Право на ошибку

Шейн всегда был маминым сыночком. С той самой минуты, как он открыл глаза, он и Юна стали чем-то вроде двух одинаково пылких, любящих, слегка одержимых горошин в одном стручке. Шейн всегда стремился не просто соответствовать маминой самоотдаче и трудолюбию, а превзойти её — он начал ходить в поразительно раннем возрасте только затем, чтобы следовать за ней по пятам на своих крошечных пухлых ножках. И да, хоккей стал его сердцем и душой с того самого мгновения, как он впервые увидел лёд, но какая-то часть Дэвида всё равно задаётся вопросом: а не был ли тот первый всплеск восторга заразным — не перешёл ли он к мальчику от неё? Он любит страсть Шейна так же, как любит её в Юне, поэтому, если подумать об этом чуть дольше полсекунды, разве удивительно, что Шейн влюбился в первого человека, который действительно бросил ему вызов в его любимом деле? Юна может сколько угодно это отрицать, но Дэвид уверен: он сам покорил её исключительно из раздражения — когда в первый вечер их знакомства разгромил её в карты. Соперничество между Шейном Холландером и Ильёй Розановым — уже почти легенда. И пусть антагонизм во многом подогревается извне, их соревновательность — абсолютно настоящая. В отличие от Юны, Дэвид ни на секунду не верит, что Шейн когда-либо «поддавался» Розанову. Шейн хочет обыграть Розанова так же отчаянно, как, по мнению Дэвида, Розанов хочет обыграть Шейна. Именно это и толкает их обоих всё дальше — по дороге к величию. Так что да, Шейн — сын своей матери. Именно поэтому он не сводит с неё глаз, когда она отходит от стола и выходит на улицу, даже несмотря на то, что она сжимает его плечо, проходя мимо. Дэвид знает, зачем ей нужна эта пауза. По той же причине он сам уехал, не сказав ни слова. И он почти уверен, что совсем скоро её накроет тем же чувством вины, что сейчас гложет его. Им всё равно. Ей всё равно. Их не волнует, что их сын — гей. Его даже не волнует, что из всех мужчин Шейн выбрал именно Розанова. Их волнует другое — сколько боли они ему причинили. Даже с самыми благими намерениями. Даже не желая ни осуждать, ни отвергать. Осознание того, что Шейн жил с таким секретом, с таким грузом все эти годы… Его красивый, умный, пылкий мальчик, который и без того всё в жизни просчитывает, репетирует, прокручивает сотни сценариев в голове — и ни один из этих вариантов не показался ему достаточно безопасным, чтобы рискнуть и сделать шаг. Он делает это и сейчас. Думает. Перемалывает мысли. Медленно, методично. Его собственный процесс даёт Юне то время, которое ей нужно, чтобы признать свои чувства — и отложить их в сторону ради сына. Им нужно поговорить. Возможно, даже больше, чем ему самому с Шейном. Но разговор не будет долгим. Им может понадобиться минута. Но как только они выбирают направление, ставки перестают существовать. Полоса выбрана — и ни стихия, ни Бог, ни хоккей не собьют их с курса. Всё будет хорошо. Он это знает. Шейн аккуратно подхватывает мамину рубашку и выходит вслед за ней. Оставляя Дэвида наедине с Розановым. С Ильёй. С самой спорной и противоречивой фигурой современного хоккея. И человеком, который совершенно спокойно признался, что любит сына Дэвида. Нужно же как-то начать разговор, верно? Илья выглядит расслабленным, но он же выглядел так, будто готов перегрызть кому-то горло в некоторых интервью — так что что вообще Дэвид о нём знает? Он хрустит костяшками пальцев и хлопает ладонями перед собой — приглушённо, почти неловко. — Ты любишь пасту? — спрашивает он нарочито буднично, словно существует вселенная, где парню габаритов Розанова не требуется тонна углеводов. Он успевает заметить, как Илья приподнимает бровь. На краю его рта появляется почти-улыбка. — Конечно. Помочь? Розанов уже на ногах — удивительно грациозный для человека, который на льду способен вмять в борт мужиков вдвое крупнее себя. Дэвид жестом приглашает его на кухню, в голове уже выстраивая целую стратегию подчёркнутой, почти показательной вежливости. Он помешивает соус, который оставил томиться, прекрасно понимая, что либо Шейн придёт к ним, либо они поедут к нему. У мальчика дурная привычка не есть, когда он расстроен — и Дэвид давно научился с этим справляться. Когда он готовит для сына, всё максимально простое. Нейтральное. Скучное, скажут некоторые. Но Шейн всегда был привередлив к текстуре и вкусу. — Итак, — Илья присаживается у столешницы, все его метр восемьдесят с лишним сдержанной, сжатой в себе энергии. Он держится так прямо, что Дэвид боится — ещё немного, и он что-нибудь себе потянет. — Что мне делать? Дэвид указывает на коробку пасты. — Можешь закинуть это в кастрюлю. Соль уже есть. Он подталкивает упаковку по столешнице. Илья ловит её одной рукой. Повисает пауза — её легко назвать неловкой, но на самом деле это просто тишина, громкость которой после недавнего разговора выкручена на минимум. Дэвид наблюдает, как Илья разглядывает коробку, затем аккуратно высыпает макароны в кипящую воду. Человек с такими деньгами и статусом, как у Ильи, может позволить себе личного шефа. Но, по крайней мере, базу он знает. Это хорошо. Дэвиду придётся научить его любимым блюдам Шейна. — Шейн говорит, вам нравится The New Yorker, — говорит Илья. Почему-то это совсем не кажется Дэвиду журналом, который читал бы Илья. Но опять же — что он о нём вообще знает? Дэвид кивает. И получается чуть более одобрительно, чем он рассчитывал. — Хорошее чтиво. Лучше, чем бесконечно листать Twitter. Он помешивает соус деревянной ложкой. Взгляд Ильи останавливается на семейных фотографиях на кухонной стене. Он задерживается на снимке времён детской хоккейной лиги — Шейн с выбитыми тремя зубами, в огромной форме, свисающей почти до колен. На лице Ильи — чистое обожание. Поймав взгляд Дэвида, он слегка вздрагивает, словно его застали за чем-то слишком личным. — Как ты с тёркой для сыра? — предлагает Дэвид. Илья выпрямляется и кивает, когда ему в руки кладут кусок пармезана. Именно Дэвид берёт у Ильи номер телефона, прежде чем «дети» уезжают домой. И именно он пишет им обоим — хотя групповой чат создаёт Юна. Они приезжают в гости, едят, пьют, и удивляются, насколько коттедж Шейна больше стал похож на дом — просто оттого, что в нём появился ещё один человек. Илья легко и спокойно помогает по хозяйству — с той мягкой улыбкой человека, который точно знает, за какие холмы стоит умирать. А потом совершенно невозмутимо вытаскивает Шейна из нарастающей паники по поводу фруктового салата — просто дёрнув его за заднюю часть футболки и усадив обратно. — Прекрати суетиться, а то я украду твою клубнику, — говорит Илья и тут же крадёт одну. Пока Шейн яростно отстаивает свой десерт, он уже явно забывает, что именно его так заводило. Юна сияет всю дорогу домой. Мысли у неё несутся со скоростью мили в минуту — она уже просчитывает худшие сценарии, планирует, как они будут принимать обоих мальчиков на Рождество, и прикидывает, с какими лучшими риелторами в Оттаве познакомить Илью. Дэвид уверяет её, что Шейн наверняка уже всё продумал и выстроил, а сам открывает личные сообщения с Ильёй и отправляет ему рецепт любимых протеиновых панкейков Шейна. На следующее утро на их пороге оказываются четыре бутылки премиальной русской водки и букет монреальских синих цветов размером с маленького человека. Лето пролетает стремительно. И прежде чем они успевают оглянуться, Илья Розанов — звёздный центральный нападающий «Кентавров» и объект почти беспрецедентной ненависти со стороны своей бывшей команды. На первом домашнем матче Дэвиду отчаянно хочется поехать, поддержать парня, но он прекрасно понимает, почему нельзя. Они с Юной буквально морщатся весь матч. — Ну, тут уж без сомнений — это настоящая любовь, — говорит Юна, поднимая бокал, пока Дэвид доливает ей вина. — Бедный Илья. Их общий чат быстро заполняется поддержкой — сначала от Юны, потом от Шейна. Дэвид тоже вставляет свои пять копеек, а затем пишет Илье лично. С тех пор как отправил рецепт, он ничего ему не писал. «Станет легче. Обещаю». Илья читает сразу. Отвечает через три дня. «Спасибо». Оттава продолжает играть плохо. И если когда-нибудь и было заметно, насколько Илья влияет на игру, то особенно ясно это становится в ноябре, когда он выбывает с гриппом. «Кентавры» сталкиваются с таким поражением, какого не видели с прошлого сезона. И Дэвид, и Юна шлют Илье пожелания скорейшего выздоровления. Дэвид даже предлагает приехать, проверить, как он, привезти продукты. Сообщение остаётся непрочитанным, и он не хочет тревожить парня — скорее всего, тот спит. К тому же, как бы ни играла Оттава, Илья — их звезда и новая надежда. О нём точно позаботятся. На следующий день Дэвид отправляется в свой еженедельный визит в коттедж Шейна — проверить, всё ли в порядке. Шейн всё твердит, что можно нанять профессиональную службу, но Дэвид и слышать об этом не хочет. Если он будет присматривать за домом, пока Шейн в разъездах, они с Ильёй смогут постепенно обживать его по-настоящему. На каминной полке уже стоит одна фотография — сделанная в день их последнего летнего семейного барбекю. Дэвид намерен добиться того, чтобы к Новому году там появилось как минимум ещё три. Большую часть дороги он слушает хоккейный подкаст, где спорят фанаты, выкрутив звук на минимум и приоткрыв окно, впуская холод поздней осени. Он подъезжает к озеру; фары выхватывают странные геометрические тени от новых ветровых колокольчиков, которые Шейн повесил летом. Он собирался приехать раньше, но поваленный болиголов и объезды по сельским дорогам задержали его до темноты. Когда он отпирает широкую стеклянную дверь, внутри кромешная тьма, и только зеркальная гладь воды отражает осколки звёздного света. Проходит несколько секунд, прежде чем он понимает: нет привычного писка сигнализации, ожидающей отключения. Через стеклянную стену он осматривает кухню, изгиб лестницы, тёмную гостиную. Тишина густая, вязкая. И теперь, когда он смотрит, а не просто слушает, он замечает короткую вспышку голубовато-белого света. Экран телефона, глубоко в темноте. Потом — ещё одна вспышка, и свет гаснет. Он думает о бейсбольной бите, которую Шейн держит в подставке для зонтов. Потом — о том, что она не остановит ни профессионального грабителя, ни отчаявшегося наркомана, если это именно то, что происходит. Логика подсказывает отступить, вызвать полицию. Но он уже пересекает тёмную плитку, и та единственная фотография, которой так гордилась Юна, вдруг становится кошмаром — если злоумышленник знает, чей это дом. Он обходит кухонный остров, в животе — пустая, паническая тяжесть, и наконец видит то, от чего каждый волос на его руках встаёт дыбом. Илья лежит ничком на диване. Дышит так медленно и хрипло, что едва колышется флисовый плед, наполовину укрывающий его спину. Телефон — источник света — зажат под одной обнажённой ладонью; индикатор батареи — тонкая красная полоска. Дэвид никогда не был из крикунов. Он замирает у края ковра, сердце грохочет, облегчение сменяется недоумением. Лицо Ильи повернуто вбок, под занавесом влажных, повисших кудрей, нос почти касается подушки. Пот блестит по линии роста волос, темнеет пятнами на челюсти и шее. Его знобит, хотя в доме тепло. Дэвид прочищает горло — раз. Потом громче. Илья дёргается, захлёбываясь пробуждением, почти срывается с дивана, но очевидная слабость не даёт ему встать. Он поднимается лишь на локоть, хватая ртом воздух, застыв где-то между бегством и нападением. Поток русской речи срывается с его губ — слитный, размытый, скорее один длинный звук, чем слова. Дэвид начал учить русский. Но дальше алфавита пока не