Третья койка слева

Две недели пролетели как один долгий, тягучий день. Ники жил в странном состоянии – между реальностью и сном, между прошлым и настоящим. Лисы окружили его заботой, которая сначала душила, а потом стала привычной. Мэтт приносил еду и следил, чтобы Ники ел. Дэн проверяла, спит ли он. Рене просто была рядом – тихая, спокойная, принимающая. Кевин доставал тактикой, но теперь в этом было что-то успокаивающее – привычный ритм, который не менялся, даже когда все вокруг рушилось. Эндрю не говорил ничего. Просто появлялся в нужные моменты – на пороге комнаты, на трибунах стадиона, в коридоре – и молчал. Но его молчание было лучше любых слов. Нил наблюдал. Нил всегда наблюдал. Но теперь в его взгляде не было вопроса – только понимание. Аарон... Аарон изменился. Он перестал язвить. Совсем. Это было так неожиданно, что Ники первое время не знал, как реагировать. Вместо привычных подколов Аарон приносил кофе по утрам. Спрашивал, как дела. Смотрел так, будто боялся, что Ники исчезнет, если он отвернется. Ники не знал, что с этим делать. Они никогда не были близки по-настоящему. Жили рядом, терпели друг друга, иногда ссорились, иногда мирились – но никогда не говорили по душам. Аарон был закрытым, Ники – слишком громким. Они существовали в разных измерениях, соединенных только кровным родством и общей слегка извращенной любовью. Теперь что-то изменилось. Ники чувствовал это, но не знал, как сделать следующий шаг. Вечер перед отъездом выдался тихим. Ники сидел на полу в своей комнате, раскладывая вещи по сумке. Завтра утром они летели в Вашингтон – он, Аарон, Эндрю, Нил. Ваймак должен был присоединиться позже, уладив какие-то тренерские дела. Остальные Лисы оставались в Пальметто – кто-то должен был поддерживать жизнь в команде. Сумка никак не собиралась. Вещи не помещались, вываливались, путались. Ники сидел посреди этого хаоса и смотрел на свои руки. Руки дрожали. Опять. За две недели панические атаки стали реже, но не исчезли совсем. Они приходили по ночам, когда Ники просыпался от кошмаров и не мог понять, где находится. Приходили днем, когда случайный звук – хлопок двери, звонок телефона, чей-то крик на тренировке – выдергивал его из реальности. Он научился с ними жить. Дышать. Считать удары сердца. Ждать, когда отпустит. Завтра будет суд. Мысль об этом висела в воздухе тяжелым облаком. Дверь открылась без стука. Ники поднял голову. На пороге стоял Аарон. – Можно? – спросил он. – Ты уже вошел. – Я могу выйти и постучать. – Не надо. – Ники кивнул на пол рядом с собой. – Садись. Аарон помялся секунду, потом шагнул внутрь, закрыл за собой дверь и сел на пол, скрестив ноги. Рядом с Ники, но не вплотную – оставляя пространство. – Собираешься? – спросил он, кивая на сумку. – Пытаюсь. Не получается. – Вещи не слушаются? – Вещи – единственное, что слушается. – Ники горько усмехнулся. – Это я не слушаюсь. Аарон молчал. Смотрел на разбросанные носки, футболки, зарядные устройства. – Я читал, – сказал он вдруг. – Что? – Про конверсионные лагеря. Много читал. Последние две недели. Ники замер. – Зачем? – Затем, что я должен знать. – Аарон говорил тихо, но твердо. – Затем, что ты мой брат, и я должен понимать, через что ты прошел. Ники смотрел на него. В полумраке комнаты лицо Аарона казалось старше, чем обычно. Взрослее. – И что ты узнал? – спросил Ники. – Достаточно, чтобы ненавидеть. – Аарон сжал кулаки. – Электрошок. Изоляторы. Принудительные молитвы. «Терапия отвращением». Я читал свидетельства выживших. Я думал, что знаю, что такое жестокость. После всего, что было с нами... с Эндрю... я думал, что меня уже ничем не