Третья койка слева

Комната Ники никогда не была по-настоящему тихой. Даже когда Аарон уходил к Кейтлин, а Мэтт уходил к Дэн – а он уходил почти каждую ночь, потому что они с Дэн были из тех пар, которые не могут уснуть порознь, – даже тогда здесь всегда что-то звучало. Гул старого кондиционера под окном. Шаги в коридоре. Голоса этажом выше. Смех Рене и Элисон, которая допоздна смотрела свои дурацкие реалити-шоу и комментировала их так громко, что было слышно всему крылу. Жизнь. Обычная, шумная, живая жизнь Лисов. Сегодня ночью тишина была другой. Ники лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как время ползет – медленно, вязко, как патока. Каждая минута отзывалась в висках глухим пульсом. Он считал удары сердца. Потом перестал – сбился на сотне с чем-то. Бумажка с номером лежала под подушкой. Он не мог перестать думать о ней. Осязаемо, физически чувствовал ее присутствие – даже сквозь подушку, даже сквозь матрас. Тонкий листок дешевой бумаги, на котором Кристофер написал цифры шариковой ручкой с чуть подтекающим стержнем. В темноте Ники видел эту бумажку так ясно, будто она светилась. Третья койка слева. Он перевернулся на бок. Потом на другой. Простыня сбилась, прилипала к ногам. В комнате было душно – Мэтт перед уходом закрыл окно, чтобы москиты не налетели, а Ники забыл открыть. Забыл. Как будто можно забыть о таких вещах. В голове крутились обрывки. Кристофер. Его голос. То, как он стоял в холле – не приближаясь, не угрожая, просто был там. Как сказал: Ты тогда молчал три дня. Откуда он помнил? Почему запомнил именно это? Ники сам не помнил первых трех дней. Там был провал. Темнота. Только потом, когда температура спала, начали появляться картинки – но он их старательно задвигал, заталкивал поглубже в сознание. Лагерь снова открылся. Ники сел на кровати, прижался спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Он слышал его – глухие удары в ушах, заглушающие даже кондиционер. Там прямо сейчас заперты другие мальчики. Он не хотел об этом думать. Не мог. Потому что стоило представить – и накатывало. Запах хлорки. Звук шагов в коридоре. Щелчок замка. Руки, которые держат, пока бьет током. Ники зажмурился и вцепился пальцами в волосы. – Нет, – прошептал он в пустоту. – Нет, нет, нет. Слова-заклинания. Они не работали. Он посмотрел на часы телефона. 02:47. Эрик спал. Эрик всегда спал в это время – у него был режим, Эрик вообще был человеком режима, в отличие от Ники, который жил как придется. Эрик ложился в одиннадцать, вставал в семь, пил кофе ровно в семь пятнадцать, завтракал овсянкой с ягодами. Предсказуемый. Надежный. Ники так хотел вновь услышать его голос, что становилось физически больно. Он взял телефон. Пальцы сами набрали сообщение. «Не спишь?» Отправил и тут же пожалел. Глупый вопрос. Конечно, спит. Три часа ночи, идиот. Телефон завибрировал через минуту. «Для тебя – всегда нет. Что случилось?» Ники выдохнул. Слезы защипали глаза – от облегчения, от усталости, от того, что Эрик есть. Просто есть. На том конце страны, в своей квартире с идеальным порядком, где все разложено по полочкам, включая чувства. Кроме чувств к Ники. Те чувства Эрик так и не смог разложить – они всегда были немного хаотичными, слишком громкими, слишком весомыми, и Ники до сих пор не верил своему счастью. «Можно позвонить?» Телефон зазвонил сам через три секунды. – Ники. – Голос Эрика был ровным, но Ники слышал в нем напряжение. – Ты в порядке? – Нет. Слово вырвалось само. Короткое. Честное. В трубке повисла тишина. Потом Эрик сказал: – Я слушаю. И Ники рассказал то, что не смогу выдавить