Право на ошибку

Вполне возможно, что Юна и Дэвид ошиблись домом. Да, это совершенно точно Аня, которая несётся к ним, требуя ласки. Да, из радиоприёмника звучит музыка — стопроцентно плейлист Ильи. Да, с задней террасы доносится голос Шейна, зовущий их к себе. Но всё остальное… Заклеено. От пола до потолка — стикеры, схемы, таблицы, какие-то наборы данных, отдельные слова и буквы. Всё собрано в разноцветные кластеры, в этом хаосе угадывается странная логика — чувствуется влияние Шейна, — но при этом с первого взгляда всё выглядит абсолютно бессвязным. Коридор. Кухня. Гостиная… Часть записей — аккуратным, ровным, почти квадратным почерком Шейна. Столько же — неожиданно изящной, текучей курсивной вязью Ильи. А кое-где — жирно подчёркнутые строки, выведенные тем самым русским курсивом, который напоминает сердечный монитор с приступом тахикардии дятла. И, честно говоря, от одного вида этого почерка у Дэвида внутри холодеет. Если Шейн способен это прочитать — они вдвоём станут просто неудержимыми. — Может, нам всё-таки стоило заглянуть к ним раньше? — шепчет Дэвид, глядя на Юну такими же широко раскрытыми глазами. Последние недели они оба немного сходили с ума от безделья, доверив Илье и Шейну самим разбираться с переменами в своей жизни — без родительского давления и нависания над душой. Они договорились: если понадобится помощь, парни сами скажут. А так — пусть справляются. Последнюю неделю Юна с Дэвидом провели в домике у озера, и он склонен был думать, что всё идёт к лучшему. — Предсезонка начинается на следующей неделе? — пожимает плечами Юна, выходя вместе с ним на террасу. Дэвид не совсем понимает, какое это имеет отношение к стикерам на стене, но подозревает, что это одна из тех вещей, которые находятся далеко за пределами его компетенции. — Да! — радостно восклицает Илья, едва их замечает, и подлетает, сгребая обоих в объятия одновременно. Он всё ещё выглядит усталым, лицо чуть осунулось, черты стали резче, но в глазах снова блестит тот самый озорной огонёк. — Вы вовремя. Скажите Шейну, что веганский сыр — это выдумка. Шейн, с терпением святого, который уже раз шесть в присутствии Дэвида слышал этот разговор, оборачивается от гриля и приподнимает бровь. — Он буквально существует. Илья драматично вскидывает руки. — Это нелогично! У нас есть бургеры из му-коровы, но нет сыра из му-коровы! — А ведь парень прав, — ухмыляется Дэвид, утаскивая из миски с салатом помидор черри. Он принёс напитки — газировку и имбирный эль — и раздаёт всем свежие банки. Шейн переворачивает бургер на решётке; волосы мягко падают ему на лоб — отросли, длиннее, чем когда-либо. — В нём меньше насыщенных жиров и ноль холестерина. — Шейн посадил меня на модную диету, — надувается Илья, облокачиваясь на перила и с тоской глядя на дым, поднимающийся от гриля. — Терри посадил тебя на медицинский план питания, — фыркает Шейн, хотя уголки губ предательски подрагивают. — А Шейн просто достаточно добр, чтобы сделать это хоть немного веселее. Плечи Ильи опускаются. — Да. Ладно. Это правда. Юна устраивается за большим столом, поправляет солнечные очки; голубой зонт отбрасывает на её лицо пятнистую тень. — Обследования прошли нормально? — Шейн здоров как конь, — сообщает Илья, делая широкий взмах рукой. — Как бык, — невозмутимо поправляет Шейн, прижимая лопатку к шипящей котлете. Илья отмахивается — разницы он не видит — и морщится. — А я теперь слабый и хилый. Но время всё исправить есть. — Он говорит «слабый и хилый», как будто утром не выжал сто пятнадцать кило от груди, — фыркает Шейн, перекладывая идеально прожаренный бургер на тарелку. Это больше, чем весит средний хоккеист. Дэвид вообще не уверен, что Илье нужно поднимать больше. Но Илья выглядит раздражённым. — И он будет слушаться Терри и Дэниела, потому что болел и не тренировался. И потому что его муж его убьёт, если он сорвёт спину до нашей первой игры. Илья отмахивается от приказного тона, демонстративно откусывает кончик морковной палочки из переполненной салатницы. Он ловит взгляд Дэвида — тот подмигивает ему заговорщицки — пока Шейн переворачивает следующий бургер. — Как ты себя чувствуешь? — мягко спрашивает Юна, сжимая предплечье Ильи. — Лекарства помогают? Лицо Ильи смягчается от её прикосновения. — Мм. Да. В основном. Сейчас уже не так плохо. Он крадёт ломтик сыра с разделочной доски Шейна, за что получает лёгкий шлепок лопаткой. Жует