Третья койка слева

Кофейня называлась «Уголок». Ники стоял напротив через дорогу и смотрел на вывеску – неоновую, дешевую, с одной перегоревшей буквой, так что читалось «Угол к». Место было выбрано правильно: далеко от кампуса, в районе, где студенты не появлялись, где пахло жареным луком из закусочной рядом и выхлопными газами стареньких машин. Никто из Лисов не забрел бы сюда случайно. Никто из знакомых не проходил мимо. Ники перевел дыхание и перешел дорогу. Внутри пахло кофе – дешевым, пережаренным, тем, что варят в больших кофемашинах и разливают в бумажные стаканчики. Пахло также выпечкой, которая простояла ни один день, и хлоркой – хлоркой, которой мыли полы. От последнего запаха Ники дернулся, но заставил себя пройти дальше. Кристофер сидел в дальнем углу, лицом к двери. Приобретенная привычка? Или просто инстинкт выжившего? Ники не знал. Он подошел, сел напротив, не спрашивая разрешения. – Ты пришел, – сказал Кристофер. Это не было удивлением. Скорее – констатацией. – Я сказал, что приду. – Многие часто подобное говорят. – Я не многие. Кристофер чуть улыбнулся. Улыбка вышла усталой, но искренней. – Кофе будешь? Здесь паршивый, но горячий. – Не хочу. – Правильно. На пустой желудок легче говорить. Или труднее? – Откуда я знаю. Я никогда этого не делал. – Я тоже. – Кристофер отпил из своей чашки. – В первый раз, когда я давал показания, меня вырвало прямо в кабинете агента. Он объявил перерыв, а я сидел и смотрел на свои ботинки, испачканные кофе и тем, что осталось от завтрака. Думал: вот оно, дно. Ники промолчал. Смотреть на Кристофера было странно – видеть в нем мальчика, который лежал на соседней койке, было невозможно. Слишком много лет прошло. Слишком много жизни случилось. Но что-то общее осталось – в уголках рта, в том, как он держал чашку, в напряжении плеч. – Где они? – спросил Ники. – ФБР? – Позвонят по видеосвязи. У меня на ноутбуке установлена прямая линия. – Кристофер кивнул на рюкзак у ног. – Я подключусь, они увидят нас, мы – их. Имена не нужны. Только лица, чтобы понимать, с кем говоришь. Они знают, как тебя зовут, но не станут прикладывать твое имя к показаниям. Им нужны факты. – Факты. – Ники попробовал слово на вкус. Оно было горьким. – Мои факты. – Твои факты. Которые спасут десятки других мальчиков. Если ты готов. Ники посмотрел в окно. За мутным стеклом ехали машины, шли люди, жила обычная жизнь. Никто из них не знал, что здесь, в дешевой кофейне с перегоревшей вывеской, сейчас начнется что-то важное. – Я готов, – сказал он. – Давай. Кристофер достал ноутбук, подключился. Экран засветился, и Ники увидел их: женщину лет сорока с короткими светлыми волосами и мужчину чуть старше, с усталыми глазами и чашкой кофе в руке. Прокурор и агент ФБР. Люди, которые должны были поверить ему. – Мистер Хэммик? – Женщина говорила спокойно, профессионально. – Я прокурор Сара Дженсен. Это специальный агент Мартинес. Спасибо, что согласились поговорить с нами. Ники кивнул. Ком застрял в горле, мешая поздороваться вслух. – Мы понимаем, как это трудно, – продолжила Сара. – Поэтому будем двигаться в вашем темпе. Вы можете остановиться в любой момент. Можете не отвечать на вопросы, если не готовы. Мы здесь не для того, чтобы ломать вас. Мы здесь, чтобы слушать. – Я знаю, – выдавил Ники. – Кристофер объяснил. – Хорошо. Тогда начнем с самого простого. Назовите ваш возраст на момент пребывания в лагере «Новая Заря». Ники сглотнул. – Четырнадцать лет. Мне было четырнадцать. Агент Мартинес кивнул и что-то записал. – Расскажите, как вы туда попали. Ники посмотрел на свои руки, лежащие на столе. Браслеты закрывали шрамы. Он сжал пальцы в кулак, разжал. – Родители отправили, – сказал он. Голос звучал ровно, почти отстраненно, будто