Зверь из Хэмпшира

      Вечер действительно выдался сырым и дождливым, и скрасил его нам лишь ужин в компании милейшего мистера Эллингтона, который принёс несколько старинных рукописей из своего личного архива: старые письма, дневниковые заметки, какие-то списки давно почивших в веках людей и вещей...       — Помните, вы спрашивали, не сохранились ли сведения о прошлом присшествии Зверя, мистер Холмс? — спросил он, улыбаясь с видом человека, предвкушающего возможность преподнести поразительный сюрприз. — Так вот, мне все-таки удалось кое-что разыскать. Это дневник моего прадеда, который он вел в 1810‑х годах. Он был лесничим в этих краях и записывал всё, что считал заслуживающим внимания: от погоды и урожаев до местных слухов и примет. Вот, взгляните. — Он раскрыл дневник на заложенной странице и надел очки. — Запись от 12 октября 1813 года: «Снова говорят о Звере. Старуха с Нижней Мельницы уверяет, что видела его у брода — тень, мол, длиннее лошадиной, а глаза горят, как угли. Парни из трактира смеются, но я заметил: собаки в ту ночь не лаяли, а овцы сбились в кучу и дрожали…»       Холмс задумчиво выпускал к потолку колечки из своей трубки.       — Что ж, это говорит о том, что страх перед Зверем в этих местах не нов, и изобретательный человек вполне мог им воспользоваться... Это всё?       — Собственно говоря, да. — Эллингтон вздохнул. — Но любопытное подтверждение древних преданий, вы не находите?..       Предыдущая ночь, проведенная почти без сна, все-таки давала о себе знать, я рано отправился на боковую — но, увы, долго лежал в постели, не в силах уснуть: за темным оконным стеклом то ливнем, то моросью бродил дождь, а тени от ветвей метались и корчились на стене, словно живые. Поверить сейчас в существование мифического Зверя было куда проще, чем ясным солнечным днем, но я был твердо убежден, что живой рациональный ум Холмса справится и с этой загадкой... Мой друг остался сидеть у камина в столовой, попыхивая трубкой, отрешенный и задумчивый, и я знал, что он будет сидеть так долго, глядя в одну точку, перебирая в уме факты и версии, пытаясь найти им объяснение и выстроить в стройную гипотезу — обычно ему помогали в этом аромат крепкого табака и рваные, ни на что не похожие какофонические мелодии, которые он извлекал из своей несчастной скрипки...       Я был рад, что этот дьявольский инструмент он на сей раз оставил в Лондоне. Иначе ночь для меня была бы ещё более долгой.       Утром, когда я спустился столовую, Холмса в доме уже не было.       — Мистер Холмс, едва рассвело, отправился прогуляться в Элдридж, — пояснил мне викарий за завтраком, — сказал, что хочет провести несколько часов на лоне природы. Он не желал вас будить, но обещал непременно вернуться к обеду.       Торопливо покончив с завтраком, мистер Эллингтон поспешил в церковь: в десять утра должны были состояться похороны Эдварда Торнтона. Народу и впрямь пришло немного: майор Торнтон, Чарльз Лэнгдом, ещё с полдесятка каких-то родственников, слуги — экономка, миссис Болтон, горничная Роза Вейчер и Бейтс, — а также констебль Харпер и пара деревенских жителей. После краткого отпевания гроб с телом из церкви отнесли на кладбище, опустили в заранее подготовленную могилу. Майор Торнтон выглядел неважно — был бледен и молчалив; потеря единственного сына иссушила его за эти пару дней горько и страшно, как жестокая засуха иссушает чахлое деревце, лишившееся последней капли воды. Родственники негромко вздыхали и переговаривались; Лэнгдом нервно комкал в руке платок; Харпер и селяне хоронили молодого Торнтона без слез, со сдержанным, почти виноватым облегчением.       Когда они ушли, я в ожидании возвращения Холмса тоже вышел прогуляться по кладбищу. Как ни странно, но подобные прогулки рождают чувство глубокого покоя и умиротворения: можно долгие часы бродить меж серых молчаливых надгробий, среди вечной, застывшей в камне памяти, читая надписи на могильных камнях, представляя, кем люди, лежащие под ними, были при жизни, чем они занимались, кого любили; время здесь замедляет свой бег, а мирские тревоги и страхи отступают перед глубоким, величавым безмолвием вечности. Я постоял над свежей, усыпанной цветами могилой молодого Торнтона, прошёлся по тихой центральной аллее, погрустил над красивым изваянием ангела, под которым, согласно надписи, нашёл последний приют пятилетний малыш, а также перед надгробием в виде разбитого сердца — безутешная супруга горевала о смерти любимого мужа. Моё внимание привлекла аккуратная, ухоженная могила в уголке возле кладбищенской ограды со знакомой фамилией: здесь стояли рядом два скромных, но очень чистых надгробия, надпись на одном из них гласила: «Элизабет Бейтс, 1837 — 1881», а на другом — «Мэри Р. Бейтс, 1871 — 1886». На могиле Элизабет стоял в стеклянной вазочке букет хризантем, а на надгробии Мэри лежала очень красивая садовая роза — крупная, совсем свежая, нежного алого цвета.       — Бейтс? — спросил я подошедшего викария, указывая на имена на камнях. — Неужели это родственники того Бейтса, который служит сторожем в Торнтон-Лодже?       — Да. Это его жена и дочь, — ответил мистер Эллингтон. — Увы.       — Боже! Девочка умерла совсем молодой. Наверно, болела?       Викарий покачал головой.       — Утонула в озере. Ужасный несчастный случай. Пошла полоскать бельё и упала с мостков — видимо, ударилась головой. Бейтса, помнится, это сильно подкосило.       — Ещё бы! Потерять единственного ребёнка!       — Это всегда больно, доктор Уотсон, даже если ребёнок — не единственный. А Бейтс, в сущности, очень одинок, в Холлоу-Мид у него больше нет родственников... Кажется, у него был ещё старший сын, служил где-то во флоте, но, если он и жив, то уж давно забыл сюда дорогу. Так что вы правы — Бейтс в своей дочери души не чаял, и как-то... угас после её гибели. Всё это очень печально, мистер Уотсон.       — А, вот вы где! — раздался голос Холмса: мой друг торопливо шагал по дорожке от ворот кладбища. — Я искал вас, Уотсон.       Я обернулся:       — Доброе утро, Холмс. Как ваши успехи? Утренние часы на лоне природы наверняка пошли вам на пользу?       — Признаться, хвастаться нечем, вылазка в Элдридж оказалась не слишком плодотворной. А что касается часов на лоне природы... — Он умолк, подыскивая подходящее выражение.       — Они были восхительны? — подсказал я.       Холмс посмотрел на меня мрачно:       — Они — были, Уотсон.       Я оценил взглядом его усталый, слегка раздосадованный вид, грязные ботинки и промокшие от росы охотничьи гетры — и решил, что злорадствовать не стоит.       — Понимаю. Удалось ли что-нибудь узнать?       — Немного. Никто из виденных мной мальчишек не признался, что приносил записку в Торнтон-Лодж, а Лэнгдом действительно в вечер убийства был дома, что я выяснил, очень мило и непринуждённо поболтав с местной горничной. Впрочем, это, конечно, не значит, что он не мог воспользоваться услугами, гм, наёмного человека. — Он взглянул на могилы, возле которых мы стояли, и тоже удивлённо приподнял брови: — Элизабет и Мэри Бейтс?       — Да. Жена и дочь Бейтса из Торнтон-Лоджа. Ужасно трагическая история... Что с вами, Холмс?       Холмс молчал. Он несколько секунд, не отрываясь, смотрел на надписи на надгробиях, потом наклонился, приподнял розу с могилы Мэри, зачем-то осмотрел свежий срез. Губы его плотно сжались. В глазах на мгновение вспыхнул тот самый знакомый мне огонёк — огонёк охотника, если и не учуявшего верный след, то понимающего, что где-то рядом прячется крупная добыча.       — Любопытно... Роза, несомненно, срезана в оранжерее Торнтон-Лоджа, я видел такие, когда мы проходили мимо.       — Ну да. Вполне логично предположить, что Бейтс срезал розу в цветнике, за которым ухаживает... А что?       — Может, и ничего. Мистер Эллингтон, — обратился он к викарию, — в церкви, несомненно, хранятся метрические книги со сведениями обо всех жителях Элдриджа и Холлоу-Мид, их полными именами, датами рождения и смерти. Разрешите мне на них взглянуть?       — Разумеется, мистер Холмс. Пойдёмте, джентльмены.       Но, не успели мы, покинув кладбище, подойти к дверям церкви, как нас остановили. Во двор вбежала Роза Вейчер, горничная из Торнтон-Лоджа. Она в ужасе и отчаянии заламывала руки:       — Доктор Уотсон! Боже мой, доктор Уотсон, пойдёмте скорее! Майору Торнтону стало дурно после похорон, а доктор Фиппс, как назло, сегодня с утра уехал в Уинчестер! Помогите, прошу вас!       — Конечно, сию минуту! Я только возьму свою сумку.       Оставив Холмса и викария, я забежал в дом за несессером и поспешил вслед за перепуганной горничной в Торнтон-Лодж. Полноватая миссис Вейчер вспотела от быстрой ходьбы и тяжело дышала; она пребывала в огромном волнении, почти граничащем с паникой, и, должно быть, пытаясь заглушить эту мучительную тревогу, охала всю дорогу:       — Боже мой, боже мой, доктор! Такое несчастье... Мы с миссис Болтон этого опасались, майор Торнтон был так бледен и подавлен всё утро. Смерть Эдварда — такой удар для него, такой удар, боже! Как же мы все хотим, чтобы всё это поскорее закончилось... ведь мистер Холмс непременно разберётся в этом деле, правда? Мы все так в это верим!       — Разумеется, разберется, миссис Вейчер, не беспокойтесь.       — Ох, поскорее бы! Надеюсь, расследование продвигается успешно? Вы же слышали про Зверя, да? Конечно, наверняка слышали!.. Всё это так страшно... слышать этот вой, думать, что по лесу бродит какая-то жуткая тварь... — Запыхавшись, она приложила руку к груди и оглянулась на меня почти умоляюще: — Скажите, а что́ мистер Холмс полагает насчёт всего этого дела, а? И насчёт... Зверя?       — Прошу извинить, миссис Вейчер, но я не вправе давать ответы на подобные вопросы и тем более раскрывать ход расследования.       — Ох, конечно, доктор, простите за назойливость, но мы все так волнуемся... Сюда, пожалуйста.       Мы успели вовремя: майор Торнтон лежал на кушетке в кабинете, вялый и слабый, страдающий от головной боли, сердцебиения и тошноты, но, к счастью, небольшое кровопускание и несколько капель успокоительного снадобья исправили положение. Я провел у постели больного около часа; когда я, сопровождаемый Чарльзом Лэнгдомом, вышел из его комнаты, то, к своему удивлению, увидел Холмса, который решительно поднимался к нам по лестнице Торнтон-Лоджа:       — Как дела, Уотсон? Что с майором Торнтоном? Надеюсь, всё в порядке?       — Относительно. К счастью, удара удалось избежать, но я рекомендовал ему отдых и полный покой. Вы хотели с ним поговорить?       — Да, но в таком случае, пожалуй, не стану его беспокоить. Мистер Лэнгдом! Позвольте вас на пару слов.       Чарльз Лэнгдом кивнул:       — Мистер Холмс?       — Вы намеревались сегодня покинуть Торнтон-Лодж, не так ли?       — Да. Но чем вызван этот...       Тон Холмса был крайне серьезен:       — Я вынужден просить вас быть очень осторожным, мистер Лэнгдом, не выходить из дома и не бродить по пустынным местам, особенно в одиночку и в темное время суток. Это может быть небезопасно.       Лэнгдом явно был озадачен:       — Из-за... Зверя?       — Да.       — Но... почему именно я?       — Вы не догадываетесь? — спросил Холмс после едва заметной паузы.       — Понятия не имею!       Холмс прикрыл глаза:       — «...и злодеяние навлекло на деревню ужасное проклятие — наутро явилась тварь в образе огромного полузверя-получеловека и растерзала всех жителей, повинных в том преступлении...» Это вам ни о чем не говорит?       — Эта древняя легенда? Нет... а о чем она должна мне говорить?       — Что ж... возможно, и ни о чем. Тем не менее отнеситесь к моим словам очень внимательно, по крайней мере, в ближайшие пару дней. Надеюсь, за это время ситуация разрешится... Пойдемте, Уотсон.       — Вы что-то знаете, Холмс, — заметил я, когда мы вышли из Торнтон-Лоджа и зашагали через парк по дорожке, ведущей к воротам. — Неужели тот цветок на могиле несчастной девушки натолкнул вас на какие-то новые размышления?       — А неужели вас он не натолкнул на новые размышления, Уотсон?       — Признаться, в последний час моя голова была занята несколько другими размышлениями... Но я готов последовать за прихотливым направлением ваших мыслей и, как всегда, восхититься результатами.       Холмс покачал головой.       — Не сейчас, мой друг... Пока ещё картина не ясна окончательно. Но я только что был в полицейском участке и кое о чем договорился с нашим доблестным констеблем, в ближайшее время нам может понадобиться его помощь. И ещё... Ах да! Бейтс, милейший! — окликнул он сторожа, который, как обычно, работал в саду, аккуратно выкладывая вокруг клумбы бордюр из декоративных камней. — У меня к вам есть одна просьба.       