осторожно, потом, кажется, смиряется с тем, что замена не так ужасна, как он ожидал. — Ты точно не перегружаешь себя? — Юна подвигает к нему салат чуть ближе, без слов намекая: ешь ещё. — Нет-нет. Я слежу за режимом, — Илья машет наполовину съеденной морковкой в сторону гриля. — Шейн заставляет меня отдыхать. Он прямо как тренер с таймером. — А стикеры? — Юна кивает в сторону дома. Глаза Ильи загораются. Он прижимается к Шейну у гриля, с энтузиазмом раскладывает обжаренные перцы и кабачки на блюде. — А! Вы видели, — смеётся он, складывая булочки. — Это секретно. Очень секретно. Скоро узнаете. Может быть. А может, и нет. Губы Шейна изгибаются в едва заметной улыбке. — Почти готов к полевым испытаниям. — Вибе уже трижды написал мне сегодня утром, — Илья хватает черри и закидывает в рот, подмигивая Дэвиду. — Он в восторге. — Сколько тебе? — спрашивает Шейн, поддевая лопаткой котлету, пока Илья держит тарелку. — Восемь, — заявляет Илья, широко разводя руку. Шейн кладёт на тарелку ровно одну. Илья хватается за грудь. — Я так просвечивать начну на солнце! — Доешь одну. Потом поговорим. Как бы он ни жаловался, Илья заботливо наполняет тарелки Дэвида и Юны и бургерами, и овощами. Потом смотрит на Шейна таким жалобным взглядом, что тот вздыхает — будто у него на гриле не остаётся ещё полдюжины котлет. Дэвид решает, что это хороший знак. Аппетит возвращается. Под столом он сжимает руку Юны. Он видит, как ей хочется задать ещё десяток вопросов, но впервые она позволяет себе просто подождать и посмотреть, как разворачивается этот маленький безумный спектакль. Илья осиливает первый бургер. Потом второй. — Пластиковый сыр не так уж плох, — признаёт он, тянется за третьим. — Знаешь, они делают ещё и веганское мороженое, — невозмутимо замечает Шейн. Илья смотрит на него с отвращением. — Не испытывай судьбу.

***

Когда начинается предсезонка, им приходится принять: встречи с парнями теперь — максимум раз в неделю. Это гораздо реже, чем хотелось бы Дэвиду или Юне, но дистанция позволяет лучше видеть, как оба расцветают, возвращаясь в привычную круговерть. Шейн живёт по чёткому распорядку — ему нужна структура, дисциплина. А Илья, при всей своей хаотичности, делает огромные шаги вперёд, стоит ему снова войти в ритм повседневной жизни. Он, возможно, лучше всего чувствует себя в самом центре бури — подпитывается хаосом и скоростью, — но это работает только тогда, когда у него под ногами твёрдая почва, к которой можно вернуться. Шейн для него — Полярная звезда. Но хоккей — это его Большая Медведица. Дэвид сам едва ли не больше всех ждёт начала сезона. Настолько, что временно перехватывает у Юны титул главного интернет-аналитика, жадно впитывая всё, что пишут, говорят и спорят о «Кентаврах». Ему скучно. Он потерял напарника по головоломкам. И теперь прекрасно понимает, что такое провалиться в кроличью нору. И именно он подзывает Юну, когда официальный Instagram команды выкладывает новое тренировочное видео за две недели до первой игры. — Только что выложили, — говорит он, позволяя ей встать в круг его рук, чтобы смотреть вместе. — Как вы видите, парни настроены максимально серьёзно перед матчем открытия в следующем месяце против «Монреаля», — бодро сообщает в камеру Харрис Дровер; видео начинается в тренажёрном зале команды. — И, конечно, у нас новое пополнение — наш собственный уроженец Оттавы, Шейн Холландер... Игроки свистят, улюлюкают, шумят, но никто не прекращает тренировку. Дэвид видел сотни закулисных роликов. Видео из зала всегда особенно популярны, хотя он никогда не понимал, почему они обгоняют интервью — ведь именно там можно услышать, как игроки думают вне льда. Юна и Шейн с ним согласны. А Илья лишь смеётся и заявляет: «Вот почему Холландеры — мои любимые». Видимо, они чего-то не понимают. В углу кадра Дэвид замечает Илью на беговой дорожке — между Хаасом и Хейзом. Темп впечатляющий. И выглядит он куда лучше. Но камера и Харрис явно больше заинтересованы в Шейне. И Дэвид не отказывает себе в короткой вспышке гордости: одного присутствия его сына в составе хватило, чтобы коллективный хоккейный мозг лиги перегрелся. Билеты на первый матч уже распроданы. — Холландер добавляет команде серьёзной интенсивности! Посмотрите на него — это же машина! Если под «машиной» Харрис подразумевает способность к физическим подвигам, о которых большинству остаётся только мечтать — то да. Шейн