он рассказывал не о себе. – Узнали, что я... что мне нравятся мальчики. Они люди религиозные, найти в брошюрах лагерь, где «лечат», оказалось несложно. Подумали, что это поможет. Надеюсь, они не знали, что там происходит. – Вы с ними поддерживаете связь сейчас? – Нет. Пауза. Сара и Мартинес переглянулись. – Хорошо, Николас. – Сара использовала его имя, хотя он не называл его. – Расскажите о первом дне. Первый день. Ники закрыл глаза. Автобус был старым, с продавленными сиденьями и запахом солярки. Ники сидел у окна и смотрел, как город сменяется пригородом, пригород – полями, поля – лесом. Мать плакала, когда сажала его в автобус. Отец стоял рядом, положив руку ему на плечо, и говорил: «Это для твоего блага, сынок. Ты поймешь потом». Ники не понимал тогда. Не понимал и сейчас. Лагерь встретил его воротами – высокими, металлическими, с колючей проволокой сверху. Как в тюрьме. Он помнил эту мысль: почему здесь проволока? Нас что, охраняют от кого-то? Оказалось, охраняли от них самих. – Первое, что они сделали, – сказал Ники, открывая глаза, – забрали телефон. Все личные вещи. Оставили только одежду, и ту выдали свою – серые футболки, серые штаны. Чтобы никакой индивидуальности. Чтобы мы стали одинаковыми. – Кто забирал? – спросил Мартинес. – Сотрудники. В форме. Не медецинской, но... похожей. С бейджами. Я запомнил несколько имен. – Ники назвал их. Мартинес записал. – Потом был досмотр. – Голос Ники дрогнул, но он продолжил. – Полный. Они заставляли раздеваться догола. Смотрели, нет ли чего запрещенного. Трогали. Везде. Я стоял голый перед незнакомыми людьми и чувствовал, как горит лицо. Мне было четырнадцать. Я даже в школе стеснялся раздеваться на физкультуре. Сара кивнула. В ее глазах не было жалости – только внимание. – После досмотра нас построили во дворе. Объявили правила. Никаких разговоров без разрешения. Никаких взглядов. Никаких прикосновений. За нарушение – карцер. За повторное – электрошок. – Электрошок, – повторил Мартинес. – Вы можете описать процедуру? Ники почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. – Их подключали к вискам. – Он коснулся пальцами висков. – Провода. Аппарат, как в старых фильмах про психбольницы. Удары током. Говорили, что это «лечит» от неправильных мыслей. – Сколько раз вы через это прошли? – Не помню. Много. – Кто проводил процедуру? Ники назвал имя. Еще одно. Еще. Мартинес записывал, не поднимая головы. – В первый день я попал в изолятор, – сказал Ники. – Я заплакал, когда стригли волосы. Сказал, что не хочу. Меня отвели в карцер. Воспоминание накрыло волной. Комната была маленькой. Метр на два. Никакой мебели, только матрас на полу и ведро в углу – вместо туалета. Окна нет. Дверь металлическая, тяжелая. Когда она захлопнулась, щелчок замка прозвучал как выстрел. Ники стоял в темноте и не понимал, что происходит. Он думал, это ошибка. Сейчас придут, извинятся, выпустят. Он же просто заплакал. Разве за это наказывают? Никто не пришел. Он просидел там шесть часов. Без еды, без воды, без света, в холоде. В какой-то момент начал кричать – звать маму, папу, кого угодно. Глох собственный голос, отдающийся эхом от бетонных стен. Потом охрип и замолчал. Когда его выпустили, волосы уже были сбриты. Кто-то сделал это, пока он сидел в карцере? Или до этого? Потом? Он не помнил. Провал. Он тогда три дня мучался от лихорадки. На третьей койке. – Щелчок замка, – сказал Ники вслух, не замечая, что говорит. – Я до сих пор его слышу. Когда дверь закрывается. Любая дверь. Если громко. Он поднял глаза на экран. Сара смотрела на него с выражением, которого он не мог прочитать. – Повторите, пожалуйста, – сказала она мягко. – Что вы сказали про щелчок? Ники сглотнул. Горло пересохло. – Я сказал, что