Зверь из Хэмпшира

      — Это шкура крупного медведя-гризли, — сказал Холмс. — Видите, какой у неё «седой» окрас?       Констебль Харпер, подойдя ближе, утер платком лицо и шею.       — Понятно, почему шерсть казалась нам незнакомой. У нас такие звери не водятся.       — И слава богу, — заметил Бентон. — Ну и жуткая же тварь!       Действительно, даже шкура давно убитого медведя выглядела устрашающе: с темно-бурой, отливающей серебристой проседью шерстью, с мощными лапами, оснащенными длинными изогнутыми когтями, с широкой пастью, в которой виднелись ряды крепких зубов. В глазницы мёртвой головы были выставлены стекляшки, выкрашенные светящейся фосфорной краской, отчего в ночи это жуткое сооружение должно было казаться поистине созданием рук дьявола. Мне опять вспомнился злосчастный пес Баскервилей, шерсть которого коварный Стэплтон покрывал фосфором для придания ей мистического свечения.       — Надо осмотреть Логово, — Холмс кивнул в сторону штольни.       Внутри пещеры воздух был спертый, тяжелый, сырой, пропахший дымом. Днем свет сюда, видимо, проникал сквозь трещину высоко в стене; сейчас мы сумели всё осмотреть лишь в тусклом желтоватом свечении керосиновых фонарей. В самом сухом углу, на подстилке из еловых лап и старого парусинового брезента, лежали свёрнутые шерстяные одеяла, рядом стояли старые сапоги — на их подошвы было натянуто что-то вроде кожаных галош с нашитыми на носок набитыми песком «пальцами» и когтями, имитирующими медвежью лапу — именно следы этой странной обуви мы с Холмсом видели на месте преступления. В углу темнел обложенный камнями очаг, рядом с ним лежала небольшая вязанка хвороста, тут же валялись пустые консервные банки из-под солонины; стол и лавка были наспех сколочены из досок и горбыля, на столе стояла жестяная кружка без ручки и подсвечник с огарками свечей, тут же лежал потрёпанный томик стихов Бернса и несколько последних номеров «Уинчестерского вестника» — странно неуместные предметы в этой скудной и дикой, почти звериной берлоге.       — А вот одно из орудий убийства, — сказал Холмс.       Он вынул из угла и положил на стол предмет совершенно жуткого вида: тяжелую деревянную дубинку, в навершие которой были вбиты согнутые наподобие когтей острые стальные клинья. Удары, нанесенные этой дубинкой, могли имитировать следы от огромной лапы хищного зверя; я вспомнил разорванное горло несчастного Торнтона, его сломанные ребра и вырванные внутренности...       — Вы сказали — одно из орудий убийства, мистер Холмс, — заметил Харпер. — Значит, было и другое?       — Да. И, я полагаю, мы найдём его в тех сумках, которые несли при себе Бейтсы... Где они?       Содержимое сумок тоже выложили на стол. Здесь была кое-какая одежда, смена белья, мыло, немного денег в кожаном кошельке, личные вещи: документы, гребешок, бритвенный прибор. Холмс сдержанно присвистнул сквозь зубы: из сумки, которая, видимо, принадлежала Бейтсу-младшему, он вынул странную вещь — стальной корабельный горн с раструбом, искусно обтянутым сухой кожей с прорезью посередине. Это было приспособление, превращавшее человеческий голос в тот самый вибрирующий, гудящий звериный полувой-полурык, который временами разносился над лесом и наводил ужас на любого, кто его слышал.       — Вот и голос нашего Зверя... А вот и оружие убийства номер два. — Вслед за горном из недр сумки появился длинный острый нож в кожаном чехле. — Этим ножом ваш сын перерезал горло Эдварду Торнтону, Бейтс.       Бейтс, сидевший на лавке, молчал, не поднимая головы. Казалось, до обыска и вообще до всего того, что происходит вокруг, ему нет никакого дела.       — Вы выманили Торнтона к озеру, Бейтс, подкинув в почтовый ящик записку якобы от Чарльза Лэнгдома, — вновь заговорил Холмс, так и не получив ответа. — Затем вы и ваш сын устроили засаду на тропе: Джордан, облаченный в медвежью шкуру и вот эти сапоги с кожаными «лапами», а также вооруженный ножом и дубинкой, скрывался за деревом, а вы прятались по другую сторону тропы — стояли за кустами, на одном колене, поглядывая за происходящим сквозь ветви. Когда Торнтон поравнялся с местом засады, ваш сын в облике Зверя выскочил из-за дерева и, пользуясь испугом и шоком Торнтона, перерезал ему горло, а потом нанёс несколько ужасных ран дубинкой, имитируя нападение хищника. Торнтон не мог ни кричать, ни позвать на помощь — у него были повреждены голосовые связки... В то время, пока он умирал, истекая кровью, вы тоже вышли на тропу, Бейтс, и предъявили Торнтону вот эту вещь, — Холмс вынул из бумажного пакета цветок шиповника и положил его на стол рядом с ножом, — а также, по-видимому, объяснили ему, почему так получилось, что ваши с ним пути пересеклись во времени и пространстве именно таким образом... Когда Торнтон умер, вы выбросили... или, возможно, потеряли этот цветок в траве и располосовали дубинкой тело несчастного до совсем уж неузнаваемого состояния, чтобы скрыть рану, нанесенную ножом. После чего покинули место преступления: вы направились домой, в свою сторожку, а ваш сын — в эту пещеру, в которой он жил уже пару месяцев после того, как в конце весны вернулся из последнего плавания. Это он был Зверем, державшем в ужасе всю округу — бродил по лесу, накинув на себя медвежью шкуру, иногда трубил в горн, и он же убивал скот, чтобы выяснить эффективность своего орудия и натренировать руку перед нападением.       В углах пещеры копилась сырая тьма, от камней тянуло стылостью, зажженные фонари распространяли в и без того спертом воздухе горьковатый запах гари. Бейтс по-прежнему не поднимал головы, лишь хрипло усмехнулся; в его глухом надтреснутом голосе сквозил холодный, перегоревший гнев и ставшее уже привычным страдание:       — Вы ошибаетесь, мистер. Торнтон — вот кто был настоящим Зверем... и он наконец получил по заслугам.       — Вы — и ваш сын — за что-то мстили ему, Бейтс, — помолчав, сказал Холмс, — это было ясно по той поистине нечеловеческой ярости и жестокости, с которой было совершено убийство. Но я не сразу понял, в чем дело — в округе у Торнтона было слишком много недоброжелателей, и чаша терпения кого-то из них могла вконец переполниться... хотя, по совести говоря, все недобрые проделки Эдварда были по большей части слишком мелкими и несерьёзными для такой страшной мести. И, лишь когда я увидел розу и надпись на могиле вашей дочери Мэри, у меня забрезжила догадка. Я понял, что шиповник — Rosa canina, — найденный на месте убийства, действительно оказался там не случайно. У вашей дочери было и второе имя — Роуз, Роза — я узнал это из метрической книги, которую показал мне викарий... Как и то, что, кроме дочери, у вас есть ещё и старший сын. И после этого картинка сложилась полностью. Кроме одного — я по-прежнему не знаю, что́ именно толкнуло вас на такое страшное преступление. Могу только предполагать: хотя смерть вашей дочери была названа несчастным случаем, на самом деле Торнтон и, возможно, Чарльз Лэнгдом были каким-то образом повинны в её гибели, и вам стало об этом известно. Поэтому вы и решили... отомстить.       Ночь перевалила за середину. Небо на востоке чуть посветлело, и трещина в стене обозначилась яснее; в лесу проснулись первые птицы. Снаружи, с площадки перед каменоломнями, доносились негромкие голоса. Большинство фермеров разошлись по домам, но несколько полисменов остались ждать, когда из Холлоу-Мид принесут носилки, на которых тело Джордана можно будет переправить в часовню — на то место, где ещё несколько часов назад лежал труп его жертвы.       — Они не убивали её, — внезапно сказал Бейтс. Он поднял голову и посмотрел на Холмса; лицо его было — трагическая маска с темными провалами глаз, обтянутая желтовато-серой, пергаментной кожей. — По крайней мере, не физически. Они её... — Он запнулся. Несколько секунд молчал, словно никак не мог собраться с духом, но наконец договорил — торопливо, перешагнув через болезненное слово с видимым усилием, точно через упавшее поперек дороги бревно: — Они её обесчестили.       