удивить. Он замолчал. Сглотнул. – Я ошибался. Ники молчал. В горле стоял ком. – Я не хочу узнать об этом в зале суда, Ники. – Аарон повернулся к нему. – Я не хочу сидеть там и слушать, как прокурор зачитывает подробности, и впервые осознавать, что это случилось с тобой. С моим братом. Я хочу знать заранее. Чтобы быть готовым. Чтобы не развалиться прямо там. Ники смотрел на него и видел – Аарон боится. Не за себя – за Ники. Боится, что не сможет сдержаться, что сорвется, что его реакция сделает больно. – Ты уверен? – спросил Ники тихо. – Да. – Это тяжело слушать. – Я знаю. – Правда тяжело. Я сам едва выдерживаю, когда рассказываю адвокатам. А я там был. Я это пережил. – Поэтому я должен знать. – Аарон посмотрел ему в глаза. – Чтобы разделить это с тобой. Хотя бы часть. Ники молчал долго. Так долго, что Аарон начал отводить взгляд. – Ладно, – сказал Ники наконец. – Ладно. Он отодвинул сумку в сторону, освобождая место. Сел поудобнее, прислонившись спиной к кровати. – С чего начать? – С начала, – ответил Аарон. – Как ты туда попал. Ники закрыл глаза. – Мне было четырнадцать, – начал он. – Я уже знал, что я другой. Не то чтобы я это скрывал – я просто не думал, что это проблема. Мне нравился мальчик из параллельного класса. Я написал ему записку. Глупую, дурацкую записку, как все подростки пишут. А он показал ее родителям. А те – моим. Он открыл глаза, посмотрел в стену. – Мама плакала. Папа молчал. Они сказали, что это болезнь. Что меня нужно лечить. Нашли в брошюрах лагерь «Новая Заря». Там обещали «исцеление». Они думали, что помогают мне. Правда думали. – Ты пытался объяснить? – А кому? – Ники усмехнулся. – Им было плевать на мои объяснения. Они уже все решили. Через неделю я сел в автобус. Аарон молчал. Слушал. – Лагерь был за городом. Ворота с колючей проволокой. Как в тюрьме. Я тогда еще удивился – зачем проволока? Нас что, охраняют от кого-то? Потом понял – охраняют не нас, а от нас. Ники говорил ровно, почти отстраненно. Как будто читал вслух чужую историю. – Первое, что они сделали – забрали все личные вещи. Одежду, телефон, фотографии. Выдали форму – серые футболки, серые штаны. Чтобы мы стали одинаковыми. Чтобы никто не выделялся. Аарон сжал кулаки. Ники видел это краем глаза. – Волосы сбрили в первый же день. Я заплакал, когда увидел себя в зеркало. Сказал, что не хочу. Меня отвели в изолятор. – Что такое изолятор? – Комната. Метр на два. Бетонный пол, бетонные стены. Ни окон, ни света. Только металлическая дверь с окошком для еды. И ведро в углу вместо туалета. Ники замолчал. В комнате было тихо – только дыхание Аарона и гул кондиционера за окном. – Сколько ты там просидел? – спросил Аарон. – В первый раз – шесть часов. Потом были другие разы. Самый долгий – трое суток. – Трое суток? В темноте? – В полной темноте. Без еды. Без воды. Без возможности лечь. Я думал, что схожу с ума. Я хотел сойти с ума. Аарон молчал. Ники видел, как дрожит его челюсть. – Электрошок, – продолжил Ники. – Это была главная процедура. Тебя привязывали ремнями к креслу, прижимали к вискам электроды и били током. Говорили, что это «очищает» от неправильных мыслей. – Больно? – Сначала – адски. Потом привыкаешь. Тело привыкает ко всему. Даже к боли. Самое страшное было не в боли. Самое страшное – когда ты ждешь. Когда ты привязан, и не знаешь, когда ударит. Можешь только считать секунды и надеяться, что сознание отключится пораньше. Ники поднял руку, отодвинул браслеты. Показал шрамы на запястье. – Это от ногтей и от ремней. Я сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в кожу. Чтобы не кричать. Потому что если кричишь – они делают