Право на ошибку

— Расскажи мне какую-нибудь сказку? Голос Шейна — мягкий, сонный, тёплый — словно нить, туго перетянувшая трещины в сердце Ильи. Такие моменты случаются каждый день, слишком часто, чтобы их сосчитать: Шейн что-то говорит, или смотрит, или просто существует — и это накрывает внезапно, выбивает почву из-под ног, делает Илью пьяным от любви и немного глупым. Даже если он видит, как это надвигается — легче не становится. Шейн сидит у него на коленях тяжёлым, но таким желанным весом. Кожа тёплая — сначала от постели, потом от душа, а теперь от его рук. Он пахнет ими — чистотой, и чуть-чуть гелем Ильи, хотя сам терпеть не может ароматизированные средства. Но его вечное стремление буквально врастать под кожу Ильи всегда побеждает любые предпочтения. У него сейчас та самая улыбка — эфемерная, особенная. Она появляется только когда Илья находит время вытащить его полностью из головы, довести до рыданий, а потом целовать до тех пор, пока они словно заново не входят в атмосферу. Он до невозможности красив. Так, что Илья иногда забывает, как дышать. Илья проводит большим пальцем по россыпи веснушек — целому созвездию — и едва не захлёбывается собственным чувством. — Какую сказку? Теперь они делают это часто. С тех пор как живут вместе. С тех пор как поженились. Шейн, честно говоря, не самый сильный рассказчик, когда дело доходит до атмосферы, зато он чертовски смешной и видит мир так, что всё вокруг начинает светиться добром. Илья же всегда ищет подводные камни, скрытые смыслы, копает там, где, возможно, ничего и нет. А Шейн одним словом разрезает всё это, напоминая, что иногда птица — это просто чёртова птица. Илья старается помнить об этом. С татуировками на коже это проще. Ещё проще — когда Шейн ведёт пальцами по линиям и смотрит на него своими огромными, бездонным глазами. — Только не ту, про избушку на курьих ножках. Шейн ёрзает у него на коленях, устраивается так, чтобы уткнуться головой ему в плечо. Каждый раз это короткое замыкание в мозгу: Шейн почти равен ему физически, но умеет становиться маленьким, когда хочет раствориться в его объятиях. — Не бойся, я защищу тебя от Бабы-яги, — обещает Илья и целует его в лоб. — Теперь я начинаю понимать, почему все русские, которых я знаю, такие странные, когда рассказывают детям про дома-каннибалы на куриных ногах. Илья ни за что не признается, сколько кошмаров ему снилось в детстве из-за этого. И уж точно не позволит оставить последнее слово за Шейном. — Прости, это говорит человек, который рассказывает мне истории про гигантских полу-паучьих женщин и туалеты-убийцы? Шейн прячет улыбку у него на груди, беззвучно смеётся, и этот смешок дрожью проходит по рёбрам Ильи. Если верить всему, что Шейн ему пересказал, японские сказки — чистое топливо для кошмаров. — Ладно. Без куриных ножек. — Счастливый конец, — тихо добавляет Шейн. В его голосе — почти робость, спрятанная под кривой, ещё новой уверенностью брака. Он проводит большим пальцем по плечу Ильи — мягко, туда-сюда — и поднимает голову. Никто в мире не заставляет Илью чувствовать себя фамильяром ведьмы так, как Шейн, когда смотрит на него, чего-то желая. — Не тот, где кто-то спит на печи и крадёт волшебных птиц для царя. И желательно без каннибализма. — Это сильно сокращает выбор, — хмурится Илья. Мама любила длинные, тяжелые сказки — с болезненной моралью. Учителя рассказывали короткие и смешные, почти мультяшные. И те, и другие были правдой. Он был ребёнком, который всегда читал вперёд. Проще было подменять реальность историями. И легче — когда знаешь конец до того, как его произнесут. Терпение, говорила мама, прижимаясь губами к его лбу. Счастливые финалы стоят боли. Теперь в это верить проще. — Я рассказывал тебе про Морозко? Для многих детей страшилищем в темноте была Баба-яга, но в маминых сказках ведьма могла быть и героиней. А вот Морозко — всевидящий, с ледяными руками, беспристрастный — вот кто по-настоящему врезался под кожу. — Это тот, который не совсем Санта? — Не совсем. Больше как… Джек Фрост? — Илья когда-то купил племяннице книгу американских сказок. Вряд ли Лёша сохранил её надолго. — Ага. Где нельзя бросать ребёнка в лесу и надо быть вежливым с незнакомцами. — Очень распространённая мораль, — усмехается Илья. — Леса страшные в любой стране. А незнакомцы, скорее всего, попытаются сварить тебя в супе. — Это всё равно каннибализм, Илья. — Не одно и то же, — упрямо