Бейтс явно отнёсся к словам моего друга с недоумением — но тем не менее поднялся и, подойдя ближе, вопросительно взглянул на Холмса.       — Видите ли, в чем дело, — пояснил мой приятель, — мы намереваемся завтра поутру тщательно прочесать всю округу — окрестности озера, рощу, лес полностью от Холлоу-Мид и Элдриджа до восточной опушки и пустоши за ним — в поисках той странной твари, что наводит ужас на эти земли. К утру сюда прибудет большой отряд полисменов и военных из Уинчестера и соседнего графства. Харпер, конечно, сделает объявление среди местных, но и ваша помощь может оказаться не лишней. Вы, я знаю, пользуетесь уважением среди селян, не могли бы вы поспрашивать знакомых фермеров и охотников, не захотят ли они принять участие в облаве? Вы и сами, я вижу, заядлый охотник, вашу привычку чуть приподнимать левое плечо, чтобы не сползало ружье, ни с чем не спутаешь... Ваше участие в завтрашней кампании тоже может оказаться полезным. Чем больше людей, тем лучше — тем более таких людей, которые знают местность и умеют обращаться с оружием.       Бейтс устало вздохнул и тяжело оперся на лопату.       — Хорошо, я поспрашиваю, сэр. Но я уже давно не охочусь... И у меня не так уж много знакомств среди фермеров, да и в трактире я не часто бываю... Предпочитаю проводить вечера дома, в своей сторожке, — он кивнул в сторону небольшого домика, стоявшего в глубине сада неподалеку от ворот. — Но я сделаю, что смогу.       — Это будет замечательно. Благодарю вас. — Холмс учтиво приподнял шляпу.

* * *

      — Вы шутите, Холмс? — спросил я, когда мы вышли из парка и зашагали по дороге к церкви. — Насчёт облавы и прочего?       — А вам это кажется смешным, Уотсон?       — Нет, но... При чем тут...       — Кстати, вы заметили чёрную глину на ботинках Бейтса?       — Для человека, который работает в саду, это не удивительно.       — В саду, насколько я заметил, не растут хвойные деревья, а у него на ботинок налипла сосновая иголка, а вторая зацепилась за воротник.       — Он был в лесу?       — Да. Причем после вчерашнего дождя: ночью, либо рано утром.       — Бейтс? — пробормотал я. — Не может быть... По-вашему, он как-то связан со всем этим делом?       Холмс вздохнул.       — Сами по себе все эти детали — то, что Бейтс был охотником и, следовательно, знает лес, как свои пять пальцев, хвоинки у него на ботинках, роза на могиле — ничего не значат. Но их совокупность уже наводит на некоторые размышления, не так ли?       — То есть, вы считаете, что Торнтон-Лодж... что виновника всех этих событий следует искать... именно там?       — Я пока ничего не считаю, Уотсон. Я только осмеливаюсь предполагать, что всё это может быть каким-то образом связано.       Связано? Каким образом? Чем эта злосчастная роза на могиле Мэри Бейтс так зацепила Холмса, что заняла важное место в его цепочке умозаключений? Какое отношение этот садовый цветок имеет к Зверю и как он может говорить о причастности к делу обитателей Торнтон-Лоджа? Неужели Холмс основывается только на том, что эта роза была срезана в оранжерее усадьбы?..       — Боже, Холмс! — вскричал я. — Служанку Торнтонов зовут Роза! Роза Вейчер! И ведь это именно она принесла Эдварду записку, которая вызвала его на место убийства! И... она очень интересуется этим делом.       — Вот как?       — Да! Час назад она очень настойчиво расспрашивала меня о том, верите ли вы в Зверя и как вообще продвигается расследование. Зачем ей это, а?       — Гм. Чтобы утолить простое женское любопытство?       — А может быть — не простое? Что, если она — сообщница? И служит... ну, не знаю... тайным информатором у убийцы, а?       Холмс, посмеиваясь, грыз травинку.       — Гениальное предположение, Уотсон. Вы не устаете меня поражать вашим неудержимым полётом воображения. Но давайте пока остережемся от построения гипотез на песке — уверяю вас, то, насколько наши с вами подозрения обоснованны, мы узнаем очень скоро. У нас есть ещё несколько часов — нужно пообедать и, если получится, немного вздремнуть. Грядущую ночь нам, увы, предстоит провести на ногах, и нужно быть к этому готовыми.

