Третья койка слева

Первая неделя прошла в тумане. Ники просыпался утром и не мог вспомнить, снилось ли ему что-то. Это было странное облегчение – пустота вместо кошмаров. Но пустота была тяжелой, как свинец, и тащиться с ней каждый новый день становилось все труднее. Аарон практически полностью переехал в комнату близнеца. Мэтт приходил по ночам редко. У них с Дэн был период, когда они не могли надышаться друг другом, и Ники этому даже радовался. Легче притворяться, когда никто не видит твоего лица во сне. Легче срывать браслеты и смотреть на шрамы в три часа ночи, зная, что никто не войдет без стука. Он похудел. Это случилось незаметно – просто однажды утром джинсы оказались свободнее, чем обычно, и в ремне пришлось пробивать дополнительную дырку. Еда перестала иметь вкус. Он жевал, потому что надо, проглатывал, потому что организм требовал, но не чувствовал ничего. Текстура. Температура. Пустота. Мэтт заметил на пятый день. – Ты на диете, что ли? – спросил он, когда Ники оставил половину ужина нетронутой. Ники поднял голову от тарелки. Мэтт смотрел с обычным дружелюбным любопытством – без подозрений, без тревоги. Просто спросил. – Экзамены, – ответил Ники и выдавил улыбку. – Маркетинг достал. Готовлюсь к сессии, нервничаю, аппетит пропал. – Бывает. – Мэтт пожал плечами. – Ты только не перебарщивай там. А то Дэн говорила, у нее на первом курсе соседка по комнате так готовилась, что в больницу попала с истощением. – Я себя до такого не доведу. Больничная роба – это не мой стиль. – Ну смотри. – Мэтт добродушно хлопнул его по плечу и ушел к Дэн. Ники посмотрел на тарелку. Картошка остыла, соус застыл неаппетитной коркой. Он встал и выбросил все в мусорку. Тренировки стали адом. Не потому что Кевин орал – Кевин орал всегда. Это было так же естественно, как солнце по утрам или сигарета в руках Эндрю. Обычный фон. Белый шум. Проблема была в другом. Ники не мог сосредоточиться. Мяч летел, он видел его траекторию, его скорость. Но руки не слушались. Тело двигалось с опозданием в долю секунды, которой хватало, чтобы защита провалилась, чтобы пас ушел не тому игроку, чтобы чертов первокурсник закатывал глаза с таким видом, будто Ники лично оскорбил его мать, отца и всех предков до седьмого колена. – Хэммик! – орал Кевин с середины поля. – Твою мать, ты спишь?! Ты защитник или чучело на огороде?! – Защитник, – бормотал Ники себе под нос. – Просто чучелообразный. – Я слышал! – Кевин имел слух летучей мыши, когда дело касалось экси. – Еще одна шутка – и будешь тренироваться здесь до утра! Ники затыкался и продолжал ловить мячи. Плохо. Медленно. Как сквозь вату. В среду сотрудники ФБР подключились по видеосвязи ровно в семь. Сара Дженсен смотрела на него с экрана с привычным профессиональным спокойствием. Агент Мартинес пил кофе и делал пометки. – Сегодня, – сказала Сара, – я хочу поговорить о конкретных процедурах. О том, что вы помните наиболее отчетливо. Звуки, запахи, имена. Это важно для дела. Ники кивнул. Кристофер сидел рядом, как всегда – молчаливый, присутствующий. Он не вмешивался, не перебивал, просто был здесь, и этого было достаточно. – Начните с первого раза, – предложила Сара. – Когда вы впервые поняли, что это не просто «терапия», а что-то другое. Ники закрыл глаза. Это был четвертый день. Он все еще не пришел в себя после знакомства с карцером. Просто молчал – с того момента, как железная дверь вновь открылась, и до сих пор. Ему казалось, что если молчать, если стать