отвечает он, но Шейн смеётся, и этот звук вытаскивает занозу из груди. Илья перебирает в уме тропинку сквозь притчу, ищет самый мягкий вход. Он хочет подарить Шейну счастливый финал. Настоящий, не сказочный. Для человека в его руках — для того, кто заполнил все пустоты, которые, казалось, не закроются никогда. Сложно не попытаться перекроить прошлое под настоящее. Он гладит его по брови — так мягко, что взгляд Шейна становится медленным, сонным, почти отсутствующим. Никто прежде не позволял себе быть с ним таким беззащитным. Никто не доверял ему так полностью, без остатка, без всякой логики. — Хорошо. Я расскажу сказку. Но ты слушаешь до конца, не перебиваешь. — Он прижимает палец к его подбородку, предупреждающе. Только потому, что знает: Шейн всё равно не удержится. — Обещаешь? Глаза Шейна чуть щурятся, но он поднимает ладонь и серьёзно произносит по-русски: — Да, капитан. Илья в ответ мягко кусает его за ухо. — Итак… — Он устраивает Шейна плотнее у себя на груди, тщательно подбирая слова. — Жила-была девочка… Нормально? — Я так и думал, что обычные девочки в русских сказках всё ещё существуют. Не всё же ведь болотные ведьмы и злые мачехи, — сухо замечает Шейн. Илья фыркает, лениво выводя пальцами узоры у него на шее. Он поменяет, если Шейн попросит. Но эта небольшая дистанция ему нужна. И, возможно, она не случайна. — Забавно, что ты сказал. Здесь есть мачеха. Но ладно. Жила-была девочка. Она жила на краю леса, в холодной, тёмной стране. Раньше она жила в большом замке со своей матерью. Но мама умерла ещё до того, как началась эта история. Это, думает он, всегда так. Кто-то умнее его наверняка написал целые исследования о мёртвых матерях и злых мачехах в сказках по всему миру. — И вот они переехали к лесу. Отец её… — Он запинается, вместо того чтобы, как раньше, раздирать ногти до крови. Отвлекается на то, как тёмные волосы Шейна падают на лоб. — Он не очень хороший человек. Но скажем так: он много работает и всё время уставший. Шейн не перебивает. Только между ними появляется едва заметное, неуютное напряжение. — Отец женится снова. Его новая жена очень красива, но вся её красота уходит не туда… в волосы, в кожу. В сердце — ничего. Это не её вина. Она всего лишь жертва этой истории. Он подчёркивает последнее слово и даже немного гордится собой, что вспомнил его — особенно учитывая, что полторы минуты спустя Шейн перевернул всю его реальность. Шейн похлопывает его по руке тем самым снисходительно-горделивым жестом, от которого Илье хочется просто проглотить его целиком. — Девочка не жалуется. Она работает, терпит, помогает как может. Но новая мать холодна, как иней, а отец злится — потому что она не может вернуть ему то, что он потерял. Шейн молчит, его ладони обводят рёбра Ильи. — Однажды зимой отец говорит: «Доченька, ты должна помочь нам выжить. Мы очень бедны. Иди в лес и найди самые лучшие дрова. Принеси их на спине. Если не принесёшь — мы замёрзнем». Илья ведёт пальцем от изгиба плеча Шейна вниз по позвоночнику. — Он не говорит: «И не возвращайся без них». Но, возможно, думает. Шейн так замирает, что Илья едва не теряет нить. — Она обещает не подвести и уходит в ночь. Так холодно, что она не чувствует пальцев. Она идёт и идёт. И когда почти умирает от холода, видит в снегу странную фигуру. Мужчина — больше лёд, чем плоть, белая длинная борода, меховой кафтан. В руках — пламя. — Морозко, — шепчет Шейн, обхватывая его ладонь. Он всегда переживает, что Илье может быть холодно. Словно это вообще возможно, когда Илья держит его в руках. — Мм. Он не добрый, но справедливый. Поклонишься — не тронет. Будешь вежливой и не гордой — не навредит. Но… Илья пожимает плечами и кладёт ладонь под тёплую линию челюсти Шейна, не понимая, кого успокаивает. — Девочка устала. Она становится на колени в снегу и просит помочь. — Мне понравится его ответ? — Шейн касается распятия на его шее, и металл кажется тёплым. — Может быть. Ничто не даётся бесплатно, да? Илья выкладывает кости этой сказки прямо на кожу Шейна — каждое слово выверено, осторожнее, чем когда он держит его пульс под пальцами. — Морозко говорит: «Почему я должен помогать тебе? Сильные живут. Хитрые выживают. Почему не вернёшься домой, если тебе так холодно?» Она рассказывает ему, что сказал отец. Он смеётся: по ту сторону леса — земля солнца и тепла. «Тогда иди дальше, — говорит он. — Какая разница, что сказал твой отец?» И это