* * *

      — Я пока полностью не уверен, — сказал Холмс, — но, если мои подозрения подтвердятся, нам предстоит иметь дело с весьма сильным и опасным противником. Я даже не знаю, стоит ли брать вас с собой, Уотсон — ваша милая жена не простит мне, если с вами что-то случится. Да и я сам себе этого никогда не прощу.       — А я не прощу себе, если вынужден буду отпустить вас на такое опасное дело одного, Холмс! — энергично возразил я. — Поэтому давайте закончим этот разговор... Я недаром служил в Британской армии и умею за себя постоять. Кроме того, я возьму револьвер.       Холмс не стал спорить. Лишь молча коснулся моего плеча — и этот короткий жест с его стороны был яснее и красноречивее множества слов.       ...Вечер был тёплый, тихий, августовский. К семи часам, перед тем, как начало смеркаться, мы вновь подошли к Торнтон-Лоджу — со стороны парка, прячась за деревьями. Сквозь кованую решетку, окружающую владения Торнтонов, нам был великолепно виден парк, лужайка перед входом, гравийная дорожка и сторожка Бейтса чуть в стороне.       Из кустов нас незаметно подозвал молодой парень, один из местных фермеров, присланный Харпером:       — Он дома, мистер Холмс. В сторожке. Никуда не выходил.       — Хорошо, Бентон. Идите к Харперу, сообщите, что мы все действуем согласно намеченному плану. Мы с Уотсоном останемся здесь.       — Будет исполнено, сэр!       Бентон исчез. Мы с Холмсом заняли наблюдательный пост в кустах.       Время тянулось медленно и томительно. Закат тихо догорал за деревьями, вокруг сгущались сумерки, в траве мирно пиликали цикады, в окнах Торнтон-Лоджа мало-помалу зажигались огни. Зачем Холмс просил Лэнгдома не покидать Торнтон-Лодж? Какое отношение имеют ко всему происходящему Бейтс и Роза Вейчер? Я по-прежнему терялся в догадках, но был сейчас слишком напряжен и взволнован, чтобы предаваться выстраиванию логических цепочек.       Было около восьми, когда дверь сторожки негромко скрипнула, и Бейтс вышел на порог. Он был одет в тёмное, из-за чего его фигура, смутно различимая в сумерках, казалась черной безликой тенью. Через плечо его висела большая и явно тяжелая сумка, в руке он нес фонарь, пока не зажженный. Оглядевшись, он спустился с крыльца, зашагал по садовой дорожке и свернул к калитке, ведущей из парка прямо в лес.       Мы с Холмсом, пригнувшись, последовали за ним на почтительном расстоянии. Тропа, по которой он шел, была едва заметна в сгущающейся темноте, но Бейтс шагал по ней быстро и уверенно, не сбавляя шага. Тишина леса была звенящей и тревожной; воздух, днём наполненный запахом хвои и нагретой земли, теперь отдавал сыростью и прелью. Под ногами мягко хрустела прошлогодняя листва, да изредка встрескивала сухая ветка, отчего я вздрагивал, а Холмс предостерегающе клал ладонь мне на плечо. Бейтс, к счастью, был стар и глуховат, и ничего не слышал — и продолжал идти вперед ровно и размеренно, почти не оглядываясь по сторонам.       Через несколько минут к нам присоединились Бентон, констебль Харпер и ещё пара полисменов в штатском, приехавших днем из Уинчестера. Харпер шумно сопел, запыхавшись от быстрой ходьбы; его внушительная фигура с трудом пробиралась сквозь подлесок, и Холмс, что-то раздражённо пробормотав под нос, взмахом руки попросил его отступить подальше.       Вскоре темнота сгустилась настолько, что Бейтс вынужден был зажечь фонарь — и теперь не терять его фигуру в лесном сумраке стало чуть легче. Поначалу Бейтс двигался по тропе, ведущей к озеру, и я решил, что он выйдет на берег, но нет — не доходя до места убийства, он свернул на едва приметную лесную стежку и зашагал вдоль берега дальше в лес. Увесистая сумка, висевшая у него на плече, по временам начинала сползать, и он встряхивал её, чтобы умостить поудобнее.       — Куда он идёт? — шёпотом спросил Холмс у Бентона.       Тот покачал головой:       — Понятия не имею. В той стороне просто лес, а за лесом — пустошь...       Взошла луна. Фигура Бейтса то была хорошо видна в бледном призрачном свете, то вновь терялась в нагромождении лесных теней — и тогда следить за ним можно было лишь по свету фонаря, который он нес в руке. Вздумай он погасить этот ориентир и раствориться во мраке, и нам, пожалуй, не удалось бы вновь напасть на его след — но, к счастью для нас, Бейтс, слишком поглощенный своим тайным делом, не подозревал о нашем присутствии. Несколько раз он останавливался и замирал, видимо, прислушиваясь, и мы замирали тоже; тогда лесная тишина обступала нас — плотная, зловещая, полнящаяся странными шорохами. Я подсознательно ожидал, что вот-вот её разрежет жуткий вой Зверя, но всё было тихо, лишь в отдалении по временам кричала ночная птица. Мы шли уже около получаса; Бейтс явно хорошо знал дорогу и всё убыстрял шаг, и мы, едва дыша, поспевали за ним следом.       — Рудники, — едва слышно, одними губами прошептал Бентон Холмсу.       — Что?       — Там, за лесом, старые заброшенные каменоломни. Он идёт туда.       Что ж, теперь общее направление движения становилось ясным... Действительно — вскоре лес впереди поредел, за деревьями угадывались очертания невысоких холмов, в склонах которых виднелись огромные зияющие провалы — будто черные дыры в темноте. В неровном свете луны, пробивающейся сквозь редкие облака, местность приобретала вид зловещей картинки из недоброй сказки: казалось, огромная рука вырвала из земли гигантские куски камня, оставив после себя хаотический ландшафт из глубоких ям, отвесных уступов и груды булыжников, поросших теперь мхом и колючим кустарником. Стены некоторых выработок, местами подрытые дождями и временем, нависали над пустотой, а из глубины самой большой шахты тянуло холодом и сырой глиной. Кое-где валялись бревна и остовы сгнивших тачек, ржавые обломки инструментов и полукружия бочек, вросшие в землю. Тишина здесь была особой — глухой, вязкой, заглушённой толщей земли, будто само место впитало в себя все окружающие звуки — и теперь не желало отдавать...       Бейтс остановился на опушке — и мы замерли в нескольких ярдах за его спиной, скрытые покровом лесной темноты. Бейтс опустил свою сумку на землю, ещё раз внимательно огляделся, прислушиваясь — и, вновь подхватив поклажу, принялся уверенно спускаться к одной из штолен.       Бентон поднял руки ко рту и, сложив ладони особым образом, пару раз ухнул филином. Из леса тут же ответили — а я-то думал, что это и впрямь ночные птицы...       Бейтс тем временем уже скрылся в глубине пещеры. Мы с Холмсом и Бентоном подкрались ближе к штольне; скользя тенями между деревьев, из леса друг за другом выходили солдаты и полисмены, приехавшие их Уинчестера, их было около полудюжины. Пара минут — и мы оказались у выхода из пещеры.       Холмс приложил палец к губам.       — Ждём. Они скоро выйдут.       Они?..       В руке Холмса блеснул револьвер:       — Уотсон, встаньте сюда, за стену. Тише!..       