выходил с льда и проигнорировал его. После проката Илья быстро переоделся, собрал свои вещи и выехал в олимпийскую деревню. Ему нужно было узнать, где живет Гуменник, поэтому он решил написать той, которая все про всех знает, а также является его единственной подругой, которой можно доверять, — Эмбер Глен.

—Привет!

Можешь, пожалуйста, для меня узнать,

где живет Пётр Гуменник?

—Привет! Да, но зачем тебе?

—Я позже тебе все расскажу.

Мне срочно нужно!

—Щас узнаю. Буквально через 5 минут Эмбер написала точный корпуса и номер, где живет его соперник. Он был ей очень благодарен, так как она была всегда понимающей, не задавала вопросов и лишнего не болтала. Когда автобус подъехал к олимпийской деревне, он попросил отца отнести все его вещи в номер, соврав, что сам пойдет к друзьям. Олимпийская деревня гудела приглушенным электричеством усталости. Где-то хлопали двери, звучали обрывки чужих языков, но здесь, в коридоре второго этажа, было тихо. Илья, всё ещё чувствуя под кожей вибрацию льда и оглушительный восторг трибун, остановился у двери под номером 212. Первое место после короткой. Лучший прокат в его жизни. Адреналин до сих пор жёг вены, требуя выхода. Он постучал. Тишина. Ещё раз, настойчивее. Ноль реакции. Малинин выдохнул, доставая телефон. На экране горело: «12-е место — Пётр Гуменник.» Петю засудили. Нечестно. Он снова постучал, прислонившись лбом к холодному косяку. — Петя, открывай. Я знаю, что ты там. I say open this damn door for me . Шорох. Недовольное сопение. Щёлкнул замок, и дверь приоткрылась на цепочку. В щели блеснул усталый, колючий глаз. — Какого хера тебе, Малинин? — голос брюнета сиплый со сна. — У нас в России вообще-то ночь. Или вы, американцы, спите в коньках? — Пусти, — блондин говорил тихо, но в его голосе звенело то непререкаемое напорство, которое бесило Петю больше всего. — Не на льду. Цепочка звякнула, и дверь распахнулась. Гуменник стоял на пороге в одних спортивных штанах, босиком, торс обнажён, темные волосы взлохмачены. Сонный, злой и до одурения красивый. Илья шагнул внутрь, и номер тут же стал тесным. — Утешать пришёл? — Петя скрестил руки на груди, насмешливо кривя губы. — Спасибо, конечно, за заботу. Но я в ней не нуждаюсь. Или похвастаться решил? Твоя самодовольная улыбка прям глаза режет. Я в курсе, что ты первый. — Я пришёл не поэтому, — Малинин не двинулся с места. — Ты уехал сразу, даже не поговорил. Просто прошел мимо меня. I was worried . Брюнет фыркнул, прошёл вглубь комнаты и рухнул на незастеленную кровать, закинув руки за голову. Поза расслабленная, но взгляд — рентген. — Волновался он. Милота. Я спал, Илья. Просто спал. Со мной всё хорошо! Я честно доволен своим прокатом, а дальше все зависело уже не от меня. Просто я вымотался как собака, прокатал эту долбаную программу и отрубился. А ты врываешься со своей тревогой. — Ты провалил каскад. Сделал вместо тройного двойной прыжок, — спокойно констатировал блондин, садясь на край кресла напротив. — Я видел твоё лицо после оценки. Оно было какое-то безэмоциональное! — О, психоаналитик нашёлся! — Петя сел на кровати, подавшись вперёд. Его ехидство было острым, как лезвие конька.