Мой император

Император сидит в купели, закрыв глаза. Волосы собраны в тугой пучок, винного цвета накидка оттеняет смуглую кожу, на вороте — золотой дракон. Воздух влажный, пахнет травами и опиумом: мальчишка держит в руке длинную трубку. Дон Сик знает, что император не уснёт, если не напьётся — или не выкурит дурманящий сбор. — Подойди, — приказывает он, хотя Дон Сик ещё не обозначил своё присутствие. Император удобнее устраивает локти на бортике. Тихо плещется вода, стекая по ткани. Капли блестят на гибкой шее и ключицах, падают вниз — по приоткрытой груди… Дон Сик слушается, подходит ближе и замирает, чувствуя, как учащается пульс. Император слегка поворачивает голову — виден его томный красивый профиль. — Ты всё ещё во дворце, хотя я отпустил тебя. — Да, ваше величество. — Не отрицаешь?.. Мне стоит отрубить тебе голову. Пар поднимается от воды, мокрой накидки и упругой блестящей кожи, натёртой маслом. Дон Сик вежливо склоняется, положив одну руку на меч. — Как вам угодно. Мальчишка отворачивается, вальяжно поднимает трубку, приставляет её к полному влажному рту. Делает глубокую губительную затяжку. Наркотик ударяет в голову сразу — это видно по пьяным полуприкрытым глазам. Дон Сик так и стоит — в поклоне, пока император не выдыхает дым к потолку. — Значит, считаешь, ты единственный, кто защищает меня? Поэтому не боишься. Только я в любой момент могу решить умереть — тогда и ты мне больше не нужен. Джу Вон растягивается в горькой улыбке и также коротко горько смеётся, делает ещё затяжку — даже Дон Сик чувствует дурманящий аромат. Этот мальчишка совсем не похож на того, который смотрел на луну всего одну ночь назад... После очередного молчания, в котором словно зреет, набухает нарыв, император лениво взмахивает рукой. Плотно смыкает глаза — опустевшие. — Ты выполнил всё, что требовалось. Иди, пока я не передумал. Пока я отпускаю тебя. Пожалуй, не зря Дон Сика называют психом. Вместо того, чтобы послушаться, он вдруг наклоняется, упираясь рукой и коленом в мраморный борт купели. Грубо хватает императора за подбородок, сжимает горячие щёки — и тот не успевает ничего понять, прежде чем Дон Сик притягивает его лицо к своему. Только слышно, как выпадает из руки трубка — и катится, катится по полу, пока Дон Сик целует удивлённо приоткрытый рот. Губы мягкие, чуть солёные. Пахнет горько — дурманом. Дон Сик ждёт, что его оттолкнут, но император наоборот отвечает отчаянно, с жаром, всей пятернёй зарываясь Дон Сику в волосы и прижимая его лицо в ответ — к своему. Поцелуй недолгий, но страстный. Мальчишка захватывает Дон Сика, толкается языком в язык, отрывисто дышит в щёку. Цепляется. Он хотел этого, и боялся, и ждал. И уже отказался. Но — вот… Дон Сик отрывается также резко, как всё это начал. Хочет, чтобы Джу Вон посмотрел ему прямо в глаза — своим замутнённым, тёмным, дрожащим взглядом. И тот смотрит — шокировано, зло, жадно, нежно: всё разом. — Перестань травить себя всякой дрянью, — Дон Сик, всё ещё сжимая лицо одной рукой, грубо встряхивает. Так, как можно встряхнуть не императора, а щенка. Зубы Джу Вона клацают, но он по-прежнему не вырывается — только смотрит, тяжело громко дыша. — И не смей думать о смерти. Ты слышишь меня? Остановись. Глаза мальчишки влажные, губы чувственно-пухлые, налитые. Так и тянет снова коснуться их, но Дон Сик встряхивает ещё раз — чтобы в памяти отложились слова. — Я приду ночью. Не смей сдаваться. Выброси из головы всю эту дурь — и жди. Дон Сик отпускает, от его пальцев на разгорячённой коже императора — красные полосы. Нежный — слишком. Чересчур — и для трона, и для мира, в котором они живут. Император пялится в пустоту, заторможенно осознавая, а Дон Сик кланяется и уходит — пока ему и вправду не снесли голову с плеч. