Право на ошибку

Когда твой сын — спортсмен уровня сына Дэвида, к светским мероприятиям постепенно привыкаешь. Появляться на очередном благотворительном вечере — не необходимость, а скорее повод для гордости. Он мог бы — и, если честно, с удовольствием бы — часами слушать, как люди говорят о Шейне хорошие вещи. Он знает, что Шейн теперь гораздо увереннее в себе. Ему больше не нужны мама с папой по бокам, чтобы просто войти в зал и не замкнуться. Они уже давно не посещают столько гала-вечеров, пресс-мероприятий и прочих публичных спектаклей, как раньше, когда он был моложе. В каком-то смысле даже приятно снова оказаться в этом круговороте. Слетать в Вашингтон на благотворительный вечер — не худший способ провести вечер четверга. Ещё приятнее быть здесь не просто «потому что надо», а с конкретной целью. Место в совете фонда «Irina Foundation» — одна из больших привилегий его жизни, и он с радостью играет роль напарника Юны, пока она очаровывает, ужинает и виртуозно убеждает очень богатых мужчин и женщин делать щедрые пожертвования. Что ему нравится гораздо меньше — и чего он никак не может до конца понять — это странный водоворот, в который, похоже, уходит Шейн. Фонд для него — всё. Работа, которую они с Ильёй проделали за последний год, — по-настоящему феноменальна. И поскольку это так много значит для Ильи, Шейн «включается» так же, как на льду. Почти ничто не способно пробить его концентрацию. Панике просто не остаётся места. И тем не менее — вот он стоит, сжимая бокал безалкогольного игристого так, что костяшки побелели. Все трое — в безупречной вечерней «броне» — сидят за одним из лучших столиков, принимая гостей. Половина присутствующих — такие же, как они: представители собственных благотворительных проектов, объединённых общей темой ментального здоровья. Остальные — те, кто пришёл блеснуть и дать себя очаровать ради красивого налогового вычета. Шейн не может перестать сканировать зал: линии обзора, проходы, щели в толпе, через которые можно «прорваться». Илья, который приехал раньше и не сделал ни одной попытки подойти поздороваться, будто бы рассредоточился по четырём углам огромного зала. Дэвид всё ещё узнаёт его, это правда. Но вопреки всему публичному образу Илья Розанов — не грубый человек. Это самый долгий промежуток времени, что Дэвид находился с ним в одном помещении и не заметил, как тот с тоской смотрит в сторону Шейна. Он пытается вести светскую беседу с женой швейцарского посла, но половина его внимания прикована к движениям Ильи. Каждые несколько минут парень ловит его взгляд через буквально море спонсоров в костюмах — жёсткий, прямой зрительный контакт. Но стоит кому-то из семьи Холландеров сделать шаг в его сторону, как Илья исчезает. Какими бы оправданиями он ни пользовался раньше, сейчас они не работают: он и Шейн — соучредители фонда, ради которого здесь и собрались. Что-то — или кто-то — напугал этого мальчишку. Последний раз Дэвид видел подобное, когда Шейну было восемь, и он пытался приручить дикого котёнка на стройке. Шейн выставлял миски с молоком, оставлял тунца, даже вытащил на крыльцо спальный мешок — но зверёк подкрадывался ровно настолько, чтобы схватить еду, и исчезал на дни. Сегодняшний вечер подозрительно похож на то же самое. Шейн отчаянно хочет приблизиться. Илья, кажется, физически не способен сделать ничего, кроме как держать дистанцию. Даже Юна, чьи таланты убеждения однажды размягчили не одного упрямого миллиардера, сдалась. Она просто наблюдает — с той же сосредоточенностью, с какой хирург готовится к долгой сложной операции. Дэвид пытается расслабиться. Охраны здесь почти столько же, сколько гостей. Прессы нет. И у Ильи есть совершенно законный повод разговаривать с кем угодно — сплетни не возникнут. Здесь безопасно. И всё же это загадка. Которая