Голос его сорвался. Он вновь сжался, съежился на лавке, спрятал лицо в ладонях. Некоторое время молчал, видимо, пытаясь справиться с чувствами, — но так и не сумел. Вновь заговорил хрипло, со стоном, в котором звучало сдержанное рыдание:       — Моя Мэри, Мэри... Моя несчастная девочка... Эти мерзавцы сломали мой нежный, мой любимый цветок — сломали походя, даже не заметив... — Плечи его затряслись. — После смерти жены Мэри была моим единственным светом, моим счастьем и отрадой... Я жил только ради неё.       — Это случилось четыре года назад? — мягко спросил Холмс.       — Бейтс! — воскликнул Харпер. — Почему ты... никому не сказал?       Бейтс махнул рукой.       — Что я мог сделать, Харпер? Мэри просила... никому не говорить, умоляла... Она была почти ребенком, она была в ужасе! Это случилось... в лесу, на берегу озера, Мэри собирала там ежевику... а Торнтон и Лэнгдом рыбачили неподалеку. И им захотелось... позабавиться. Позабавиться, мистер, они так это назвали! Они затащили Мэри в кусты и... обесчестили, смеялись над ней... а потом Лэнгдом всунул ей в руку соверен — за «доставленное удовольствие». Она пришла домой сама не своя... с этим проклятым совереном... рыдала и плакала, умоляла меня никому ни о чем не рассказывать! Ей было страшно и стыдно... И я не смог. Я не смог её подвести, выставить на всеобщее обозрение её ужас и позор, заставить её вновь через всё это проходить... снова и снова... Я смолчал. Я надеялся, что она забудет обо всем, как о страшном сне... Да и что было бы проку в том, если бы я пошёл жаловаться, Торнтон и Лэнгдом стали бы всё отрицать — и неужели вы думаете, что слова этих джентльменов, — он выплюнул последнее слово, как отраву, — слова этих «джентльменов» кто-то посмел бы подвергнуть сомнению? Где мне было искать правды, а? Мне было не до правды — я думал только о своей дочери, хотел, чтобы всё это закончилось, ушло в прошлое, чтобы Мэри забыла... Но, — голос его упал до едва слышного шёпота, — потом стало ещё хуже. В моей девочке как будто что-то надломилось... Она больше не смеялась, не радовалась жизни, почти все время плакала и ничего не ела, была как будто не в себе... Через несколько дней я едва успел вынуть её из петли.       В пещере, и без того тихой, воцарилась гробовая тишина — вязкая, страшная, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием измученного старика. Все молчали. Говорить было не о чем — да и не было ни у кого нужных сейчас слов, тех слов, которые могли бы хоть кого-то утешить и хоть что-то исправить.       — Когда она пришла в себя, то была в ужасе от того, что натворила, — продолжал Бейтс, и голос его дрожал тонко и жалобно, как струна на ветру, — и поклялась мне, что больше такого не повторится, что она никогда не наложит на себя руки. И... она вправду как будто оттаяла, повеселела, моя девочка... на несколько дней все стало, как прежде — она улыбалась, смеялась, ласкалась ко мне, говорила, как она меня любит. А потом...       Он умолк, глядя в пустоту.       — А потом она взяла корзину для белья, пошла к озеру и утопилась. И в её руке был этот чертов соверен. Вот и всё.       С невероятным для скованного человека усилием он сунул руку за борт жилета и вытащил на грязной веревочке потускневшую золотую монету. Она болталась перед нами — крошечный, жалкий символ невыразимой боли и ужаса.       — Вот она, эта проклятая монета, мистер. Я хотел напомнить о ней Лэнгдому, как напомнил Торнтону о моей сломанной Розе. Я хотел вернуть им их «удовольствие». Всю боль, весь стыд, весь ужас... чтобы они попробовали его на вкус, чтобы поняли, что́ по их милости переживала моя несчастная девочка! Четыре года я скорбел и ждал. Продал дом в деревне, совсем перебрался жить в сторожку... Молчал, таил всё в себе, поливал эти чёртовы розы — и ждал, ждал... Я знал, что дождусь, что моё время придёт. И, — он тяжело перевёл дух, — наконец в середине мая мой Джордан вернулся из долгого плавания. Он обожал сестрёнку, вёз ей подарки, и, когда я ему всё рассказал... Он даже не произнес ни слова, не ругался, не стал сыпать проклятиями... только глаза у него сделались сухие и бешеные — точь-в-точь как у того медведя, шкуру которого он раздобыл на Аляске.       — Именно эта шкура натолкнула вас на мысль прикрыть месть древней легендой, — негромко произнес Холмс. — И вы вдвоём спланировали убийство.       — Да, — подтвердил Бейтс. — Никто не знал, что Джордан приехал в Холлоу-Мид, никто его не видел, и он мог спокойно жить тут, в пещере, вдали от чужих глаз, бродить по лесу, оставлять там и тут следы «Зверя», готовиться к... делу возмездия. А я вернулся в свою сторожку, чтобы каждый день смотреть, как Торнтон похаживает по своим угодьям, смеётся, задирает фермеров, стреляет уток... и поливать розы в его парнике. Каждый день. Каждый день. Я ненавидел его лютой, смертельной ненавистью... и вместе с тем знал, что он уже — труп. Я хотел, чтобы он увидел этот цветок в последнюю секунду своей жизни — и вспомнил мою Розу.       Холмс молчал. Полисмен, стоявший у входа в пещеру, едва слышно вздохнул и что-то пробормотал под нос. Даже непотопляемый Харпер потупился, переминаясь с ноги на ногу.       Бейтс нервно усмехнулся. Взглянул на Холмса:       — Чарльз Лэнгдом должен был быть следующим. Но... вы его предупредили, ведь так?       — Да. Я полагал, что, раз после убийства Торнтона Зверь не исчез из Холлоу-Мид, значит, будет вторая жертва, — пояснил Холмс, — а Чарльз Лэнгдом казался наиболее вероятным кандидатом, хоть я тогда и не знал всю подоплеку событий. Я уже подозревал о вашей причастности к делу, Бейтс, потому и сказал вам об «облаве». Я был уверен, что вы постараетесь как можно быстрее предупредить об этом вашего сообщника.       — Я был дурнем, что поверил вам. Но я действительно хотел предупредить сына: мы договорились, что он понадежнее перепрячет медвежью шкуру, а потом сядет на утренний дилижанс, который идёт в Уинчестер. Наш план не удался... Что ж, раз так было угодно господу, я ничего не могу с этим поделать.       Он больше не плакал. Он просто сидел, сгорбившись, глядя на свои крепкие натруженные руки, скованные наручниками, рассматривал мозолистые ладони — так внимательно и сосредоточенно, словно пытался прочесть на них собственный приговор. Потом медленно выпрямил спину и устремил взгляд во тьму — старый, прошедший свою войну солдат, оставшийся верным себе до конца и исполнивший свой долг, каким бы ужасным он ни был.       Голос Холмса звучал приглушенно, в нем сквозила сдержанная печаль:       — Ваш рассказ о дочери не может не вызывать сочувствия, Бейтс, и мне искренне жаль, что одна трагедия повлекла за собой другую. Но вы совершили ужасное преступление и должны понести за него наказание.       Бейтс медленно повернул голову и посмотрел на него. Это был жуткий взгляд — пустой, безжизненный... взгляд мертвеца, который по какому-то недоразумению ещё ходит и говорит.       — Мне не страшны ваши обвинения, сэр, я сам себе и суд, и судья. — Он вновь с горечью усмехнулся. — И я уже наказан самой страшной участью, которая может грозить человеку в нашем мире — я потерял всю семью, все, что было мне дорого — жену, дочь и сына. Мне больше нечего бояться на этой земле.       Холмс глубоко вздохнул.       — Крепитесь, Бейтс, — сказал он негромко. — Ваша жизнь, боюсь, вам больше не принадлежит, а ваша совесть... вы вольны распоряжаться ею, как вам заблагорассудится, но всё же помните, что бог с небес видит всё — и часто судит по-своему.       Он поднялся. Расследование было завершено, и в нашем присутствии больше не имелось ни малейшей нужды.