Все замерли. Время тянулось, как свежая смола — вязко и бесконечно... Прошло, должно быть, около четверти часа, хотя мне казалось, что много больше; наконец из глубины пещеры послышались шаги. Бейтс, видимо, возвращался к выходу, по серым каменным стенам заплясали пятна света — он нес в руке горящий фонарь. Но позади него шёл кто-то ещё... Сердце моё забилось тяжело и гулко, как паровой молот. Бейтс, однако, был насторожен, но спокоен; подойдя к выходу из пещеры, он огляделся и, не заметив ничего подозрительного, обернулся к тому, кто шёл следом, и поманил его рукой.       Тени на стене сгустились и вытянулись.       Из тьмы пещеры на свет фонаря появилось чудовище...       На какую-то секунду я подумал, что вижу кошмар наяву. Существо было огромного роста — не менее шести с половиной футов. Оно стояло на задних лапах, сгорбившись под низким сводом штольни, тело его было покрыто лохматой, свалявшейся бурой шерстью, местами серебристо отливающей в лунном свете, а голова... У него было две головы — одна обычная, человеческая, а другая — неописуемо жуткая, оскаленная морда огромного медведя с массивным выпуклым лбом, мощной челюстью, усаженной желтыми клыками, со злобными хищными глазами, горевшими зеленоватым огнём... Лишь спустя несколько мгновений я понял, что медвежья голова, составляющая с бурой шкурой единое целое, плотно связана в длинный тюк — и всё это странное сооружение великан попросту несёт на плече...       Холмс выпрямился во весь рост. Его голос, резкий и чёткий, разрезал зловещую тишину каменоломен будто удар хлыста:       — Джеймс Бейтс, остановитесь на месте, бросьте оружие на землю и поднимите руки! И вы, Джордан Бейтс, тоже! Вы арестованы за убийство Эдварда Торнтона.       Человек, несущий на плече чудовищную шкуру, замер. Бейтс-старший вскрикнул и отпрыгнул в сторону, роняя фонарь. Стекло разбилось, свет погас, но наши полисмены уже выскочили из укрытий, поднимая свои фонари и наводя револьверы.       — Вы арестованы, — повторил Холмс, — сопротивление бесполезно. Бежать некуда, вы окружены.       — Бросай все, что держишь в руках, Бейтс! — крикнул из темноты Харпер. — На землю, живо!       Его не послушали.       На луну набежало небольшое облачко, и все вокруг на несколько мгновений погрузилось во мрак.       Бейтс-младший отшвырнул медвежью шкуру и сумку, которую нес в руках, и неожиданным тигриным прыжком бросился в темноту. Мир замер в луче фонаря, как во вспышке фотографа; я на мгновение с ужасом увидел, как великан обрушился на одного из полисменов, оказавшегося у него на пути, и ударом кулака сбил его с ног. Полисмен упал; Бейтс-младший перескочил через него и шмыгнул во тьму, в лес, но лучи фонарей тут же выхватили из мрака его убегающую фигуру. Грянул выстрел... другой... резко запахло пороховым дымом...       — Джордан! — душераздирающе закричал Бейтс.       Бейтс-младший упал — в нескольких шагах от опушки леса, — и остался лежать неподвижно. Мы — я, Холмс, Бентон, ещё кто-то из полисменов — бросились к нему.       — Уотсон! — прохрипел Холмс. — Он ещё жив... Скорее!       Увы. Бейтса-младшего поразили оба выстрела, одна пуля пробила легкое, другая — печень; он истекал кровью, но ещё дышал и хватался рукой за траву только благодаря тому, что его мощное, здоровое тело не желало так легко расставаться с жизнью. Мы перевернули его на спину, и он отыскал глазами Бейтса-старшего, на которого тем временем успели надеть наручники и подвести ближе. Судорожно выдохнул:       — Отец... Я...       Это были его последние слова; он захрипел и умолк. Бейтс покачнулся; плечи его поникли, седая голова затряслась; с протяжным стоном он упал над телом сына на колени, и по щекам его беззвучно потекли слезы.       Чуть поодаль на траве лежала брошенная шкура Зверя.