становится ещё сложнее секунды через три, когда толпа буквально раздвигается — почти библейски — и к их столу направляется женщина. Эффект, который она производит на зал, мгновенный. Такой социальный вес, подозревает Дэвид, не купить даже тремя трастовыми фондами и местом в совете Метрополитен-оперы. Она проходит мимо группы оживлённых европейских дипломатов неторопливым шагом; медные волосы сияют в свете люстр, и она плывёт через бальный зал прямо к Шейну. Останавливается у их стола. — Вы, — говорит она, — Шейн Холландер. Голос скользящий, с акцентом — то ли татарским, то ли наследием пяти поколений балтийских контрабандистов. И это первый раз за вечер, когда Дэвид видит, как Шейн физически отпрянул. — Чёрт… — бормочет Шейн, и бровь Юны тут же взлетает вверх. Женщина улыбается. — Вы знаете, кто я. — Вы Светлана, — говорит Шейн. Юна заканчивает разговор и становится рядом с Дэвидом. Взгляд, который она ему бросает, вопросительный. Он лишь пожимает плечами. Может, Светлана — из разряда Шер или Бейонсе. Без фамилии и без причины, по которой Дэвид со своим устаревшим культурным бэкграундом должен её знать. — Я Светлана, — подтверждает она. Она не выглядит ни злой, ни агрессивной. Но Дэвид отчётливо чувствует: она и Шейн сейчас меряют друг друга на прочность. — Вы… вы здесь из-за Ильи? — Шейн прочищает горло. — Да. Но он упрямится и избегает меня. — Добро пожаловать в клуб, — бурчит Шейн. — Он даже не хотел, чтобы я приходил сегодня. Интересно… Улыбка Светланы острая, но не хищная. — Он расстроен, — говорит она. — Ему не следовало быть здесь. И он никогда не слушает. Шейн проводит пальцем по безупречно выглаженной скатерти. — Он имеет столько же права быть здесь, сколько любой другой. Фонд его так же, как и мой. Она слегка прищуривается, потом склоняет голову — словно признавая ход. — Да. Возможно, в этом и проблема. Дэвид давно уже не вмешивается в битвы Шейна. Но он знает, как тот отреагирует. Терпения к недомолвкам у него никогда не было. — Почему, чёрт возьми, кто-нибудь просто не скажет мне, что происходит? Голос не громкий, но натянут, как шайба, брошенная ребром в оргстекло. Юна бросает на него предупреждающий взгляд. Здесь всегда слушают. Всегда. Светлана тихо смеётся. — Илья очень вас любит. Но семейные дела — это все же дела именно семьи. Шейн прожигает её взглядом. — Мы — его семья. Обычно в этот момент Дэвид отошёл бы, дав сыну поговорить без отцовского уха рядом. Но он отвлечён тем, что происходит за плечом Светланы. В отражении окна он видит Илью: наполовину скрытого за колонной, глаза широко раскрыты, прикованы к их столу — как кролик, попавший в прицел хищника, слишком далеко от укрытия. Шейн отодвигает стул, бокал звякает, ткань костюма натягивается на плечах. — Извините, — бросает он в пустоту и направляется к Илье. Тот не столько отступает, сколько резко разворачивается на каблуке и почти бежит прочь. Дэвид смотрит на Юну: вмешаться? Оставить все, как есть? Он слегка выбит из колеи. Она выглядит не лучше, разводит руками. Голос Светланы летит вслед Шейну — тихо, но так, чтобы было слышно: — Он не поблагодарит вас, Шейн. В её тоне нет жестокости. Скорее — ощущение, что всё идёт по её плану. Повернувшись к Дэвиду и Юне, она вновь мягка и очаровательна. — Мистер и миссис Холландер. Она протягивает ухоженную руку. Улыбка полностью меняет её лицо. Губы Юны едва заметно изгибаются. — Здравствуйте. — Возможно, вам стоит пойти за ними, — мягко предлагает Светлана. — Думаю, им нужно немного уединения, — отвечает Юна. Светлана пожимает плечами, локоны подпрыгивают. — Да, вероятно. Но видите ли… — она указывает через зал на мужчину примерно возраста Дэвида. Парадный мундир, ордена на груди. По бокам — двое в тёмных костюмах, взгляд которых непрерывно скользит по залу. — Мой