из себя при прошлом звонке пару часов назад. Сначала сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Потом медленнее, стараясь не упустить детали. Кристофер. Третья койка слева. Лагерь. Иск. Показания. Бумажка под подушкой. Запах хлорки, который до сих пор стоял в носу, хотя Ники знал, что это галлюцинация, просто сбой в мозгу, просто память сыграла злую шутку. Эрик молчал. Не перебивал, не задавал вопросов – просто молчал и слушал. И это молчание было лучше любых слов. Потому что Ники знал: Эрик впитывает каждое слово, раскладывает по полочкам в своей голове, чтобы потом, когда придет время, выдать идеально правильную реакцию. Когда Ники закончил, повисла долгая пауза. – Эрик? – позвал он тихо. – Ты там? – Я здесь. – Голос Эрика звучал странно. Сдавленно. – Я просто... мне нужно минуту. – Ты злишься? – Нет. – Выдох в трубку. – Нет, малыш, я не злюсь. Я в панике. Ники моргнул. Эрик никогда не паниковал. Эрик был скалой. Эрик был тем, кто говорил все будет хорошо, даже когда Ники закатывал истерики из-за пустяков. Эрик был опорой. – Что? – переспросил Ники. – Почему? – Потому что я знаю, что ты сейчас сделаешь. – Голос Эрика дрогнул. – Ты согласишься. Ты уже согласился, да? Когда он стоял перед тобой, ты уже сказал да. Ники открыл рот и закрыл. Потому что Эрик был прав. Он всегда был прав. – Я не говорил да, – возразил он слабо. – Я просто взял номер. – Это одно и то же. – В голосе Эрика появилась сталь, которая делала его идеальным адвокатом. – Ники, послушай меня. Ты не должен возвращаться в это. Ты восемь лет строил себя заново. Ты собрал себя по кусочкам. Ты научился жить, смеяться, любить. А теперь они хотят, чтобы ты открыл все раны и посыпал их солью. – Я знаю. – Ты знаешь? – Эрик чуть повысил голос – редкость, почти невозможность. – Ты знаешь, что с тобой будет, когда ты начнешь вспоминать? Когда адвокаты начнут задавать вопросы? Когда придется рассказывать подробности? Ты помнишь, что было после того раза, когда ты попытался рассказать мне? Ники помнил. Тот раз был через полгода после того, как они начали встречаться. Ники напился до беспамятства – первый и последний раз в жизни, потому что потом он понял, что алкоголь открывает двери, которые должны оставаться запертыми. И рассказал. Все. Сидя на полу в ванной, уткнувшись лбом в колени Эрика, заливая слезами его джинсы. Рассказывал про электрошок. Про изолятор. Про то, как молился, чтобы умереть, потому что бог, в которого его заставляли верить, все равно не слушал. После этого Ники неделю не мог спать. Неделю просыпался с криком. Эрик брал отгулы на работе, сидел с ним, варил какао, гладил по голове и говорил, что все будет хорошо. Но это не помогало. Ничего не помогало. Просто время – оно затянуло раны, как всегда затягивает. Но шрамы остались. – Я помню, – тихо сказал Ники. – И ты хочешь пройти через это снова? Добровольно? – А если я не пройду, там будут другие мальчики, которые проходят через это сейчас. Эрик замолчал. Ники слышал его дыхание в трубке – чуть учащенное, неровное. Представлял, как Эрик сидит на краю своей идеально заправленной кровати, сжимая телефон так, что костяшки побелели. В его квартире сейчас тихо – никаких соседей, никакого шума, только тиканье часов на кухне. Эрик любил тишину. Эрик вообще любил все спокойное, размеренное, предсказуемое. И полюбил Ники. Который был полной противоположностью его интересов. – Почему это должен быть ты? – спросил Эрик наконец. – Почему не кто-то другой? Тот же Кристофер. Он уже дает показания. Этого недостаточно? – Одного слова мало, Эрик. – Слова упали в тишину, как