делает подтягивания. Движения плавные, чистые, пугающе лёгкие. Он в своём мире — в том полумедитативном состоянии, куда уходит во время тренировки, — и, кажется, полностью игнорирует камеру и всё вокруг. Он заканчивает подход — и, не теряя импульса, продолжает движение вверх, переходя в стойку на руках на перекладине. Замирает. Опускается. Повторяет. У Дэвида плечи ноют от одного вида. Настолько впечатлён, что пропускает момент, когда Илья заканчивает пробежку, замечая его только тогда, когда тот полностью входит в кадр. Илья одной рукой хватается за перекладину между руками Шейна и с той же лёгкостью подтягивается на одной руке достаточно высоко, чтобы чмокнуть Шейна в лоб. Шейн вздрагивает, открывает глаза и начинает смеяться. Он достаточно опытен, чтобы контролировать спуск, но Дэвид замечает, как Илья чуть смещается — готовый поймать, если что. — Серьёзно, Розанов? — в голосе требовательность, но нежность не спрятать. Илья улыбается так, будто ни в чём не виноват. — Эй! — кричит Декстра, отходя от своего тренажёра и театрально хватаясь за грудь. — А нам такое внимание не положено? Я ранен в самое сердце, капитан! — Вот как? — Илья приподнимает бровь, пружиня на носках. — Ты можешь так, да? Он многозначительно указывает на перекладину. — Естественно! — фыркает Декстра. Он шире большинства дверных проёмов, сложен для того, чтобы вкапываться в лёд и позволять миру отскакивать от себя, а не висеть вниз головой. Он демонстративно напрягает оба бицепса — по залу раздаются одобрительные вопли. — Ладно! Кто сможет так — получит поцелуй в лоб от капитана, — Илья хлопает в ладоши, глаза сверкают озорством. — Это обещание или угроза? — интересуется Будрам, подходя ближе и уже закатывая рукава. Илья задумчиво постукивает пальцем по подбородку. — Сделаешь два раза — получишь поцелуй от нас обоих, — он кивает большим пальцем между собой и Шейном. — Три — и дам поносить мою золотую медаль целый день. — У тебя нет золотой медали, — спокойно замечает Шейн. Илья без тени смущения пожимает плечами. — Твоя, моя — теперь одно и то же. — Можно я всё-таки закончу? — вздыхает Шейн, почти театрально, хотя уже отходит в сторону, освобождая место для внезапного соревнования. — Боже, ты такой скучный, Холландер. Ладно, — Илья бросает ему полотенце, и Шейн ловит его, даже не глядя. Позади них Уайатт Хейз подтягивается в стойку на руках — не так изящно, как Шейн, но не менее впечатляюще. Кто-то начинает медленно хлопать, и это быстро перерастает в аплодисменты и свист. Спрыгнув вниз, он театрально разводит руки и кланяется. Илья, конечно же, не упускает шанс: хватает его за лицо обеими руками и притягивает к себе для нарочито небрежного, громкого поцелуя в лоб. Когда отпускает, улыбается во все зубы. — Ладно вы, — дальше следует длинная череда запиканных слов, от которых Дэвид фыркает со смеху, — за работу! Как будто это не он сам устроил весь бардак. В подтверждение приказа он бьет полотенцем по ближайшему игроку. Ответом становится новый хор запиканных ругательств и град скрученных полотенец, летящих в голову капитана. Видео дёргается — оператор явно с трудом сдерживает смех. — До скорой встречи, болельщики «Кентавров»! Дэвид опускает телефон. — Не могу понять, это гениально или безумно, — признаётся Юна. Её и Харриса нельзя оставлять без присмотра больше чем на пару минут — обязательно что-нибудь придумают. Юна только учится лавировать между обязанностями Харриса: он должен продвигать всю команду, а не одного игрока. Но в их интересах они удивительно совпадают. Илья же периодически вставляет палки в колёса — обычно поддразнивая кого-нибудь из игроков онлайн. Бедный Скотт Хантер, кажется, его любимая мишень. Дэвид придвигается ближе, большим пальцем рисует мягкие круги на её локте. — Что пишут в комментариях? Юна закатывает глаза, листая ленту. Голубой свет экрана ложится на её лицо. — Хэштег «Верните Розанову золото». — Ну конечно, — смеётся Дэвид и целует её в висок. Он притягивает её к себе. — Спорю, ему это нравится. — Есть… не очень приятные вещи, — тихо добавляет она, пряча лицо у него в шее. — Но в основном всё… хорошо. Поддержка. «Пара мечты». — Ну, думаю, тут мы их всё-таки обыгрываем, — говорит он, мягко забирая у неё телефон и кладя экраном вниз на журнальный столик. Может, они и не вытворяют акробатику в спортзале, но он точно не собирается уступать в вопросах спонтанной нежности.