папа, — просто говорит она. — Министр спорта России. Дэвид на девяносто процентов уверен, что когда-то он был ещё и хоккеистом Сергеем Ветровым… Не понимает, к чему она клонит, но слушает. — Он всегда приходит с большой охраной. В основном полиция. Я звонила Илье, сказала ему об этом. Сказала не приходить. Он не послушал. Раздражение в её голосе странно тёплое. — Он думает, что я не смогу выдержать всё это, — лёгкий жест в сторону роскошного зала, — без него. — Простите, — говорит Юна, — я не уверена, что понимаю. — У папы сегодня четверо полицейских, — уточняет Светлана. Дэвид хмурится. — Я вижу троих. Позади двух заметна ещё одна огромная фигура — он решает, что это и есть четвёртый. — Да, — кивает она. — Четвёртый — Алексей Розанов. Он знает, что родители Ильи мертвы, и наугад предполагает, что это брат. «Родители у него умерли. А брат, кажется, тот ещё… Илья теперь совсем один», — говорил им Шейн вскоре после знакомства. «У него есть мы», — упрямо сказала тогда Юна. Как всегда, она на три шага впереди — и уже спешит вслед за Шейном. Дэвид быстро догоняет. Они находят Шейна у мужского туалета. Он меряет шагами дорогущий ковёр, будто протаптывает в нём канаву. К счастью, вокруг никого. Шейн даже не понижает голос: — Розанов, клянусь, если ты сейчас не откроешь, я вынесу эту дверь к чёртовой матери! У Дэвида внутри что-то болезненно сжимается — так же, как когда Шейн промахнулся на своём первом буллите, и вся арена смотрела, как на экране над льдом рушится его лицо. Если он так напуган… — Илья, открой дверь! — кричит Шейн. Дэвид успевает увидеть выражение лица сына. Ещё полсекунды — и это будет полноценная паника. Но не та, к которой он привык. Юна догоняет их. Каблуки стучат по ковру, платье безупречно, причёска держится. И Дэвид в этот момент бесконечно благодарен ей — за то, что она рядом, что видит всё и, если потребуется, станет щитом перед тем грузовым поездом, каким бывает целеустремлённость Шейна. Из-за двери раздаётся всплеск двух яростных русских голосов. — Да пошло всё, — бросает Шейн. И тут же напоминает миру, что он — сплошная мышца, выбивая дверь ударом ноги. Вместо того чтобы его одёрнуть, Юна каким-то образом оказывается в ванной первой. Дэвид заходит следом. Он видит Илью — трясущегося, взбешённого и, слава богу, невредимого. Он видит, как по его лицу проходит целая буря: удивление, злость, страх — и, наконец, ледяная ярость. В одно мгновение Илья оказывается перед Шейном и Юной. Не возвышаясь над ними, но вставая перед ними — стеной. Кирпичной стеной, отрезающей комнату и перекрывающей путь мужчине, который, поразительно, ещё выше его. Алексей, предполагает Дэвид. Он совсем не похож на Илью. Взгляд Алексея скользит к Шейну, затем возвращается к Илье — в каждом миллисекундном оценивающем взгляде отчётливое презрение. Он что-то говорит по-русски — быстро, тихо. Но даже без слов смысл ясен. Илья не отступает. Алексей даже не пытается скрыть, как в нём закипает жажда насилия, и в промежутке между двумя ударами сердца Дэвид вдруг снова оказывается в коттедже Шейна — будит Илью из горячечного кошмара и пытается понять тот первобытный ужас в его глазах. Алексей усмехается. Косится на Шейна. Медленно скользит по нему взглядом сверху вниз, затем обратно, с мерзкой ухмылкой смотрит на брата и бросает что-то короткое, резкое по-русски, делая шаг вперёд. Гугл-переводчик тут не нужен. Он уже не так быстр, как в молодости, но по-прежнему эффективен. Дэвид делает шаг вперёд — и, странным образом совершенно спокойный внутри, заносит кулак и тот впечатывается Алексею прямо в челюсть. Господи, сколько лет прошло со времён хоккея? Двадцать? Больше? Чёрт возьми, как же больно! Шейн вскрикивает. Юна закрывает рот ладонью. Даже Илья на мгновение выглядит оглушённым. Где-то между шоком и адреналином