невидимым, если исчезнуть – его оставят в покое. Не оставили. Его привели в комнату, которую называли «процедурной». Там пахло спиртом и еще чем-то сладковатым, тошнотворным – Ники потом узнал этот запах. Запах страха. Он въедался в стены, в одежду, в кожу. – Ложись, – сказал мужчина в белом халате. Доктор Моррисон. Ники запомнил его имя навсегда. Ники не пошевелился. Тогда его взяли под руки двое других – санитары, крепкие, равнодушные. Подхватили, как куклу, уложили на кушетку. Ремни затянули на запястьях, на лодыжках. Один – поперек груди, чтобы не дергался. – Ты здесь, потому что ты болен, – сказал доктор Моррисон. Голос у него был спокойный, даже ласковый. – Мы тебя вылечим. Но сначала нужно убрать грязь. Ники смотрел в потолок. Белая плитка. В одной из плиток была трещина. Почему-то он запомнил эту трещину – она шла от угла к центру, чуть изгибаясь. – Что вы делаете? – спросил он. Голос прозвучал хрипло – он не говорил три дня. – Очищаем. К вискам прижали что-то холодное. Металлическое. Ники дернулся, но ремни держали крепко. – Расслабься, – сказал доктор Моррисон. – Чем больше сопротивляешься, тем больнее. Ники не успел ответить. Ток ударил внезапно – без предупреждения, без обратного отсчета. Мир взорвался белым. Ники закричал – он не слышал своего крика, но чувствовал, как рвется горло. Тело выгнулось дугой, насколько позволяли ремни. Зубы сжались так сильно, что он чуть не откусил язык. – Это нормально, – сказал доктор Моррисон откуда-то издалека. – Первый раз всегда страшно. Потом привыкнешь. Ники не хотел привыкать. Но он привык. – В первый раз, – сказал Ники, открывая глаза, – я прокусил губу. Кровь текла по подбородку, а они не останавливались. Сделали три захода. После третьего я обмочился. Лежал в луже мочи и плакал, а они смотрели и говорили, что это часть лечения. Сара записывала. Мартинес сжал ручку так, что костяшки побелели. – Как часто это происходило? – Два-три раза в неделю. Зависимо от того, как я себя вел. Если «хорошо» – реже. Если «плохо» – чаще. – Что считалось «плохим»? – Все. – Ники усмехнулся – горько, безрадостно. – Посмотрел на другого мальчика – плохо. Заплакал – плохо. Спросил, когда можно домой – плохо. Молчал – тоже плохо, потому что молчание – это сопротивление. Он рассказывал дальше. Про комнату, где держали по двое суток без еды. Про ледяной душ, которым «смывали греховные мысли». Про то, как его заставляли смотреть видео с проповедями, пока глаза не начинали болеть, а голова – раскалываться. – Был один охранник, – сказал Ники. – Я не помню его имени. Но помню руки. У него были огромные руки, как лопаты. Он бил наотмашь, без замаха. Просто... раз – и ты уже на полу. И улыбался при этом. Всегда улыбался. – Вы можете описать его внешность? – Лысый. Шрам над правой бровью. Татуировка на предплечье – какая-то надпись, я не разобрал. Глаза... пустые. Совсем пустые. Как у рыбы. Мартинес записывал. Сара задавала уточняющие вопросы. Ники отвечал, и каждое слово отдавалось в груди глухой болью. – Еще был доктор Уилсон, – продолжил он. – Женщина. Лет пятидесяти. Она проводила «терапию отвращением». Сажала в кресло, показывала фотографии... мальчиков, которые нравятся... и била током, если я смотрел слишком долго. Или если зрачки расширялись. Она говорила: «Твое тело должно запомнить, что это больно. Что это неправильно. Что это грязь». Ники замолчал. Сглотнул. – Знаете, что самое страшное? – спросил он тихо. – Оно запомнило. До сих пор. Иногда я смотрю на