— Слушай, ты почти выиграл золото, осталось откатать произвольную программу и оно твоё. Хотя у тебя уже и так есть золотая медаль за комадник! Красавчик. Что дальше? Свободен. Иди отмечай. А я буду спать. Мне не положены вечеринки и веселье. Меня не приглашали, я же нейтральный спортсмен без поддержки, один. Как всегда. — Не всегда, — тихо сказал Илья, и эта фраза повисла в воздухе тяжёлым, плотным облаком. — Я не уйду. I missed you. Петя замер. Воспоминание о тренажёрном зале, о запахе пота и металла, о жаркой, отчаянной близости, которая была больше, чем просто «помочь друг другу», ударило между ними, выбивая почву из-под ног. — Скучал он, — усмехнулся Петя, но усмешка вышла кривой, нервной. Он встал с кровати и медленно, как хищник, приблизился к Илье, нависая над ним. — Ты же сказал, что пришел меня утешить, поддержать. Разве не так? Он остановился вплотную, упёршись коленом в кресло между ног Ильи, и наклонился, почти касаясь губами его уха. Малинин молчал. — Скажи-ка, золотце, — прошептал брюнет, и от его голоса по позвоночнику Ильи побежали мурашки. — Раз ты припёрся среди ночи «скучать»… Чего ты на самом деле хочешь? Захотел продолжения? Илья шумно выдохнул, вцепившись пальцами в подлокотники. Внутри всё горело от унижения и возбуждения одновременно. — А если и так? — выдохнул он, глядя снизу вверх в тёмные, торжествующие глаза Пети. — Что ты сделаешь? Выгонишь? — Выгнать? — Петя усмехнулся и выпрямился, глядя на него сверху вниз. — Нет, Илюша. Выгонять я тебя не буду. Ты сам пришёл. Сам сказал, что скучал. Значит, получишь то, зачем пришёл. Но на моих условиях. Он отошёл на шаг и сел на край кровати, развалившись, широко расставив ноги. Влажный, расслабленный, уверенный в себе. Всю грусть после короткой программы как рукой сняло. Он перестал думать про этих неученных судей. Он знал, что он лучший. Король, мать его. — Ну? — Петя похлопал себя по бедру. — Иди сюда. Раз скучал — покажи, как сильно. Илья медленно поднялся из кресла. В его глазах горел вызов пополам с голодом. Он подошёл и опустился на колени прямо перед Петей, между его раздвинутых ног. — Показать? — тихо переспросил он, кладя ладони на его бёдра. — Легко. Только смотри, Петь. Я тебе так покажу, что ты забудешь, какое у тебя место. — Угрожаешь? — хмыкнул Петя, но в его глазах мелькнул интерес. — С колен-то? — А с колен иногда лучше видно, — усмехнулся Илья, стягивая его спортивные штаны. — Видно, кто кого хочет на самом деле. Он стянул с Пети штаны вместе с бельём, медленно, не сводя с него глаз. Петя уже был возбуждён, и это пьянило Илью сильнее любого допинга. — Так в итоге скажи мне честно, ты скучал по мне? — прошептал Илья, проводя пальцем по внутренней стороне бедра, дразняще медленно. — Или только по моему рту? — По твоему наглому языку, — выдохнул Петя, зарываясь рукой в его волосы, сжимая. — Заткнись уже и делом займись. — Как скажешь, — усмехнулся Илья и наклонился. Он взял в рот сразу, глубоко, насколько мог, и Петя выдохнул сквозь зубы, запрокидывая голову. Его пальцы в волосах Ильи сжались до боли, но тот не останавливался. Он двигался в заданном ритме, но с каждым движением добавлял что-то своё — то дразнящий круг языком вокруг головки, то внезапную остановку, от которой Петя выл и тянул его обратно. — Играешь? — прохрипел Петя, глядя на него тяжёлым, мутным взглядом. — А ты не хочешь играть? — Илья поднял на него глаза, не отпуская, и от этого вида у Пети перехватило дыхание. В этом взгляде было столько откровенной, неприкрытой страсти и вызова, что мир пошатнулся. — Чёртов американец, — выдохнул Петя, откидываясь назад и позволяя Илье делать всё, что тот захочет. Илья ускорился, чувствуя, как Петя на грани, как каждая мышца его тела натянута до предела. Он