продвинулся. Паника отступает. Один кризис — предотвращён. Теперь следующий. Илья выглядит ужасно. — Господи, парень… — вырывается у Дэвида. Он не хотел, чтобы это прозвучало так — это просто отцовский инстинкт споткнулся сам о себя, — но Илья вздрагивает так, будто в него выстрелили. Дэвиду хочется протянуть руку, коснуться, проверить, живой ли он вообще, но он сдерживается. Держит ладони на виду, пустыми. — Я в порядке, — выдавливает Илья. Он согнулся пополам, кашель рвёт горло до хрипоты, но он упрямо его пережидает и даже пытается улыбнуться — выходит только оскал зубов. — Извините. Извините. Это не… — Он вытирает нос краем пледа, потом будто вспоминает, кто он и где, и резко отдёргивает руку. — Я помою. Я уберу. Извините. Извините... Слова сыплются из него, как расшатанные болты. — Пять минут. Если хотите — я уйду. Он пытается сесть ровнее — и тут же заваливается вбок, комната кружится под ним. — Не хочу мешать. Не хочу быть… обузой. Пожалуйста, мистер Холландер… — Дэвид, — автоматически поправляет он. — В этом доме просто Дэвид, парень. На секунду у него перехватывает горло: изломанный наклон головы Ильи, этот пустой, открытый ужас в глазах, который мгновенно застывает и превращается в просьбу. — Мне просто воды, — шепчет Илья. — Всё нормально. Будет лучше. Пожалуйста. Не говорите… не говорите. Не… — Он зажмуривается, и по телу проходит дрожь, которую он отчаянно пытается скрыть, крепче стискивая плед. — Это просто грипп. У Дэвида миллион вопросов. В том числе — какого чёрта Илья здесь и как он вообще добрался в таком состоянии. Но он откладывает их в сторону. Илья совсем не похож на Шейна, но больных детей Дэвид умеет выхаживать. Не то чтобы Илья ребёнок — конечно, нет, — но он парень Шейна. А значит, по умолчанию его ребёнок тоже. Он идёт на кухню, включает подсветку шкафов — чтобы видеть, но не ослепить Илью. Сначала вода. Потом нужно понять, с чем они имеют дело. — Понемногу, — говорит он как можно мягче. — Если ты свалишься с этого дивана, я вызову скорую, нравится тебе это или нет. Он наливает воду и возвращается. Илья выпивает стакан двумя дрожащими глотками — и тут же заходится кашлем, будто лёгкие сейчас вывернутся наизнанку. Он снова пытается встать, но Дэвид твёрдо кладёт ладонь ему на плечо. — Сядь, — говорит он. — Сейчас же. Илья замирает мгновенно. Его пальцы скручиваются у него на виду, кожа на костяшках почти синевато-белая. — Извините, — повторяет он, тише. — Очень глупо с моей стороны. — Сколько ты уже болеешь? Илья хмурится. — Какой день? — Пятница. — Мм, со среды? — Ты был у врача? — Да. Просто грипп. Завтра будет лучше. — Не думаю, что завтра тебе станет лучше, — осторожно говорит Дэвид. Говорить человеку вроде Ильи, что что-то будет или не будет, — верный способ вызвать стену упрямства. Он тянется к его лбу — проверить температуру, — но Илья болезненно вздрагивает и отшатывается от прикосновения. Дэвид замирает, рука повисает в воздухе. — Эй, — тихо говорит он. — Я просто проверяю, нет ли жара. Вот и всё. — Я не… — Голос у Ильи едва слышен. Совсем не совпадает с его телосложением, с его образом. — Всё нормально. Не так уж плохо. Он вцепился в плед так, что пальцы побелели, плечи сжались, голова почти прижата к груди. Дэвид заставляет себя двигаться медленно. Никаких резких движений. — Хорошо. Посмотрим, как пойдёт, ладно? Он возвращается на кухню. — Ты сегодня что-нибудь ел? Илья качает головой — так осторожно, что это почти незаметно. — Понятно. В кладовке Шейна находится половина банки «аварийного» супа. Дэвид ставит его разогреваться, стараясь делать всё шумно и очевидно — чтобы у Ильи не было повода снова вздрогнуть. — Телевизор включить? — спрашивает он. Илья снова качает головой — лбом прямо в подушку. Дэвид держится так, чтобы видеть его краем глаза, помешивая суп. Дыхание у Ильи тяжёлое, но он кашляет