красивого парня и чувствую... не только притяжение. Но и страх. И боль. Тело вспоминает раньше, чем голова успевает подумать. В комнате повисла тишина. – Это не ваша вина, – сказала Сара мягко. – Это последствия того, что с вами сделали. – Я знаю. – Ники провел рукой по лицу. – Знать и чувствовать – разные вещи. Они сделали перерыв. Ники вышел на улицу, вдохнул холодный воздух. Кристофер стоял рядом, молчал. – Ты держишься, – сказал он наконец. – А у меня есть выбор? – Уже нет. – Кристофер посмотрел на него. – Но ты все равно держишься. Это важно. Ники ничего не ответил. – Расскажите про изолятор, – попросила Сара в другой день. Ники замер. – Я уже рассказывал. – Расскажите подробнее. Про конкретный раз. Самый страшный, который помните. Ники молчал долго. Так долго, что Кристофер начал беспокойно ерзать. – Хорошо, – сказал Ники наконец. – Был один раз. Он попытался убежать. Глупая мысль. Безнадежная. Но после трех недель в лагере он перестал соображать ясно. Увидел открытые ворота, когда везли продукты, и рванул. Пробежал метров двадцать – может, тридцать. Его поймали сразу. – В изолятор, – сказал доктор Моррисон. – На трое суток. Ники не знал, что такое трое суток в полной темноте. Комната была метр на два. Бетонный пол, бетонные стены. Ни окна, ни лампочки. Только металлическая дверь с маленьким окошком внизу – туда просовывали еду, если просовывали вообще. В углу – ведро. Больше ничего. Первый день он просто сидел, прижавшись спиной к стене. Пытался считать секунды, но сбился на тысяче. Пытался петь, но голос пропал. Второй день стал адом. Он начал разговаривать сам с собой. Потом – с воображаемой мамой. Потом – с богом, в которого уже не верил. Потом просто кричал, пока не охрип. Ему казалось, что стены движутся. Что они сжимаются, давят, душат. Он вжимался в угол, закрывал голову руками и ждал, когда это кончится. Еду принесли один раз за трое суток. Какая-то баланда в миске. Он съел, потому что организм требовал. А потом его вырвало, потому что желудок отвык. На третьи сутки он перестал чувствовать время. Перестал чувствовать себя. Просто сидел в темноте и смотрел в никуда. Глаза болели – они пытались найти хоть какой-то свет, но света не было. Когда дверь открылась, он не сразу понял, что происходит. Свет ударил в глаза, и он закричал – от боли, от неожиданности, от ужаса. Его выволокли наружу, поставили на ноги, но ноги не держали. Он упал. – Вставай, – сказал кто-то. – Представление окончено. Ники не мог встать. Его подняли и потащили. Он так и не попытался сбежать снова. – Трое суток, – сказал Ники. Голос его звучал ровно, отстраненно. – В полной темноте. Без еды. Без воды. Без возможности лечь – там негде было лежать, только сидеть, прислонившись к стене. Я думал, что схожу с ума. Я хотел сойти с ума, потому что тогда, может быть, перестал бы чувствовать. – Вы помните, кто вас выпустил? – Охранник. Тот же, с татуировкой. Он улыбался, когда вытаскивал меня. Сказал что-то вроде: «Ну что, набегался? Больше не хочешь?». Я не ответил. Я вообще не мог говорить еще дня два. Сара сделала пометку. – Мы запросим данные по этому охраннику. Если он жив, он ответит. Ники кивнул. Ему было все равно. После сеанса его вырвало. Не в кустах на этот раз – в туалете кофейни, куда он успел добежать. Кристофер стоял снаружи, прислонившись к стене, и ждал. Он всегда ждал. Ники умылся холодной водой, посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала смотрел чужой человек – бледный, с