Дэвид чувствует почти сюрреалистическое удовлетворение. Может… может, он должен об этом пожалеть. Он не жестокий человек. Никогда им не был. Но единственная мысль — Господи, это было правильно. Илья оказывается на брате раньше, чем тот успевает прийти в себя. Схватив его за лацканы пиджака обеими руками, он осыпает его скорострельной очередью русских слов — как хлопки петард — и буквально вышвыривает в коридор. Понимая, что, возможно, слегка напугал собственную семью, Дэвид неловко кашляет: — Так… э-э… простите за… — Ты никогда в жизни еще не был так сексуален, как сейчас, — объявляет Юна. Это одновременно тешит его самолюбие и выбивает Шейна из оцепенения. — О боже… — шепчет Шейн, явно балансируя на грани, пока Илья не возвращается один — взъерошенный, бледный — и потребность утешить перевешивает любой шок. Шейн не оставляет Илье выбора и просто сгребает его в объятия. Илья буквально складывается в его руках сразу же, без сопротивления. Шейн слегка покачивает его, шепчет что-то, от чего тот буквально обмякает. Их объятия ни на секунду не ослабевают, и на мгновение Дэвиду кажется, что они оба могут рухнуть на пол. Потом Шейн поднимает руки, берёт Илью за лицо и, неловко, грубовато, но бесконечно бережно гладит его по щекам — как большая овчарка, осторожная с новорождённым ягнёнком. Это одновременно интимно и абсолютно естественно. Дэвид отводит взгляд. Не потому что неловко. А потому что смотреть, как его сын становится мужчиной прямо сейчас, — всё равно что глядеть на солнце в июльский день. Он никогда не заслуживал такого везения. И если вселенная решит сейчас «выровнять баланс» — пусть подавится. Наконец Илья отстраняется. Ладонью касается щеки Шейна, будто проверяя, не пострадал ли он, хотя тому даже не дали шанса, и мягко целует его в лоб. Потом обходит его и встаёт перед Дэвидом с выражением человека, стоящего у расстрельной стены. — Простите, — говорит он аккуратно. — Я не хотел втягивать вас в это. Я сказал Шейну не приходить. — В следующий раз просто скажи, почему ты не хочешь, чтобы я что-то делал, — отрезает Шейн, с той же стальной решимостью в подбородке, что и у Юны. — Тогда я смогу объяснить тебе, почему ты неправ. Илья почти шаркает ногой. — Да. Ты прав. Да. Я не хотел… Света сказала вам? — Только то, что твой брат здесь. Чего он хотел? — спрашивает Шейн уже мягче, и в его взгляде столько боли и беспокойства об Илье, что Дэвиду хочется найти Алексея и добавить. Илья пожимает плечами. — Того же, что всегда. Денег. Я не приехал домой прошлым летом. Он потерял шанс просить. Вот и... Юна подходит ближе и кладёт ладонь ему на локоть. Илья вздрагивает — и, как всегда, слегка склоняется к её прикосновению. — Он тебя ранил? Вопрос явно застаёт его врасплох — и неосторожным ответом подтверждает худшие опасения Дэвида. — Ранил? Нет. Нет, мне уже не пятнадцать. — Он поднимает взгляд от Юны к Дэвиду. — Простите. Вам не следовало вмешиваться. Дэвид пожимает плечами. Лёд ему, наверное, всё-таки понадобится. — Я примерно понял, что он сказал. И я знаю, когда парень собирается начать махать кулаками. Илья выглядит потрясённым. — Нет, нет, я бы не позволил ему причинить вред вам. Клянусь. — Он вообще-то про тебя говорит, идиот, — вздыхает Шейн и проводит ладонью по спине Ильи. Дэвиду кажется, что частое моргание Ильи — это не только попытка сдержать слёзы, но и растерянность. Он хлопает его по плечу. — Давайте вернёмся в отель, а? Что-то мне захотелось пиццы. Илья с предельной серьёзностью отвечает: — Я куплю вам всю пиццу. У вас будет пицца до конца жизни. Шейн качает головой с обожанием и отчаянием. — Которая станет гораздо короче, если он будет есть пиццу каждый день. — Давайте сегодня ограничимся большой, — предлагает Дэвид, внезапно представив свой дом, забитый коробками с пиццей