камни в воду. – Кристофер пришел ко мне вчера. А до этого он работал с ФБР. Если он нашел меня, значит, он нашел и других. Им нужен кто-то еще, кто готов говорить. – Черт возьми, Ники, – Голос Эрика стал острым. – Ты хоть понимаешь, насколько это может быть опасно не только психологически, но и физически? Такие сферы, такие обширные программы… люди с такими деньгами не любят тех, кто готов говорить. – Я понимаю. И Кристофер, уверен, тоже. Но он приехал. Он хотел посмотреть мне в глаза. Потому что знал, что это опасно. И хотел убедиться, что я пойму. – Ники... – Если я могу остановить это, я обязан. Фраза прозвучала слишком пафосно. Даже для самого Ники. Но он не знал, как сказать иначе. Потому что это была правда. Чистая, голая, неудобная правда, которая сидела в груди горячим комком и не давала дышать. Эрик молчал долго. Так долго, что Ники начал бояться, что он положит трубку. – Эрик? – Я здесь. – Голос усталый. Хриплый. – Я просто пытаюсь понять, как мне тебя отговорить. И понимаю, что никак. Потому что если ты решил, ты не отступишь. Ты упрямый, как баран. – Как Лис, – поправил Ники с кривой улыбкой. – Как Лис, – согласился Эрик. – Боже, Ники... Я так боюсь за тебя. – Я знаю. – Нет, ты не знаешь. – В голосе Эрика прорезалась боль. – Ты не знаешь, каково это – сидеть за тысячу миль и представлять, как ты разваливаешься на части. Как я не могу до тебя дотянуться, обнять, закрыть собой. Как ты будешь просыпаться с криками, а меня не будет рядом, чтобы гладить твою дурацкую голову. – Эрик... – Я с тобой, малыш. – Голос дрогнул. – Всегда. Что бы ты ни решил. Я буду с тобой по телефону, по видео, как угодно. Но мне страшно. Мне так страшно, что я сейчас разорвусь. Ники закрыл глаза. По щекам текли слезы – он даже не заметил, когда они начались. – Прости, – прошептал он. – Прости, что я такой. Что со мной так сложно. Что ты вляпался в это... – Заткнись. – Эрик сказал это мягко, почти ласково. – Ты не такой. Ты тот, кого я люблю. И если тебе нужно пройти через это, я буду рядом. Даже на расстоянии. Но ответь мне на один вопрос. Честно. – Все что угодно. – Ты готов к тому, что Аарон и Эндрю узнают? Ники замер. Воздух в комнате стал густым, почти осязаемым. Вопрос повис между ними – тяжелый, как свинец. Аарон и Эндрю. Его кузены. Близнецы, с которыми он жил под одной крышей, которые стали его семьей, когда его собственная отказалась от него. Аарон, который вечно язвил и подкалывал, но при этом всегда проверял, поел ли Ники. Эндрю, который молчал и смотрел своими пугающими глазами, но при этом видел – видел то, что другие не замечали. Они не знали. Ники сделал все, чтобы они не узнали. Потому что как рассказать? Как сказать людям, которые сами прошли через ад – через Тильду, через Дрейка, через приемные семьи, через все это дерьмо, – что у тебя тоже есть свой ад? Что ты не просто громкий и яркий, как они думали, а сломанный? Аарон и так смотрел на него свысока. Аарон считал его легкомысленным, поверхностным, вечным ребенком, который не понимает серьезности жизни. Эндрю вообще никого не подпускал близко – Ники был, наверное, единственным, кого он терпел в своем пространстве, и это терпение держалось на том, что Ники не лез, не давил, не требовал. Если они узнают подробности... все изменится. Аарон будет смотреть на него с жалостью. Эндрю – отстранится еще больше, потому что не умеет справляться с чужими эмоциями. И Ники останется один. В команде, которая стала его семьей, но где каждый будет знать его главный позор. – Нет, – выдохнул он. – Я не готов. – Тогда как ты собираешься давать показания, не