хотел этого. Хотел доставить Петю удовольствие. Хотел, чтобы тот забыл о чёртовых баллах, о судьях, обо всём. Хотел, чтобы в этом моменте был только Петя, он, и его губы. — Смотри на меня, — приказал Петя, и Илья подчинился, глядя снизу вверх, встречая этот тяжёлый, почти гипнотический взгляд. В глазах Пети не было боли проигрыша. Только абсолютная, пьянящая страсть и что-то ещё, очень хрупкое, что они оба боялись назвать словом. Когда Петя кончил, выгибаясь дугой и вцепившись свободной рукой в одеяло, Илья не отстранился, пока русский не обмяк, тяжело дыша. Он медленно поднялся, вытер губы тыльной стороной ладони и рухнул на кровать рядом с Петей. Некоторое время они просто лежали, глядя в потолок, пытаясь отдышаться. — Ну и сука же ты, — выдохнул Петя, поворачивая голову и глядя на него. — Знаю, — усмехнулся Илья, не поворачиваясь. — Но ты меня таким любишь. — Люблю? — Петя хмыкнул, но в его голосе не было насмешки. — Обнаглел ты, Малинин. — Это ты меня таким сделал, — Илья наконец повернулся и придвинулся ближе, утыкаясь носом в его плечо. Петя ничего не ответил, только сильнее прижался к нему, позволяя этой странной, вывернутой наизнанку ночи укрыть их обоих от всего мира. ——— До произвольной программы оставалось два дня. Два дня, которые растянулись в бесконечность. Они не виделись. Совсем. Олимпийская деревня — место тесное, но для них вдруг ставшая лабиринтом, где коридоры специально строили так, чтобы они не пересекались. Илья пропадал на тренировках с утра до ночи. Рядом с ним неотступно маячила фигура отца — тот контролировал всё: каждый прыжок, каждый грамм еды в тарелке, каждый час сна. «Ты первый после короткой, нельзя расслабляться, нельзя терять форму, нельзя, нельзя, нельзя». От этого «нельзя» у Ильи уже звенело в голове. Петя тоже исчез в своём графике. Двенадцатое место висело на нём ярмом, и он зубрил свою произвольную, как проклятый, пытаясь выгрызть себе место в десятке, чтобы не опозориться. Их миры разделились на две параллельные реальности, и только по ночам, лёжа в кровати, Илья ловил себя на том, что прислушивается к шагам за дверью. ——— Вечерняя тренировка Ильи тянулась бесконечно. Лёд под ногами казался резиновым, квады не летели, вращения срывались. Отец стоял у борта с каменным лицом и делал пометки в блокноте. Илья чувствовал этот взгляд спиной — тяжёлый, оценивающий, давящий. И тут он заметил его. У выхода с льда, в самом углу, где свет падал так, что фигура сливалась с тенью, стоял Петя. Он не кричал, не махал, просто стоял и смотрел, как Илья нарезает круги по льду. Их взгляды встретились на секунду — и Илья чуть не пропахал носом бортик. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось где-то в горле. Петя смотрел на него. Просто смотрел. Но от этого взгляла лёд под коньками становился горячим. Тренировка закончилась. Отец что-то говорил про ошибки в приземлении, про необходимость собраться, но Илья уже не слышал. Он кивал, стягивал чехлы с коньков, а сам краем глаза искал Петю на выходе. Тот исчез. В раздевалке было тихо. Только гул вентиляции и звук падающей воды из душа где-то в конце коридора. Илья сидел на скамейке, уставившись в одну точку, и пытался унять дрожь в руках. Слишком много всего. Слишком. Дверь щёлкнула. Илья поднял голову и замер. Петя стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. В тренировочной кофте, растрёпанный, с тёмными кругами под глазами от недосыпа. И до одурения красивый. — Гуменник, ты