красными глазами, с темными кругами под ними. Человек, который только что заново пережил три дня в бетонной коробке. «Я жив», – подумал он. – «Я жив, и это главное.» Почему-то не верилось. На шестой день случилось то, чего он боялся. Отрабатывали защиту в парах. Ваймак поставил Ники в пару с Рене – наверное, надеялся, что ее спокойствие передастся ему по воздуху. Рене была идеальным игроком: точная, быстрая, невозмутимая. Она двигалась как вода – мягко, но неудержимо. Ники пытался поспевать за ней, но мысли снова ушли куда-то в сторону. Вчерашний сеанс был тяжелым – он рассказывал про «комнату для процедур», про запах спирта и страха, про то, как его привязывали ремнями к креслу. После сеанса его рвало сорок минут. Кристофер ждал в машине, не уходил, пока Ники не сел в автобус. Мяч летел. Ники потянулся за ним, но нога соскользнула, и он упал, выставив руки вперед. Ладони обожгло трением о землю. Он перекатился, встал на колени, и в этот момент почувствовал – что-то не так. Браслет на правом запястье лопнул. Видимо в последние дни Ники слишком часто его дергал. Кожаный шнурок, который Эрик подарил на годовщину, не выдержал падения. Порвался. Упал на пол. А под ним – шрамы. Ники замер. Сердце пропустило удар. Шрамы были старыми. Восемь лет – достаточный срок, чтобы они побелели, стали почти незаметными, если не присматриваться. Но на фоне загорелой кожи они выделялись – тонкие полосы, пересекающие запястье в разных направлениях. Не от бритвы, нет. От ногтей, от ремней, от кусочков разбитого зеркала и вилки. От того, как он сжимал кулаки, когда его били током, пока ногти не впивались в кожу до крови. Рене стояла рядом. Смотрела. Ники увидел, как изменилось ее лицо. Обычно невозмутимое, спокойное, почти медитативное – оно дернулось. Всего на секунду. Но этой секунды хватило, чтобы Ники понял: она видит. Она знает, что это не просто шрамы. Он дернул рукав вниз, прикрывая запястье. Вскочил на ноги. – Забор, – выпалил он, не глядя на Рене. – В детстве зацепился. Гвоздь был ржавый, дурацкая история. Даже швы накладывали, представляешь? Он говорил слишком быстро. Слишком громко. Слишком фальшиво. Рене кивнула. Ники не знал, поверила она или нет. Ее лицо снова стало спокойным, непроницаемым. Но в глазах – он готов был поклясться – мелькнуло что-то. Понимание? Сострадание? Знание? – Браслет, – сказала она тихо. – Ты потерял. Ники посмотрел вниз. Кожаный шнурок лежал на полу. Он нагнулся, поднял его, сунул в карман. – Это Эрик подарил. Я починю. – Хорошо. Рене развернулась и пошла к Ваймаку, который уже кричал, чтобы они прекратили стоять столбом и продолжили тренировку. Ники стоял и смотрел, как она уходит. В груди колотилось. Руки тряслись. Она видела. Она точно видела. Но она ничего не сказала. Ночью того же дня Ники сидел в комнате один. Мэтт ушел к Дэн, как обычно. Аарон уже даже не появлялся. Тишина давила на уши. Он смотрел на браслет в руках. Порванный шнурок, который Эрик выбирал так долго, перебирая десятки вариантов, пока не нашел тот, который «подходит к твоим глазам». Глупость. Сентиментальная глупость. Ники попытался собрать мысли в кучу, но они разбегались, как тараканы на свету. – Ты справишься, – говорил Эрик. – Ты справишься. А если нет? Если однажды он просто сломается – прямо посреди тренировки, прямо на глазах у всех, и они увидят, какой он на самом деле? Не громкий, не яркий, не веселый. А сломанный. Пустой. Мальчик, который сидел в бетонной коробке и молился о