привлекая их внимания? Ты живешь с ними в одном здании. Ты тренируешься с ними каждый день. Ты думаешь, они не заметят, что с тобой что-то не так? – Я справлюсь. – Ники... – Я справлюсь, Эрик. – Он сказал это тверже, чем чувствовал. – Я буду осторожен. Буду делать вид, что все нормально. Они не узнают. Им не нужно это знать. Эрик вздохнул. Долгий, тяжелый выдох, в котором слышалось все: сомнение, страх, бесконечная усталость и еще – любовь. Огромная, не помещающаяся в груди любовь, от которой у Ники каждый раз перехватывало горло. – Ты невозможный, – сказал Эрик тихо. – Ты знаешь? – Знаю. – Я люблю тебя. И буду рядом. Что бы ни случилось. Но если ты сломаешься, я сяду на первый самолет и прилечу. Даже если придется бросить работу, квартиру, все. Ты понял? – Понял. – Хорошо. А теперь ложись спать. Уже почти четыре. – Не могу. – Попробуй. Ради меня. Ники послушно лег. Прижал телефон к уху, свернулся калачиком, натянул одеяло до подбородка. – Эрик? – М? – Спой мне. Пауза. Потом тихий смех в трубке. – Я не умею петь. – Все равно. Просто говори. Я хочу слышать твой голос. И Эрик заговорил. О чем-то неважном – о том, что сегодня видел смешную собаку в парке, что коллега опять опоздал на совещание, что в супермаркете закончился его любимый йогурт. Говорил ровно, спокойно, убаюкивающе. Голос лился в ухо теплым медом, запечатывал трещины, которые начали расходиться по груди Ники. Он не заметил, как уснул. Проснулся от света. Солнце било в окно – яркое, южное, беспощадное. Ники зажмурился, перевернулся на другой бок и чуть не упал с кровати, запутавшись в одеяле. Телефон лежал рядом. Разряженный в ноль. Последний звонок длился два часа семнадцать минут. Ники посмотрел на часы. Восемь утра. Он проспал почти четыре часа. Впервые за эту неделю так мало. Зато без кошмаров. Без пробуждений в холодном поту. Просто провалился в темноту и вынырнул только утром. В груди шевельнулось что-то похожее на благодарность. Эрик. Ники сел, потер лицо руками. В комнате было тихо – Мэтт еще не вернулся, значит, Дэн сегодня рано встала на пробежку, и он остался у нее. Хорошо. Ники не был готов видеть кого-то. Не был готов улыбаться и шутить, как будто ничего не случилось. Он сунул руку под подушку. Бумажка была там. Он вытащил ее, развернул, посмотрел на цифры. Пальцы дрожали – едва заметно, но дрожали. «Ты готов?» – мысленно спросил он себя. Ответ пришел не из головы. Из груди. Из места, где сидел горячий комок правды. Да. Ники взял телефон, воткнул в зарядку, подождал, пока экран загорится. Потом набрал номер с бумажки. Гудок. Еще один. Третий. – Кристофер слушает. Голос в трубке был таким же, как вчера – усталым, но твердым. – Это Ники, – сказал он. И добавил, потому что нужно было сказать это вслух: – Я согласен. Пауза. – Спасибо, Ники. – Я делаю это не для тебя. – Я знаю. – В голосе Кристофера послышалась тень улыбки. – Ты делаешь это для тех, кто сейчас на третьей койке слева. Я позвоню адвокатам. Мы встретимся. Анонимно. Я обещаю. – Хорошо. Ники положил трубку. Сел на кровати, обхватил колени руками, уткнулся в них лбом. В комнате пахло утром – свежестью, пылью, чуть-чуть потом после вчерашней тренировки. Где-то в коридоре зашумел душ, засмеялась Элисон. Жизнь продолжалась. Обычная жизнь Лисов. Ники поднял голову и посмотрел в окно. Небо было голубым. Таким голубым, каким оно бывает только в Пальметто по утрам. Безоблачным. Чистым. Он улыбнулся. Криво. Через силу. – Ну здравствуй, прошлое, – сказал он тихо. – Давно не виделись. И пошел в душ – смывать с себя ночь, страх и запах хлорки, который, кажется, начал отступать.