что здесь делаешь? — голос Ильи сел, сорвался на хрип. — Нас же увидят! Если отец… Но Петя уже пересёк раздевалку тремя широкими шагами, схватил его за лицо обеими ладонями и впился в губы поцелуем. Жёстко, отчаянно, так, что у Ильи потемнело в глазах. — Гуменник! — Илья упёрся ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но сил не было. Совсем. Руки дрожали, подкашивались, предательски цеплялись за ткань его кофты, притягивая обратно. — Петя… нас увидят… — Я не мог больше, — выдохнул Петя ему в губы, не отпуская, вжимая в шкафчики спиной. — Полтора дня, Илья. Полтора дня я не видел тебя. Не слышал. Думал, с ума сойду. — Мне нужно тренироваться, — Илья мотал головой, но сам уже водил пальцами по его затылку, зарывался в волосы, притягивал ближе. — You know I need... father... I have to... — К чёрту отца, — Петя прикусил его нижнюю губу, провёл языком по месту укуса, и у Ильи подкосились колени. — К чёрту тренировки. Я здесь. Я пришёл. Илья всхлипнул. Коротко, рвано, почти беззвучно. Это вырвалось помимо воли — тот самый звук, который он держал в себе два дня под взглядом отца, под грузом золота, под прессом чужой надежды. — Петь… — прошептал он, и в этом имени было всё: и страх, и отчаяние, и дикая, нечеловеческая тоска. — I'm so tired . Я не знаю, сколько ещё выдержу. Он смотрит на меня постоянно, считает каждый прыжок, каждую секунду. Я как под колпаком. Я задыхаюсь. — Тише, — Петя прижал его к себе крепче, зарылся носом в мокрые после душа волосы. — Я здесь. Я с тобой. — Ты не понимаешь, — Илья зажмурился, вцепившись пальцами в его кофту. — Если я проиграю… если я не оправдаю… он… я не знаю, что тогда будет. Я не имею права на ошибку. Вообще. Ни на одну. — У тебя есть право быть живым, — жёстко сказал Петя, отстраняясь и глядя ему в глаза. — Слышишь? Ты имеешь право дышать. Имеешь право хотеть. Имеешь право скучать. Илья смотрел на него снизу вверх и чувствовал, как внутри что-то ломается. Трещит по швам та идеальная картинка «золотого мальчика», которую он носил на себе, как скафандр. — Я боюсь, — выдохнул он. — Я очень боюсь, Петь. — Знаю, — Петя провёл большим пальцем по его скуле, стирая влажную дорожку, которую Илья даже не заметил. — Я тоже боюсь. Но вместе легче, да? Илья кивнул, кусая губы, чтобы снова не всхлипнуть. Петя наклонился и поцеловал его — медленно, почти нежно, давая время передохнуть, успокоиться. — Тш-ш-ш, — прошептал он, чувствуя, как Илья дрожит в его руках. — Я здесь. Я никуда не уйду. Они стояли так, обнявшись, посреди пустой раздевалки. А потом в кармане Ильи завибрировал телефон. Он замер, глядя на экран. «Dad». — Fack, — выдохнул он, отстраняясь от Пети и хватая толстовку. — Мне нужно идти. — Я знаю, — Петя кивнул, поправляя на себе одежду. Его лицо снова стало непроницаемым, но в глазах плескалась та же тоска, что и у Ильи. — Иди. Я понял. — Петь… — Беги, — Петя легонько подтолкнул его к выходу. — Всё нормально. Увидимся на льду. Илья схватил сумку, закинул на плечо и на секунду замер у двери, обернувшись. Петя стоял посреди раздевалки, засунув руки в карманы, и смотрел на него. Один. Совсем один. — Sorry, — выдохнул Илья. — Иди уже, — усмехнулся Петя. — А то опоздаешь. Дверь захлопнулась. Илья бежал по коридору, на ходу набирая отца, и чувствовал, как внутри разрастается холодная пустота. В раздевалке Петя стоял неподвижно ещё минуту, глядя на закрытую дверь. До произвольной программы оставалось меньше суток.