от пола до потолка. Зная, как Илья относится к подаркам, это пугающе реально. — Если вам так нравится… — Илья пожимает плечами, явно немного разочарованный. — Вам нужен врач для руки? Дэвид отмахивается. — Не первый мой удар, — говорит он и улыбается, пытаясь вытянуть Илью из этого застывшего ужаса. Илья серьёзно кивает. — Да. МакГилл. Я слышал, это очень хорошая школа. Шейн фыркает, утыкается лбом в плечо Ильи и быстро целует ткань его пиджака. Юна медлит, просовывает руку под локоть Дэвида и сжимает. — Нам нужно беспокоиться о твоём брате, или… В тени сломанной двери появляется Света. — Всё улажено, — легко говорит она, оценивающе осматривая Илью. — Отвези его в отель, Шейн Холландер. И займи его чем-нибудь. — Э-э… — Шейн моргает, заливаясь румянцем. — Света, — рычит Илья. — Завтрак, солнышко, — сияет она в ответ. — В вашем отеле. В девять тридцать. Платишь ты. Приводи сооснователя и его родителей. Я сделаю пожертвование. — Света! Что бы они ни сказали дальше, остальным уже не слышно. Но Илья сдувается с видом человека, который понимает, что не выиграет этот спор — и, возможно, даже не уверен, стоит ли пытаться. — Было приятно познакомиться! — бросает Света и возвращается в зал, надеясь, что у неё есть веское объяснение, почему у её отца на одного охранника меньше, а у туалета нет двери. В вестибюле Дэвид настаивает оплатить гардероб, пока Юна вызывает Uber. У Шейна и Ильи есть свои водители. Дэвид только надеется, что они поедут в одной машине — хотя понимает, почему могут и не поехать. Юна молчит, пока они ждут. И это тревожный знак. Обычно она комментирует каждую мелочь, каждую случайную мысль. Они поговорят об этом. О Шейне — очевидно. Но и об Илье тоже. Дэвид уже видит себя в местной библиотеке — наверняка найдутся книги, которые помогут лучше понять, что нужно этому мальчику. Парни стоят у края лестницы. Дэвид наблюдает, как Шейн внимательно изучает Илью, готовый в любой момент стать тем, кем нужно — насколько это возможно на людях. В Илье есть та же неподвижность, что и у Юны: он возвышается перед Шейном, как баррикада, но наклоняет голову, чтобы уловить каждое его слово — будто это ось, вокруг которой вращается весь его вечер. Дэвид вдруг думает: а другие родители, глядя на своих детей через комнату, тоже видят не себя, а чью-то чужую кровь, получившую второй шанс пройти через время? Юна уже рядом, её рука крепко продета в его локоть — ещё до того, как он успевает предложить. Он всегда любил это в ней: она не делает вид, что нуждается в нём, но никогда не стесняется заявить на него права. Он велит парням двигаться к выходу, но Илья задерживается ровно настолько, чтобы Дэвид успел осторожно перехватить его за руку. — Эй, — говорит он и сам слышит, как у него дрогнул голос. Илья оборачивается, растерянность мелькает на этом каменном лице — и Дэвид вдруг чувствует необходимость быть предельно ясным. Он раскрывает объятия. Никакой неловкости — просто естественно, как он обнимал Шейна всю жизнь. Илья мгновенно подается к нему, горячий, тяжёлый, мышцы под руками дрожат. Объятие — скомканное, короткое, три секунды — но, Господи, Дэвид не ожидал, что ему станет настолько легче. Он надеется, что и Илье тоже. — Молодец, парень, — говорит Дэвид. Когда он отпускает его, Илья улыбается — и тени на его лице озаряются чем-то хрупким, непривычным. И Дэвид думает, что, возможно, это и есть то чувство — гордиться кем-то не за то, что он сделал, а просто за то, что он жив, чтобы это делать. Парни уезжают в одной машине. Наверняка в холле разыграют спектакль с «разными лифтами». Когда приезжает их с Юной машина, Дэвид придерживает дверь и садится следом. Как только их окутывает темнота салона, Юна целует его в щёку. — Лёд нужен для руки? Дэвид наконец позволяет себе поморщиться. — Чёрт возьми, да.