* * *

      Мы вышли из душной пещеры на прохладный воздух раннего утра. Рассветало, и над лесной подстилкой поднималась лёгкая дымка; ветра не было, и вместе с туманом над поляной всё ещё висел запах пороха. Вдалеке, в деревне Холлоу-Мид, пропел петух — нелепый, живой звук, возвещавший о новом дне, который наступал несмотря ни на что.       — Ужасно, Холмс, — сказал я. — Майора Торнтона всё это добьёт. Узнать, что твой собственный садовник убил твоего единственного сына за то, что тот поступил гнусно и подло — это подкосит под корень кого угодно.       — Ох, Уотсон, — Холмс положил руку мне на плечо, — это самое тяжёлое в нашей работе — приходится иногда докапываться до такой правды, которой лучше бы и не знать. Которую хочется закопать обратно... Но майор Торнтон так или иначе обо всем узнает — если не сейчас, то позже, если не от нас, то от кого-то другого... и нам остаётся только надеяться, что бог даст ему достаточно сил для того, чтобы всё это пережить и нести этот тяжелый груз дальше. Может быть, он даже поймёт, что во всем случившемся есть немалая толика и его вины.       — Кошмарная история, — пробормотал я. — История, в которой нет ни правых, ни невиновных — все в той или иной мере виноваты в происходящем. Кроме этой несчастной девушки, Мэри... которая попалась на зубок Зверю.       — Очень жизненно, правда? — откликнулся Холмс. — И знаете, что самое страшное во всем этом деле? Когда я спросил Лэнгдома, догадывается ли он о том, почему может стать следующей жертвой, он ответил: «Понятия не имею». Он даже не не попытался вспомнить своих поступков, не понял, о чем речь, давно выкинул всё из головы. Для него всё, произошедшее тогда на берегу озера, и впрямь было просто «забавой». Незначительным, ничего не стоящим эпизодом, о котором не стоит и вспоминать.       — Есть ли шанс привлечь его к ответственности за то давнее преступление, Холмс?       — Спустя столько времени? — Мой друг устало прикрыл глаза. — Только если он сам признается, Уотсон, а я бы не стал на это рассчитывать. Боюсь, рассказ Бейтса будет расценен как голословное утверждение, а доказательств не наскребется даже на то, чтобы предъявить Лэнгдому обвинение, вы сами это знаете.       — Значит, Лэнгдом останется безнаказанным...       — Зверь жесток, и законы часто на его стороне... Но, как правило, избалованность и вседозволенность ни к чему хорошему не приводят, Уотсон, и я бы не стал утверждать, что рано или поздно Лэнгдом не накажет себя сам. Хотя кто знает — может быть, когда-нибудь в нем даже проснётся совесть, и он раскается в содеянном, пусть надежда на это и слаба... Но пока придётся нам утешаться этим.       Что ж, Холмс был честен со мной — и прав, спорить с этим, увы, не приходилось... Я молча кивнул, но на душе у меня скребли кошки.       — Выходит, для него всё обойдётся... и расплата, если и настигнет его, то далеко не сразу, — с горечью сказал я. — А Бейтс? Проведёт остаток дней в каторжной тюрьме?       — Если доживёт до суда, — вполголоса заметил Холмс, и я понял, что́ он имеет в виду. Глядя на то, как Бейтс смотрел на тело сына, я и сам не был уверен, что этот несчастный, раздавленный обстоятельствами человек вообще захочет надолго задерживаться в бренном мире.       — Длительная скорбь и желание мщения сожгли его дотла, Холмс. Но странно, что ему так легко удалось уговорить и сына пойти на убийство... Всё ж таки, я думаю, не каждый отважился бы на такое мрачное дело.       Холмс покачал головой.       — Я разговаривал с Харпером. Бейтс-младший уже был судим много лет назад, причем за драку с поножовщиной, после чего, отсидев своё, и подался в матросы. Плавал в Испанию и в Новый Свет, где, видимо, и разжился шкурой медведя-гризли. Он ведь и сейчас, после того, как все закончилось бы, собирался податься в Саутгемптон и там вновь наняться на корабль куда-нибудь до Нью-Йорка. Вот и все. — Он бледно улыбнулся и взглянул на тонкую розовую полоску рассвета, выглядывающую из-за леса. Добавил негромко, безо всякого торжества и патетичности в голосе: — Ну что ж, кажется, наше дело здесь закончено, мой дорогой Уотсон. Осталось лишь дождаться утреннего поезда и вернуться домой, вам — к вашей любимой жене и пациентам, а мне — к скрипке и уютному домашнему халату на Бейкер-стрит. И единственное, что мне сейчас нужно — это пара глотков кофе, набитая трубка и полное молчание на протяжении как минимум пятидесяти миль.