еще один заход. Говорят, что ты сопротивляешься лечению. Аарон смотрел на шрамы. Лицо у него было белое. – А молитвы? – спросил он. – Я читал про молитвы. – Да. – Ники опустил рукав. – Нас заставляли молиться по шесть часов в день. Стоять на коленях на жестком полу и повторять слова. Если останавливался – били. Я уже не верил ни в бога, ни в то, что они говорят. Но я молился. Потому что боялся, что меня убьют, если перестану. – И ты молился... о чем? – О смерти. – Ники сказал это спокойно. – Я молился, чтобы они меня убили. Потому что жить так было невозможно. Аарон закрыл глаза. Руки его дрожали. – Прости, – сказал Ники тихо. – Я не хотел... ты просил рассказать. – Да. – Аарон открыл глаза. – Я просил. И я хочу знать все. Продолжай. Ники смотрел на него. На брата, который сидел сейчас перед ним и впитывал каждое слово, как губка. Который не отворачивался, не затыкал уши, не убегал. – Главный врач, – сказал Ники. – Он проводил «терапию отвращением». Сажал в кресло, показывал фотографии мальчиков и бил током, если я смотрел слишком долго. Или если зрачки расширялись. Говорил: «Твое тело должно запомнить, что это больно. Что это неправильно. Что это грязь». – И запомнило? – Да. До сих пор. Аарон сглотнул. – Был охранник, – продолжил Ники. – Я не помню его имени. Но помню руки. Огромные, как лопаты. Он бил наотмашь, без замаха. Просто раз – и ты уже на полу. И улыбался при этом. Всегда улыбался. – Его нашли? – ФБР сказали, что да. Он жив. Будет давать показания против лагеря, чтобы смягчить себе приговор. – Мразь. – Согласен. Ники замолчал. Рассказал уже много. Голос садился, горло пересохло. Аарон встал, подошел к столу, налил воды из кулера. Протянул стакан Ники. – Пей. Ники взял. Сделал глоток. Вода была холодной, приятной. – Еще было, – сказал он. – Много всего. Про «комнату для процедур», где пахло спиртом и страхом. Про то, как один мальчик пытался сбежать – его вернули через день, с разбитым лицом и порванной одеждой. Я не знаю, что с ним стало. Он исчез. Нам сказали, что его забрали родители. Я не верю. Они сидели молча. За окном стемнело совсем, в комнате горел только свет от настольной лампы. Тени ложились на стены, создавая причудливые узоры. – Спасибо, – сказал Аарон вдруг. Ники удивился. – За что? – За то, что рассказал. За то, что доверился. Я знаю, как тебе тяжело. – Тяжело, – согласился Ники. – Но и легче тоже. Странно. – Что легче? – Что вы знаете. Что не надо больше прятаться. Что я могу быть собой – не только веселым Ники, но и... этим. Сломанным. – Ты не сломанный, – твердо сказал Аарон. – Немного сломанный. – Немного – да. – Аарон чуть улыбнулся. – Мы все немного сломанные. Это не делает нас хуже. Ники смотрел на него и чувствовал что-то, чему не мог подобрать названия. Тепло? Благодарность? Любовь? – Ты изменился, – сказал он. – Ты тоже. – Я не про то. Ты стал... ближе. Настоящее. Аарон пожал плечами. – Раньше я не знал, как к тебе подойти. Ты всегда был такой громкий, такой уверенный. А я... я всегда чувствовал себя лишним. Даже с Эндрю, даже с Кейтлин. А теперь... – Теперь? – Теперь я вижу, что ты такой же, как мы. Не уверенный, не громкий – просто человек, который выживает. И это... это делает тебя ближе. Ники кивнул. Он понимал. – Знаешь, чего я боялся больше всего? – спросил он. – Чего? – Что вы узнаете. Ты, Аарон, и Эндрю. Что вы будете смотреть на меня иначе. Что я перестану быть для вас тем, кем был. Что стану жалким в ваших глазах. Аарон покачал головой. – Ты не жалкий. Ты самый сильный из нас. – Неправда. – Правда. – Аарон посмотрел ему в глаза. – Ты прошел через ад и остался собой. Ты