***

Не удивительно, что лига поставила открывающий домашний матч Оттавы против Монреаля. Ходили слухи, что первую встречу хотели провести в Монреале. Дэвид не знает, кто кому пригрозил, но безмерно рад, что у парней преимущество своего льда. Трибуны плотные, как машинная смазка. Ни одного пустого места. Джерси всех оттенков красного «Кентавров», старые фанаты и новые, вперемешку с клетчатыми рубашками и денимом. Из семейного сектора Дэвид насчитывает не меньше двух десятков «Холландер 24» и столько же настоящих «Розанов 81». По версии офисa лиги, сектор «строго контролируется» ради безопасности и приватности — что означает двух контролёров и табличку «FAMILIES & GUESTS ONLY» на английском и французском. На деле это лишь делает соседние места ещё желаннее. Периметр, к которому болельщики могут прижаться, маленький заборчик для их надежд и ненависти. Дэвид бывал на сотнях матчей, но пульс у него никогда не бился так. Гордость и страх — двусторонний клинок. Сегодня на льду оба его мальчика. А ещё — ощущение, что весь город задался одним вопросом: сделал ли Шейн Холландер Монреаль великим или просто затерялся в сиянии команды? Засияет ли золотой мальчик Канады ярче в добровольном изгнании? Или Монреаль станет сильнее без него? Покажет ли Шейн всей лиге, что значит вернуться домой с занозой в плече и счётом, который нужно свести? И как, чёрт возьми, капитан Илья Розанов будет играть бок о бок со своим бывшим соперником — а теперь мужем? Шум адский. Дэвид уже не раз желал, чтобы у хоккейных фанатов была ручка громкости или хотя бы кнопка «заглушить». Гул ожидания стелется низким фоном, поверх него вспыхивают и грохочут крики: «Вперёд, Кентавры!» — как сердечный монитор, сошедший с ума. Юна — в своей стихии. Скользит между рядами, её принимают в семейный круг так же горячо, как приняли Шейна. Сегодня на ней ярко-красная помада — почти как боевой флаг — и джерси Ильи. Дэвид — в джерси Шейна. Они договорились поменяться хотя бы раз за матч. Когда Шейн выходит на лёд, звук трибун — это нечто новое. Да, он сын Дэвида. Но он ещё и сын Оттавы. И город безумно счастлив заявить на него права. Перед игрой Дэвид спросил, нервничает ли он. Шейн — спокойный, уверенный, невероятно взрослый — только улыбнулся и покачал головой. И это был единственно правильный ответ. Шейн Холландер дома. Делает то, что делает лучше всех на планете. Рядом со своим мужем. Чего тут бояться? Юна слегка толкает его локтем. — Бедный Хейден. Он не выглядит счастливым. Нет. Не выглядит. Дэвид его не винит. Не так хотят становиться капитанами. И уж точно не такую арену хочется видеть в своём первом выездном матче. Эта странная, искажённая наэлектризованность аншлага всегда бросает Дэвида между паникой и эйфорией. Он не религиозен, но теперь понимает метафору собора: двадцать шесть тысяч человек, ревущих о крови, лица раскрашены, футболки как мантии мелких божеств — и все они одновременно натянуты, как взведённый курок. Это всего лишь игра. Он повторяет это себе годами. Но он видел драку на юношеском турнире, закончившуюся скорой. Видел взрослых мужчин, плачущих на трибунах. Видел, как подростки бросались через стекло. Видел семнадцатилетнего Шейна — раздражающе спокойного — который одним движением клюшки и точным чтением эпизода заставил стадион замолчать. Он видел многое. Но не такое. Странно не видеть Шейна на первом вбрасывании. Но Дэвид не менее горд Ильей, который встаёт в центр и крадёт шайбу быстрее, чем глаз успевает проследить. Он видел, как играет Илья, сотни раз. Ещё до того, как кто-то знал, кем они с Шейном стали друг другу. Он знает его стиль почти так же хорошо, как стиль Шейна. И всё равно — сюрприз. Когда защитники Монреаля идут на него, Илья не врезается в контакт, как обычно. Он уходит, смещается, выныривает. Обычно он сам провоцирует жесткость, зная, что выдержит и переломит. Если бы Дэвид не знал лучше, он бы решил, что Илья травмирован — так он уклоняется от эпизодов, которые раньше проламывал насквозь. И когда Илья уходит на смену раньше обычного, выпуская Шейна, по арене проходит недоумённый гул. Который через