только когда думает, что на него не смотрят. Это почти смешно — в той самой разбивающей сердце манере, когда смешно не от веселья, а от нежности. — Осваиваешься, как дома, — пытается он разрядить обстановку. — Гаторейд хочешь? — Я заплачу за… — начинает Илья, но слова снова путаются, и он опускает голову ещё ниже. — Извините. Я потом уберу. Я не должен… доставлять вам хлопоты. Дэвид приносит миску. Суп обжигающе горячий. Жаль, что нет хлеба. Он понятия не имеет, сколько Илья собирается здесь оставаться, но уже планирует завтра купить продукты. — Шейн меня убьёт, если я позволю тебе голодать. Честно, думаю, он убьёт нас обоих. У Ильи дёргается уголок губ — улыбка не доходит до глаз, но она есть. — Ешь, сколько сможешь. Руки у Ильи дрожат, когда он берёт миску. Он прижимает её к себе через плед и наклоняет голову. Он до невозможности осторожен — ни капли не проливает. Дэвид наблюдает, как он выпивает последние ложки, глаза зажмурены от усилия. — Спать хочешь? Получается мягче, чем он планировал. Он быстро подхватывает пустую миску, не давая Илье попытаться встать и «убрать». Прошло много лет с тех пор, как ему приходилось укладывать кого-то спать. Илья значительно больше, чем Шейн тогда. Но Дэвид протягивает руку и терпеливо ждёт, пока Илья её возьмёт. Жар от него — почти обжигающий. — Я в порядке, — говорит Илья — и почти падает на пол. Он тяжёлый, чёрт возьми. Дэвид всегда невольно морщился, когда Розанов сбивал кого-то на льду. И внутренне закипал, когда этим «кем-то» оказывался Шейн — при всём понимании игры. Поднимать его наверх, несмотря на слабые попытки Ильи «помочь», — испытание для них обоих. Илья садится на кровать Шейна, делает глубокий вдох — и буквально «растворяется», обмякает, оставляя Дэвиду всю практическую сторону укладывания под одеяло человека такого размера. Он почти ничего не знает о его родителях, кроме того, что они оба мертвы. Но между строк в том фонде, который Илья создаёт в их честь, можно прочитать многое. И потом… Сейчас Илья под его крышей. Дэвид позаботится о нём так, как хотел бы, чтобы другой отец позаботился о Шейне. Он оставляет дверь приоткрытой и возвращается на кухню. Разобравшись с посудой и мыслями, он звонит Юне. — Всё в порядке? — без приветствий спрашивает она. Практичная, как всегда. Он задержался гораздо дольше, чем планировал. — Я всё ещё у Шейна. Илья здесь. С тяжёлым гриппом. Как и ожидалось, она мгновенно переходит в режим кризис-менеджмента. — Ему нужен врач? Какая температура? Шейн знает? Я буду через полчаса… Дэвид опирается на столешницу, потирает шею, зажимая телефон между плечом и щекой. — Он спит как убитый. И, честно говоря, думаю, если узнает, что кто-то ещё видел его в таком виде, попытается сбежать. Я останусь здесь на ночь, присмотрю. Он оглядывает кухню, прислушиваясь к дому. Только далёкий гул отопления и тихое тиканье холодильника. — Ты уверен? — Юна не совсем верит. В её «ты уверен?» прячутся все возможные сценарии: больница, санитарная авиация, капельницы по решению суда. — Уверен. Привези утром продуктов? У неё уже есть готовый список «для Шейна». Он желает ей спокойной ночи. Оставшуюся ночь он проводит по расписанию: диван, одна из биографий великих хоккеистов из книжной полки Шейна, проверка Ильи. Снова и снова. До полуночи — ни звука. А потом тишину разрывает гортанный, захлебнувшийся крик. Дэвид уже на полпути к лестнице, когда эхо стихает. Илья полусидит, запутавшись в одеяле. Синяя футболка промокла от шеи до пояса. Всё тело дрожит. Пот блестит на коже, тёмными дорожками по вискам. Дэвид ждёт. Старый родительский навык — не пугать просыпающегося ребёнка, дать ему осознать присутствие. Но глаза у Ильи дикие. Русская речь льётся из него потоком — быстрым, сбивчивым, отчаянным. — Эй, — говорит Дэвид чуть громче шёпота. — Эй. Тихо. Всё хорошо. Как с лунатиком: взгляд