улыбаешься, шутишь, любишь. Ты нашел Эрика, ты построил жизнь. Ты согласился давать показания, даже зная, что это опасно. Это не жалкость. Это сила. Ники молчал. В горле стоял ком. – Я не знаю, что сказать, – выдавил он. – Ничего не говори. – Аарон положил руку ему на плечо. – Просто знай: я горжусь тобой. Мы все гордимся. Они сидели так еще долго. В тишине, в полумраке, рядом. Потом Аарон встал. – Мне пора. Завтра рано вставать. – Да. – Ты как? Нормально? – Нормально. – Не врешь? – Немного вру. – Ладно. – Аарон усмехнулся. – Зайду перед сном. Проверю. – Хорошо. Аарон ушел. Дверь закрылась за ним тихо, почти беззвучно. Ники остался один. Он сидел на полу еще минут десять, глядя в одну точку. Потом достал телефон. Эрик ответил после первого гудка. – Привет, малыш. – Привет. – Как ты? – Странно. – Что случилось? Ники помолчал. Собрал мысли в кучу. – Аарон приходил. Просил рассказать. Про лагерь. Я рассказал. – Ого. – В голосе Эрика не было удивления, только внимание. – И как? – Страшно. Но... правильно. Как будто груз скинул. – Ты боялся этого. – Очень. Больше всего на свете. – Ники закрыл глаза. – Я думал, если они узнают, все изменится. Что они будут смотреть на меня с жалостью. Что я стану для них обузой. – А что вышло? – Аарон сказал, что гордится мной. Что я сильный. Что они все гордятся. В трубке повисла тишина. Потом Эрик выдохнул – долго, с облегчением. – Я так рад, Ники. Ты даже не представляешь. – Чему? – Тому, что у тебя есть они. Тому, что они приняли тебя. Тому, что ты больше не один. – Я никогда не был один. – Ники улыбнулся в темноту. – У меня есть ты. – Я далеко. – Ты всегда рядом. Эрик молчал. Ники слышал его дыхание – ровное, спокойное, родное. – Знаешь, о чем я думал все эти недели? – спросил Эрик. – О чем? – О том, какой ты смелый. Не потому что пошел в суд. А потому что решил рассказать им. Рискнуть. Открыться. Это страшнее, чем любой суд. – Страшнее, – согласился Ники. – Но ты сделал это. – Сделал. – И они не отвернулись. – Нет. – Значит, они твоя семья. По-настоящему. Ники посмотрел на закрытую дверь. За ней, в коридоре, было тихо. Но он знал – Аарон сейчас в своей комнате, Эндрю с Нилом – в своей. Все рядом. Все здесь. – Да, – сказал он. – По-настоящему. – Я прилечу, как только смогу, – сказал Эрик. – Хочу попробовать еще раз познакомиться с ними. Со всеми. – Они тоже хотят. – Правда? – Ага. Аарон сказал, что ты хорошо на меня влияешь. – Я? – Эрик удивился. – Это ты на меня влияешь. Ты – мой солнечный зайчик. Ники усмехнулся. – Солнечный зайчик, который прошел через конверсионный лагерь. Звучит странно. – Солнечные зайчики бывают разными. – Голос Эрика был теплым, как плед. – Некоторые проходят через тьму и становятся еще ярче. – Ты умеешь говорить красиво. – Я учусь у тебя. – Врешь. – Немного. Они рассмеялись. Тихо, почти беззвучно, но это был настоящий смех – усталый, но живой. – Мне пора спать, – сказал Ники. – Завтра лететь. – Я позвоню утром. Разбужу. – Не надо, я сам встану. – Позвоню. Я люблю тебя. – Я тоже тебя люблю. Спокойной ночи, Эрик. – Спокойной ночи, малыш. Ники положил трубку. Посмотрел на телефон. На фотографию на заставке – они с Эриком в парке, смеющиеся, счастливые. Обычная жизнь. Обычное счастье. Он встал, подошел к окну. Ночное небо было усыпано звездами – в Пальметто их было видно лучше, чем в городе. Завтра все изменится. Завтра он полетит в Вашингтон. Будет стоять перед судом. Расскажет все, что помнит. И Лисы будут рядом. Ники улыбнулся. Страшно. Но правильно. Он закрыл окно, погасил свет и лег в кровать. Впервые за долгое время он засыпал с мыслью не о прошлом, а о будущем.