тридцать секунд взрывается пониманием. Юна трижды бьёт его по руке. — Дэвид! Дэвид! Ты это видишь?! — Мы вроде смотрим один и тот же матч, милая, — отвечает он, хотя не уверен, что верит собственным глазам. Шейн — вовсе не маленький игрок, но обычно предпочитает технику и точность — сейчас проходит через защиту Монреаля, как кувалда, и вколачивает шайбу в сетку. Мир, до этого расколотый на вспышки лазеров и цветной хаос, вдруг становится кристально чётким. Дэвид почти задыхается от отцовской гордости. Месяцами говорили. С тех пор как Шейн подписал контракт с Оттавой. Тысячи часов аналитики о том, как Холландер и Розанов будут играть вместе. Как команда справится с двумя звёздными центрами и их противоположными стилями. Они — известные величины. Команды тратят миллионы, чтобы выстроить схемы против каждого. Дэвид почти на сто процентов уверен: никто не рассматривал вариант, где они поменяются стилями. Он — точно нет. Шейн первым сбрасывает перчатки, когда Лука Хаас получает клюшкой по ногам и жёстко падает. Илья же выполняет один из самых фирменных приёмов Шейна против Джей-Джея — демонстрируя технику, на которую все знают, что он способен, но редко видят, чтобы он тратил время на подготовку. А затем — мощнейший силовой приём, уже его собственная визитная карточка. Когда Шейн возвращается в центр, он снова превращается в хладнокровную машину точности. Это безумие. Это не просто сбивает Монреаль с толку. Это демонстрирует всей лиге, насколько силён весь состав «Кентавров». Играть на уровне одной из двух звёзд — уже подвиг. Играть на этом уровне, когда они меняются ролями без предупреждения — почти кощунство. Трибуны в восторге. Дэвид уверен, что у него останутся шрамы от того, как Юна впилась ногтями ему в руку. Он не аналитик, но первые десять минут — кровавая симфония. А то, что происходит дальше… утром наверняка будут лекции, подкасты, диссертации имени Тихонова. Когда «Кентавры» получают большинство, он почти уверен: он видит не просто историю — а новый подвид хоккея. Ладно, возможно, он немного преувеличивает. Но всё же. И когда Шейн и Илья выходят вместе… Обычно сыгранность бригады большинства — это часы: роли, позиции, движения, доведённые до выученного автоматизма. Но то, что делает Оттава, выглядит почти еретично. Илья проводит вбрасывание — и вместо того чтобы врубаться в борьбу, отскакивает, прошивает лёд, как живой ток. Шейн, который обычно скользит по свободным коридорам, идёт напролом, утягивая за собой двух защитников в скоростной самоубийственный союз. Три секунды шайба мелькает за воротами. Потом Хаас отдаёт Илье под бросок. Илья врезается спиной вперёд, разворачивается на одной ноге. Шейн уже на позиции — клюшка взведена для броска в касание. И — шокируя всех, включая защиту и, определённо, собственного отца — он замедляется. Даёт шайбе проскользнуть. Доля секунды. И мягко направляет её в «пятёрку» — так тихо, что она едва ложится в сетку, прежде чем мир взрывается. Юна орёт так, как Дэвид никогда в жизни от неё не слышал — голос срывается, хриплый, дикий. Чуть поодаль целый выводок малышей в джерси «Кентавров» бросает еду и начинает подпрыгивать и визжать вместе со взрослыми. Дэвид сам не помнит, как оказывается на ногах, сжимая обе руки Юны. Их радость — безрассудная, почти опасная. Когда Шейн объезжает круг и указывает клюшкой на домашние трибуны, Илья подцепляет его клюшкой за талию, рывком притягивает в короткое, хлёсткое объятие — и в ту же секунду в них на полной скорости врезается сияющий Будрам. Дэвид не слышит, что кричит Юна, но это и не нужно. Он и так знает, о чём она думает. И это продолжается. Это натуральное безумство. Монреаль пытается размазать Шейна по борту — он уходит, ныряет, исчезает, а на его месте на полном ходу вырастает Илья, с удовольствием принимая удар, будто это часть сделки, и тут же прошивает передачей центр. Смена за сменой, снова и снова: насилие и шёлк, грубость и филигранность, а потом — обмен, реверс, финт на бэкхенд. Барретт и Хаас, которые могли бы чувствовать себя вечными третьими лишними, вовсе так не выглядят — они безжалостно используют