смерти. Дыхание сбилось. Ники почувствовал, как сердце начинает колотиться быстрее. Слишком быстро. Слишком громко. Оно билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Воздух кончился. Он встал, подошел к окну, распахнул. Ночной воздух ворвался в комнату, но легким было все равно нечем дышать. Он хватал его ртом, как рыба, выброшенная на берег, и ничего не помогало. В ушах зашумело. Перед глазами поплыли темные пятна. «Это паника», – подумал он отстраненно. – «Просто паника. Это пройдет.» Но тело не слушалось. Руки дрожали так сильно, что он не мог сжать их в кулаки. Ноги подкосились, и он сполз по стене на пол, прижимаясь спиной к холодной стене. Звуки исчезли. Остался только стук сердца – оглушительный, невыносимый, заполняющий всю голову. Щелчок замка. Он услышал его так ясно, будто стоял сейчас в изоляторе. Металлический звук закрывающейся двери. Темнота. Тишина. – Нет, – прошептал он. – Нет, нет, нет... Он зажмурился, вцепился пальцами в волосы, потянул. Боль помогла – чуть-чуть, самую малость, но помогла вернуться в реальность. «Ты не там. Ты в Пальметто. В своей комнате. Дверь открыта. Ты можешь выйти в любой момент.» Он повторял это про себя, как мантру, пока сердце не начало замедляться. Пока дыхание не стало ровнее. Пока темные пятна перед глазами не исчезли. Неизвестно, сколько прошло времени. Минута? Пять? Час? Ники сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел в потолок. Тело было ватным. Мысли – пустыми. Он достал телефон. Набрал сообщение Эрику. «У меня только что была паническая атака. Первая за долгое время. Я в порядке. Не звони, просто спи. Я люблю тебя». Ответ пришел через минуту. «Я не сплю. И не усну, пока не услышу твой голос. Позвони». Ники закрыл глаза. Потом нажал вызов. – Я здесь, – сказал он, когда Эрик ответил. – Я знаю. – Голос Эрика был ровным, спокойным, как якорь в шторме. – Расскажи мне, что случилось. – Не хочу. – Тогда просто слушай. Я расскажу тебе про своего кота. Он сегодня опять пытался украсть рыбу со стола. Представляешь, забрался на стул, оттуда на стол, и сидит, смотрит на меня наглыми глазищами... Ники слушал и чувствовал, как его отпускает. Медленно, по миллиметру, но отпускает. Эрик говорил. А Ники закрыл глаза и представил, что он дома. Что все хорошо. Что прошлое осталось там, где ему и место. Он не заметил, как уснул. В конце второй недели Аарон взорвался. Тренировка была провальной с самого начала. Ники пропустил три гола подряд, потому что замечтался и не заметил, как Нил обошел его справа. Кевин метал громы и молнии. Ваймак кричал так, что, наверное, было слышно в соседнем городе. А Аарон... Аарон просто подошел и посмотрел на него. В упор. – Ты издеваешься? – спросил он. Ники моргнул. – Что? – Я спрашиваю: ты издеваешься? – Аарон повысил голос. – Мы тут пашем как проклятые, готовимся к плей-оффу, а ты ходишь как сомнамбула! Защита провалена, пасы мимо, концентрация – ноль! – Я знаю, – сказал Ники тихо. – Ты знаешь? И что? – Аарон шагнул ближе. – Ты собираешься что-то делать? Или так и будешь спать на ходу? Ники смотрел на него. На кузена, который всегда был младше, но вел себя так, будто он старший. На брата, которого он любил и который, Ники знал, любил его в ответ – по-своему, криво, через подколы и язвительность. Обычно он бы огрызнулся. Сказал бы что-то едкое, смешное, чтобы разрядить обстановку. Они бы поругались минут пять, а потом пошли играть дальше, и все было бы как всегда. Но сегодня сил не было. Совсем. Ники