скользит мимо него, на окно, на потолок. Дыхание рвётся короткими рывками. Дэвид ставит стакан воды ближе. После паузы осторожно садится на край кровати. — Ты у Шейна, — медленно говорит он, как говорил бы сыну, застрявшему между ночью и воспоминанием. — Ты болен. Грипп. Может, сильнее обычного. Но ты в безопасности. Русская речь обрывается. Илья моргает. — Простите, — хрипло говорит он. — Простите, что потревожил вас... Дэвид машет рукой. — Бывает. Еще воды? Он подвигает стакан. Илья пьёт, не поднимая глаз. — Где ты думал, что находишься? Вопрос глупый, сказан больше из страха перед тишиной. Губы Ильи сжимаются. — Дома, — говорит он. И почему-то Дэвид уверен: речь не об Оттаве. И не о Бостоне. Уложить его обратно несложно. Дэвид не уверен, что Илья вообще запомнит, что просыпался. Он дремлет на диване, дверь в спальню распахнута настежь. До утра Илья больше не шевелится. В семь утра дыхание у него ровное, спокойное. Дэвид успевает выпить половину кружки кофе, когда фары выхватывают кухню вспышкой белого света. Шипение тормозов. Открывается дверь. Он встречает Юну у входа, жестом прося тишины. Она кивает. В жёлтом свете кухни она кажется ещё меньше обычного — щёки розовые от холода, волосы собраны в быстрые, практичные витки. Она почти роняет пакеты. — Где он? С ним всё хорошо? — шепчет она. — Наверху. Спит. Сегодня выглядит лучше. Юна явно хочет сама убедиться. — Я присмотрю, — говорит он, успокаивающе проводя ладонями по её рукам. — Он доставляет не больше хлопот, чем Шейн когда-то. На самом деле — куда меньше. И Шейн ни разу не смотрел на него так, как Илья прошлой ночью. — Придешь вечером на ужин? Он не собирается перегружать парня вниманием, когда тот явно хочет спрятаться от мира. Но если кому и нужна материнская забота — так это Илье. Юна уезжает, наверняка считая минуты до возвращения. Долгое время наверху тихо. Потом — глухой шум воды в трубах. Дэвид уже на третьей кружке кофе, прекрасно понимая, что пожалеет об этом. Думает о панкейках, когда душ замолкает, и по лестнице медленно спускаются тяжёлые шаги. Он ждёт увидеть того же согнувшегося мальчишку. Но Илья… не то чтобы лучше. Просто — стоит прямо. В тёмно-синем худи, волосы приглажены. Глаза впалые, покрасневшие. Но он идёт сам. Он уже почти на кухне, когда замечает Дэвида — и замирает, словно его ударило током. Несколько секунд — тишина. Илья пытается выпрямиться, но ноги предают его. Он хватается за столешницу. — Чёрт. Извините. Я думал… Извините, я скоро уеду. Я не знал, что вы… Дэвид медленно выдыхает. Ставит кружку. — Ты никуда не поедешь. Сегодня — точно нет. Он старается говорить легко. — Выпьешь жаропонижающее, поешь и обратно в кровать. Или можешь рухнуть на диван и шесть часов смотреть со мной какой-нибудь мусор по телевизору. Назначение врача. Илья смотрит на него так долго, что Дэвид начинает волноваться. Потом аккуратно садится на край дивана. Хорошо. Отлично. Пусть сидит. Дэвид приготовит завтрак. В основном Илья спит. Весь день. До вечера. Когда приходит Юна, он старается держаться. Но если перед Дэвидом он хоть немного сопротивлялся, то перед ней — совершенно размягчается. Она отправляет его обратно в кровать, укрывает и целует в лоб. Дэвид берёт гостевую спальню. Но беспокойство поднимает его около трёх ночи. Шесть пропущенных от Шейна. И сообщение в общем чате — он явно встревожен их молчанием. Когда Дэвид выходит в гостиную, Юна и Илья сидят вместе на диване. Телевизор бормочет тихо-тихо. Пальцы Юны медленно перебирают кудри Ильи — поднимают, отпускают, как она делала с Шейном, когда тот был маленьким. Голова Ильи лежит у неё на коленях. Он спит, совершенно беззащитный. В чате всплывает ещё одно сообщение от Шейна. Дэвид фотографирует Юну и Илью — таким мирным в её объятиях — и отправляет Шейну в личные сообщения. «Не переживай, сынок. Мы о нём позаботимся».