помню звук закрывающейся двери. Металлической. Когда тебя запирают, и ты не знаешь, на сколько. Это... Голос сорвался. Кристофер протянул ему стакан воды. Ники взял, сделал глоток. Вода была теплой, это успокаивало. – Продолжим? – спросил Мартинес. Ники кивнул. Он рассказывал дальше. Про «терапию отвращением» – когда показывали фотографии мальчиков и били током, чтобы тело запомнило: это больно, это неправильно. Про молитвы – их заставляли молиться по шесть часов в день, стоя на коленях на жестком полу, пока ноги не немели. Про то, как один мальчик попытался сбежать – его вернули через день, и Ники видел, как его тащили в карцер, с разбитым лицом и порванной одеждой. – Я не знаю, что с ним стало, – сказал Ники. – Через неделю он исчез. Нам сказали, что его забрали родители. Но я не верю. – Мы проверим, – пообещала Сара. Ники рассказывал про сотрудников – тех, кто бил, кто кричал, кто смотрел равнодушно. Про тех, кто делал вид, что ничего не замечает. Про врача, который ставил уколы – «чтоб не буянили». Про директора, который читал проповеди о чистоте и нравственности, стоя на сцене в актовом зале, пока внизу сидели мальчики с пустыми глазами. Время текло незаметно. Кофе в чашке Кристофера остыл. За окном стемнело. – Думаю, на сегодня достаточно, – сказала Сара наконец. – Ники, вы проделали огромную работу. Спасибо вам. – Это еще не все, – сказал Ники. Голос хрипел. – Я не все рассказал. – Знаю. Но больше нельзя. Не за один раз. – Она посмотрела на него с чем-то, похожим на сострадание. – Идите домой. Отдыхайте. Мы свяжемся с вами через несколько дней, когда обработаем эту информацию. Ники кивнул. Кристофер закрыл ноутбук. В кофейне было тихо – они остались одни, даже бармен куда-то ушел. Лампы под потолком гудели, как в «Лисьей башне». Ники смотрел на свои руки – они дрожали. – Ты как? – спросил Кристофер. – Не знаю. – Ники попробовал улыбнуться. Улыбка не получилась. – Кажется, меня сейчас вывернет. – Иди в туалет. – Не дойду. Он встал, шатаясь, и выбежал на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Ники оперся руками о стену кофейни, сделал несколько глубоких вдохов. Не помогло. Его вырвало прямо в кусты у входа – желчью, потому что есть он сегодня не мог. Он стоял, согнувшись, упираясь ладонями в колени, и смотрел, как трясется земля под ногами. Или это ноги трясутся? Он не понимал. В горле горело. В глазах – жгло. Он не плакал – он просто не мог остановить дрожь. Кристофер вышел через минуту, сунул ему в руку бумажный платок и бутылку воды. – Прополощи рот. Ники послушался. Вода была холодной, почти ледяной. Она привела его в чувство – настолько, чтобы перестать трястись и выпрямиться. – Это пройдет, – сказал Кристофер. – Не сразу. Но пройдет. – Откуда ты знаешь? – Потому что я через это прошел. Три месяца назад, когда впервые давал показания. Меня рвало после каждого сеанса. Две недели. Потом привык. – К такому нельзя привыкнуть. – Можно. Ко всему можно привыкнуть. Даже к этому. Ники посмотрел на него. Кристофер стоял в свете уличного фонаря, и лицо его было в тени, но Ники видел – он знает, о чем говорит. Он прошел через это. Выжил. – Мне надо ехать, – сказал Ники. – В кампус. Тренировка завтра. – Ты в состоянии вести машину? – Я на автобусе. – Вызвать такси? – Сам справлюсь. Кристофер кивнул. Протянул руку. Ники пожал ее – впервые за все время. Ладонь была теплой, сухой, крепкой. – Ты молодец, – сказал Кристофер. – Правда. Ники ничего не ответил. Развернулся и пошел к остановке. Автобус трясся на ухабах, возвращая его в реальность. За окном мелькали огни Пальметто – заправки, магазины, жилые кварталы. Люди ехали домой с работы, с учебы, из гостей. Обычные люди с обычными жизнями. Ники сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как город проплывает мимо. В голове было пусто. Не в хорошем смысле – в пугающем. Слово кто-то выключил звук, стер все мысли, оставил только гулкую тишину. Он вышел на своей остановке за три квартала до кампуса. Ноги сами понесли его знакомым маршрутом – мимо круглосуточного магазина, мимо парковки, мимо студенческого общежития химического факультета. Обходной путь. Длиннее, но тише. Ему нужно было время. Нужно было прийти в себя до того, как он увидит кого-то из Лисов. Он вошел на территорию кампуса с заднего входа – там, где была маленькая парковка для обслуживающего персонала и старая беседка, в которой никто не сидел. Ночью здесь было темно и тихо. Фонари горели через один, кусты разрослись так, что закрывали обзор. Ники уже почти дошел до «Лисьей башни», когда заметил огонек. Кто-то курил на заднем дворе, прислонившись спиной к стене. Силуэт был знаком до боли – худой, напряженный, с копной рыжих волос, которые даже в темноте казались яркими. Нил. Ники замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Нил не видел его – он смотрел в небо, затягиваясь сигаретой. Обычный ночной ритуал. Нил часто не спал по ночам. Нил вообще был существом ночным, как и Эндрю. Ники мог развернуться и уйти. Обойти с другой стороны. Подняться через главный вход. Нил бы ничего не заметил. Но ноги не слушались. Он стоял, вмерзнув в асфальт, и смотрел на рыжий силуэт в темноте. Нил почувствовал взгляд. Повернул голову. Они встретились глазами. Ники знал, как он выглядит сейчас. Бледный, с красными глазами, с дрожащими руками, с запахом рвоты, который, наверное, все еще чувствовался от одежды. Он знал, что не похож на себя. Что маска, которую он носил все утро, куда-то исчезла, оставив голое, незащищенное лицо. Нил смотрел на него. Долго. Слишком долго. В его взгляде не было любопытства. Не было вопросов. Не было той обычной человеческой реакции – «что с тобой случилось?». Было что-то другое. Что-то, от чего у Ники перехватило дыхание. Он узнавал этот взгляд. Он видел его раньше – в зеркале, в плохие ночи, когда не мог уснуть и смотрел на свое отражение. Взгляд человека, который только что заново пережил свой ад. Который вернулся оттуда живым, но не совсем целым. Нил знал. Нил не знал деталей, не знал, что случилось сегодня, но он знал это состояние. Эту грань между жизнью и выживанием. Эту пустоту в груди. Ники не выдержал первым. Отвел глаза. – Ники, – сказал Нил тихо. Это не было вопросом. Это было... присутствием. Констатацией того, что он здесь. Что видит. – Все нормально, – автоматически ответил Ники. Голос прозвучал хрипло, сломано. – Я просто... гулял. Нил не сказал: «Врешь». Не просил: «Что случилось?». Не сделал шага навстречу. Он просто кивнул. Затянулся сигаретой. Выдохнул дым в темноту. – Если захочешь поговорить, – сказал он все так же тихо, – я умею молчать. Ники смотрел на него и чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Не тот, который заканчивается рвотой. Другой. Тот, который заканчивается слезами, если дать ему волю. – Спасибо, – выдавил он. – Не сейчас. Нил кивнул. Снова затянулся. Ники развернулся и почти побежал к входу в башню. Спиной он чувствовал взгляд. Просто взгляд человека, который остался стоять на посту. Который будет молчать, если нужно. Который поймет, если однажды Ники решит заговорить. В холле было пусто. Ники поднялся к себе, запер дверь, сел на пол, прислонившись спиной к кровати. Руки тряслись. Все тело тряслось. Он достал телефон. Набрал сообщение Эрику. «Я сделал это. Первый раз. В порядке». Ответ пришел через минуту. «Я горжусь тобой. Ложись спать. Я позвоню утром». Ники смотрел на экран, пока тот не погас. Потом закрыл глаза и попытался не слышать щелчок замка.