внимание, прикованное к центрам, и устраивают на Драпо в воротах настоящий лавинный обвал. К концу второго периода всякая видимость сдержанности испаряется. С такой смертоносностью логично было бы ожидать, что Монреаль постарается не нарываться на удаление. Но суперсила Ильи — влезать под кожу и заставлять людей ошибаться. И сегодня ему, похоже, даже стараться не приходится. В следующем большинстве на лёд выходят Илья, Будрам, Хаас и Барретт — без защитников. И закатывают шайбу так красиво, что этот гол будут крутить с именем Луки до конца его карьеры. И если кому-то кажется, что жаль, что Шейна нет в этой смене — всё, что происходит дальше, быстро стирает сомнения. Он выходит после ротации и добавляет ещё один гол — как последнюю точку в избиении. Это не самое сокрушительное поражение в истории Монреаля. Но где-то рядом. И сигнал, который отправлен лиге, невозможно не услышать. Когда финальная сирена превращает арену в извержение вулкана, Дэвид всё ещё держит Юну за руку. Скамейка Монреаля выглядит так, будто они мечтают провалиться в тоннель под ареной; Драпо буквально оседает в щитках после последнего выхода «в ноль». Оттава взрывается хаосом — перчатки, шлемы, тела — общая куча-мала, где-то внизу Будрам и Хаас, а Шейн где-то в самой гуще, его почти поглотили новые товарищи по команде: половина смеётся, половина орёт его имя. Илья кружит по синей линии. Он не лезет в эту свалку. Он движется размеренно, почти церемониально. Подбородок высоко, лицо застывшее, блестящее от пота. Он не улыбается. Ни капли. Он выглядит так, будто ждёт приговора — или, наоборот, собирается его вынести. Он медленно описывает круг по своей зоне, взгляд скользит по стеклу, по секторам, по камерам, по каждому сантиметру льда. И останавливается прямо напротив штрафных боксов — там, где камеры выстроены, как артиллерия. На долгую, странную секунду он просто смотрит в объектив. Джамботрон выводит крупный план на весь стадион. В этом взгляде нет злости. Но есть жёсткость. Грань. Тишина человека, который слишком долго слышал, что о нём думают, и который окончательно устал слушать. Толпа, только что скандировавшая его имя, вдруг замирает. Настолько резко, что Дэвид слышит собственный пульс. А потом — будто вся арена одновременно понимает шутку — грохот взрывается снова. Вой, топот, рев — пыль с осветительных ферм сыплется вниз. Илья стоит, позволяя этому звуку накрыть себя. Пока сам не решает — в момент, известный только ему — что хватит. Ещё один взгляд в камеру. Глаза тёмные, холодная, хищная уверенность. Сообщение предельно ясно: говорите что угодно. Про прошлые сезоны. Про его капитанство. Про стиль игры. Про его личную жизнь. Ему плевать. Это его команда. И он не шутит. Он встряхивает волосы, убирая их с лица — и в ту же секунду становится хаосом во плоти. Огромная улыбка сменяет сталь. Он врезается в кучу на Шейне, как шар для боулинга в кегли. Юна визжит, и Дэвид смеётся так, что у него сводит рёбра. На льду начинается сумбур. Илья выхватывает больше половины звена и сгоняет всех на финальное рукопожатие. Он пожимает руку Хейдену — тот выглядит слегка оглушённым — а потом вдруг притягивает его в объятие и поднимает его руку вверх в знак признания. Домашние болельщики гудят в замешательстве. Илья отпускает Хейдена, отъезжает на шаг — и показывает средний палец остальной команде. Это трибунам нравится. — О, это плохо закончится, — смеётся Юна. Закончится. Штраф почти гарантирован. Илья, вероятно, даже не заметит. Шейн хватает его за джерси и дёргает назад, пока кто-нибудь не решил устроить драку. По виду Хейден и Джей-Джей — единственные, кто удерживает ситуацию от вспышки. Если кто-то ждал публичной демонстрации большой любви — разочаруется. Шейн обнимает Илью за шею и целует в щёку — коротко, крепко. Ни больше, ни меньше, чем сотни других игроков целовали товарищей по команде. Внизу, в частном коридоре, охрана направляет семьи и партнёров в лаунж игроков. Родители, супруги, любимые — сгрудились тесно, почти по-звериному. Воздух густой от адреналина и пота. Он липнет даже к тем, кто не выходил на лёд. Дэвиду