просто смотрел на Аарона и молчал. И это молчание было хуже любой ссоры. Аарон замер. Его лицо дернулось – он явно ожидал ответной реакции, шутки, хотя бы попытки защищаться. А Ники стоял и молчал. С опущенными плечами. С пустыми глазами. – Ники? – Голос Аарона изменился. В нем появилось что-то, чего раньше не было – неуверенность? – Ты чего? – Ничего. – Ники разлепил губы. – Ты прав. Я проваливаю тренировки. Я исправлюсь. Он развернулся и пошел к выходу с корта. – Ники! – крикнул Аарон. Ники не обернулся. Ваймак смотрел ему вслед, но ничего не сказал, не предпринял попытки остановить. Кевин открыл рот и тут же закрыл. Нил переглянулся с Эндрю. Аарон остался стоять посреди корта, глядя вслед кузену, и впервые за долгое время не знал, что сказать. Ночью Ники сидел на подоконнике в своей комнате и смотрел на звезды. Их было мало в Пальметто – небо засвечивали огни города. Но несколько все же проглядывали сквозь дымку. Тусклые. Далекие. Равнодушные. Он думал о том, что рассказал агентам ФБР почти все. Про изолятор. Про электрошок. Про молитвы. Про «терапию отвращением», которая должна была выжечь из него желания, чувства, саму личность. Про сотрудников, которые улыбались, когда причиняли боль. Про доктора Моррисона с его ласковым голосом. Про охранника с пустыми глазами. Про доктора Уилсон, которая учила его тело бояться того, что должно приносить радость. Осталось немного. Самые страшные вещи – те, которые он прятал глубже всего. Те, о которых даже Эрику рассказал не до конца. Завтра предстоял очередной сеанс. Ники посмотрел на свои руки. Браслетов было много – он надел несколько новых, чтобы закрыть шрамы. Но под ними, под кожей, под мышцами, под костями – там все равно было то, что не спрячешь. Он вспомнил взгляд Рене. И взгляд Нила той ночью, после первого сеанса. Они видели. Они не спрашивали, но видели. Аарон не видел. Аарон просто злился. «Может, так и лучше», – подумал Ники. – «Пусть злится. Легче, чем знать правду.» Телефон завибрировал. Эрик. – Ты не спишь, – сказал Эрик вместо приветствия. – Нет. – Хочешь поговорить? – Не знаю. – Ники помолчал. – Я устал, Эрик. Очень устал. – Я знаю. Скоро это кончится. – Ты правда так думаешь? – Нет, – честно ответил Эрик. – Я думаю, что это никогда не кончится полностью. Но станет легче. Обещаю. Ники закрыл глаза. – Завтра последний сеанс перед тем, как они подадут иск. – Ты справишься. – Откуда ты знаешь? – Потому что ты Ники Хэммик. Ты справлялся с вещами и похуже. И потому что я буду держать телефон в руке все время, пока ты там. Если станет совсем невмоготу – просто нажми вызов, и я буду говорить. О чем угодно. О погоде, о своей работе, о том, что у соседа сверху снова течет кран. Пока ты не успокоишься. Ники улыбнулся. Впервые за много дней – улыбнулся по-настоящему. – Ты невозможный. – Знаю. Поэтому ты меня и любишь. – Поэтому. Он еще немного поговорил с Эриком, потом попрощался, лег в кровать и закрыл глаза. Сон пришел не сразу. Но когда пришел, кошмаров не было. Только темнота и тишина. И голос Эрика, эхом звучащий в голове: «Ты справишься.» Наутро Ники проснулся с первыми лучами солнца. Посмотрел на часы. Шесть утра. Тренировка через три часа. Сеанс через пять. Он встал, подошел к окну, распахнул его. Воздух ворвался в комнату – свежий, утренний, пахнущий травой и далеким морем. Ники глубоко вдохнул. – Я справлюсь, – сказал он вслух. – Я справлюсь. За окном просыпался город. Жизнь продолжалась. А он стоял и ждал нового дня.