хороший вопрос, думает девочка. Зачем возвращаться туда, где её ждёт только долг? Илья напрягается — не потому что Шейну нужно, а потому что нужно ему самому. Тёплое дыхание Шейна у горла, его сердце — ровный метроном. — А какое значение имеет то, чего хочет она? — тихо спрашивает Шейн. Он слишком умный, думает Илья, но продолжает. — Она должна вернуться. Она дала слово. Отцу. И мачехе, хотя вслух этого не говорит. Она кланяется и говорит: «Я дала им обещание». Морозко стар. Он любит смелость. Любит послушных и добрых детей. Он приводит её к дереву — такому высокому, что касается неба, такому широкому, что сотня людей не обхватит его. «Сруби его до рассвета, — говорит он. — И ты больше никогда не будешь мёрзнуть. Твоя семья будет благодарить тебя каждое утро — они забудут, что такое зима». И оставляет её одну. — Это вообще возможно? — хмурится Шейн. Илья прячет лицо в его волосах. — Бензопил тогда не изобрели. И это сказка, а не документальный фильм. — Она умная. И упрямая. Находит камень — такой же твёрдый, как твоя голова... — Придурок. — И всю ночь бьёт, бьёт по стволу. Так мёрзнет, что забывает своё имя. Ей снится замок с огнями в окнах, еда, тепло, материнские руки. Но она не останавливается. Она дала слово. Руки Шейна сжимаются крепче. — Когда восходит солнце, Морозко возвращается. Видит её — губы синие, глаза открыты, а вокруг гора дров. Он не сентиментален. Но справедлив. Поднимает её, стряхивает снег. Даёт ей свой меховой кафтан и пламя, которое можно держать в ладонях. «Возьми домой». Шейн прижимается носом к его носу. — А дрова? — Дело не в дровах. Дело в огне. Это дар Морозко. Награда за долг. — История знает, что с огнём всё редко заканчивается хорошо, — сонно бормочет Шейн. — Можно согреться. А можно спалить дом. Или лишиться печени... — Именно. Илья утыкается в его волосы. — И это пламя обжигает её. Как боль без раны. Без волдырей. Когда она возвращается, отец спрашивает: «Где дрова?» Шейн молчит. — Она показывает огонь. Думает, он будет рад. Но он злится. «Это не дрова. Этого мало, чтобы нас согреть». — Хотел бы я посмотреть, как он сам рубит дерево камнем. — Вряд ли вышло бы. Но он отправляет её обратно. «Обменяй огонь. Принеси что-то полезное». Она снова идёт в лес. Морозко нет. Огонь жжёт. Она не может коснуться дерева — всё вспыхнет. И тогда вспоминает: есть земля по ту сторону леса. — Она находит её? — тихо. — Конечно. Сказки — они о страдании, но не о том, чтобы сдаться. Она идёт через лес, мимо озера размером с море, и встречает принца. Он добрый. Храбрый. Очень красивый. И она боится его обжечь. Но принц смеётся — у него тоже пламя в руках. И когда они касаются друг друга, никто не горит. Он спасает её — во всех смыслах. Они вместе в тепле. Пульс Шейна ускоряется. — А отец? — Морозко идёт к дому. Находит лишь холод и мёртвую избу. Отец иссох внутри. «Разве дочь не вернулась?» — спрашивает он. «Вернулась. Но нам нужны были дрова, а не огонь». И Морозко делает то, что делает всегда. Девочке больше не нужно возвращаться. — Она осталась с принцем? Илья думает. — Да. Она счастлива — больше, чем когда-либо могла представить. Но иногда скучает по лесу. Невозможно забыть место, где тебя сделали, даже если там было холодно. Даже если казалось, что ты там лишний. Шейн выбирается из его объятий и забирается к нему на колени, переплетаясь с ним. — Ей можно скучать. Можно ненавидеть. Можно любить. Всё сразу. — Наверное. Это была земля её матери… — А у принца есть своё королевство, — заканчивает Шейн, утыкаясь подбородком ему в плечо. — И, несмотря на то что он единственный ребёнок, он умеет делиться. — Мы всё ещё о сказках? — шепчет Илья, вскрикивая, когда Шейн щиплет его за сосок. — Ай! — Заткнись! — Ладно, ладно! Принц очень щедрый. И очень злой! Шейн приподнимает бровь, наклоняется и мягко целует место укуса. — И может продолжать, если хочет, — поощряет Илья, зарываясь пальцами в его волосы. Он чуть-чуть разочарован, когда Шейн ограничивается ещё одним поцелуем и снова обвивает его шею руками. Тёплое дыхание скользит по ключице. — Мне нравятся твои сказки, — шепчет он, целуя ямку у основания шеи, пальцы касаются тёплого золота на коже. — Даже грустные? — Грустные. Счастливые. Странные. Все. — Мне тоже нравятся твои, — шепчет Илья, прижимаясь лбом к его лбу. — Даже про туалет-убийцу? — Может, не эта, — бормочет Илья. И целует его так, как хочет целовать всю оставшуюся жизнь.