всегда казалось, что после крупной победы всё граничит с животным инстинктом — рычание и укус, смягчённые смехом триумфа. Никто здесь не стоит твёрдо на земле — все парят, даже те, кто ворчит про парковку или про Харриса Дровера, позирующего для камер. Юна каким-то чудом занимает стратегическое место у дальней стены — лучший обзор выхода игроков. Она буквально вибрирует: глаза блестят, щёки пылают, джерси уже сменено на Шейна с профессиональной скоростью. Дэвид держит ладонь у неё на талии — не потому, что нужно, а потому что иначе сам взлетит от напряжения. Сначала выходят несколько игроков — на волне болтовни и вспышек телефонов. За ними — сотрудники клуба. А потом — звёзды. Растрёпанные, мокрые от пота, с блестящими глазами. Хейз и Будрам впереди, обнимают персонал, корчат рожи в камеру Харриса. И всё же между ними и двумя мужчинами, идущими чуть позади, ощущается гравитация. Шейн и Илья. У Шейна на плечах полотенце — как супергеройский плащ. Он идёт широким шагом, заполняя коридор. Илья — без футболки, джерси скомкано в кулаке — ось, вокруг которой вращается комната. И при этом он выглядит спокойнее, чем Дэвид когда-либо его видел. Ни интервьюируемой маски. Ни оскаленной усмешки. Только тихое, глубокое удовлетворение. И это бьёт Дэвида так сильно, что у него перехватывает дыхание. Он смотрит не только на Шейна. Он смотрит на мужчину, рядом с которым вырос его сын. В толпе образуется куча прямо перед семейной зоной. Парни, всё ещё липкие от пота и адреналина, сияют. Они не просто задали тон — они выстрелили в стратосферу. Эксперты будут обсуждать этот матч годами. Харрис выныривает из толпы. — Розанов! Быстрый пост для соцсетей? Илья, весь блестящий от боя и пота, вытирает рот полотенцем и бросает на Харриса слегка ошалелый взгляд. Он наэлектризован. — Нет, дай это Буду и Хаасу. Я сейчас с родителями. А потом, — добавляет он громко, чтобы микрофон точно поймал, — я повезу своего мужа домой и вытрахаю из него мозги. Можешь это выложить. Хохот вингера перекрывает даже остаточный гул трибун. Юна из последних сил сдерживается. Харрис невозмутим. — Интересно было бы посмотреть аналитику по вовлечённости, — шепчет он Джен. Илья оборачивается к Дэвиду и Юне — на мгновение ошарашенный столкновением двух своих миров — и тут же заливается багровым. Дэвид невозмутимо: — Подожди. Вы что, сексом занимаетесь? Тем самым каменным тоном, которым когда-то допрашивал Шейна про оценки. На секунду даже шум в тоннеле приглушается. Потом Илья запрокидывает голову и хохочет — громко, счастливо, до дребезга металлоконструкций. Он хватает Дэвида и Юну в медвежьи объятия — сразу обоих. — Боже мой, вы лучшие. Простите. Целует их в макушки. — Мы вообще никогда не занимаемся сексом. Шейн подходит ближе, вытаскивает их из этого узла и притягивает Илью к себе. Убедившись, что тот стоит устойчиво, он позволяет себе долгий, грудной смех. — Фу, — говорит он, и в этом слове столько любви, что можно задохнуться. — Перестань обсуждать нашу сексуальную жизнь публично. И с родителями. — Как скажешь, неженка. Хочешь — звёзды потом тебе покажу, — Илья целует его в щёку. Дэвид почти уверен, что не хочет знать точный перевод. Он ждёт продолжения — но вдруг понимает, как быстро всё стихает. Тоннель пустеет. Остаются только они четверо у стены. Шум арены — далёкий гул через бетон и резину. В этой странной тишине появляется нежность, которая делает их маленький мир громче и реальнее всего остального. Дэвид говорит не заготовленную речь. — Это был лучший чёртов хоккей, который я когда-либо видел. Он обращается к Шейну, но слова задевают обоих. Шейн улыбается — криво, осторожно. Илья светится так, будто его распирает изнутри. Оба пытаются отмахнуться: Шейн опускает голову, Илья закатывает глаза. — Мы серьёзно, — вмешивается Юна, сжимая джерси у груди. Глаза блестят. — Вы были невероятны. Я никогда в жизни так не гордилась. На мгновение Дэвид видит семилетнего Шейна — огромные коньки, рукава до колен. Видит Илью — когда-то разбитого, истекающего кровью внутри, а теперь стоящего прямо, без извинений. Может, самое важное в их истории — не то, что они выжили. А то, что они сделали это вместе. Юна обнимает обоих — к чёрту пот. — Повторю, — её голос дрожит. — Я никогда никем не гордилась так сильно. Шейн смеётся и почти задыхается — смех проходит сквозь всех четверых, как сбившееся и снова поймавшее ритм сердце. Глаза Ильи блестят. И Дэвид ненавидит мысль, что, возможно, это первый раз с детства, когда кто-то говорит ему такие слова. — Ты, — Дэвид хлопает его по плечу, — это всё, о чём мы мечтали для нашего сына. И лучший подарок, который эта семья могла получить. Если измерять путь Ильи к их семье победами и провалами, то этот момент — победа, на которую никто не решился бы поставить. Илья стоит совсем близко, рука Шейна всё ещё у него на шее, ладонь Юны на талии. Он краснеет до линии волос. Слова будто бьют в грудь без защиты. Он дважды пытается что-то сказать — не выходит. Он опускает голову и утыкается в плечо Шейна — молодой, ранимый, совсем не тот человек, который только что бросил вызов всей лиге. Шейн спасает. — В хоккей он тоже неплохо играет, — говорит он. Илья фыркает, выныривая из смущения. Он больше не тот мальчик, который стоял в их доме и путался в словах, признаваясь в любви. Он не прячется. Он — Шейн Холландер. И он только что доказал это всему миру. Он — центр вселенной Ильи Розанова. — Ничего себе, — протягивает Илья, театрально сжимая пальцы на джерси Шейна. — Неплохо, да? — Сойдёт, — соглашается Шейн и щиплет его за бок прямо сквозь защиту. — Но есть куда расти. — О! О, вот так ты теперь разговариваешь со своим капитаном? — Илья изворачивается, тычет в ответ пальцем ему в рёбра. — Это я так разговариваю со своим мужем. — Шейн перехватывает его запястье на полпути, большой палец скользит по точке пульса. Возмущение Ильи рассыпается в плохо скрытую улыбку. Он проводит свободной рукой по мокрым от пота волосам, отбрасывая их назад. — Это ещё хуже! Дэвид ловит взгляд Юны и подмигивает ей заговорщически. — Идите уже в душ, парни. Шейн обхватывает Илью за талию, притягивает ближе и бросает взгляд на часы на стене. — Вам не сложно подождать? — О, вовсе нет, — отвечает Юна, уже постукивая по экрану телефона, изящно вскинув бровь. Свободной рукой она поправляет джерси. — У меня накопилось много писем. Дэвид перекатывается с пятки на носок, едва ли не подпрыгивая от предвкушения. После такой игры? Ещё бы у неё не накопилось. — Rolex? — спрашивает он, наблюдая, как жена буквально за секунду переключается в рабочий режим. Пальцы Юны летают по экрану. — И не только. — Отправляешь черновик С или Д? — Черновик А. — В её голосе бензин и спичка одновременно. Тот самый «сжечь всё к чёрту» вариант — для брендов, которые когда-то пытались захлопнуть перед ними двери, когда парней насильно вытащили в свет. — Охренеть, — ухмыляется Дэвид во весь рот. Боже, как же он обожает смотреть, как она работает. Илья откидывается спиной на грудь Шейна, запрокидывает голову и смотрит на него снизу вверх — в глазах чистое обожание. — Мне стоит знать, что происходит? — Черновик А — это версия «пошли вы все», — поясняет Шейн с той самой кривой полуулыбкой и тянет Илью за локоть к раздевалкам. — Подожди! — протестует Илья, разворачивается к нему лицом и начинает идти задом наперёд. — Мне нравились рекламы Rolex. В тех ты почти без одежды был. — Он выразительно поигрывает бровями. — Уверен, моя мама найдёт новых спонсоров, перед которыми я смогу раздеться, — отвечает Шейн, перехватывая его ладонь и сжимая её. — Специально для тебя. Илья сияет. — Да. Отлично. Обожаю нашу странную семейку. — Мы тебя тоже любим, придурок, — Шейн притягивает его ближе, пока они идут по коридору. — А теперь что это, блядь, был за пас от Беркса? — Вот именно! Чистые дилетанты... Их голоса постепенно глохнут за поворотом, растворяясь в бетонном коридоре. Дэвид качает головой и идёт следом за Юной, которая уже говорит по телефону — вся та же напряжённая сосредоточенность, что унаследовал Шейн, лазерная точность, с которой она, кажется, способна довести любого топ-менеджера до слёз. И он всё ещё улыбается. «Странная» — это, пожалуй, мягко сказано. Но Дэвид любит их всех.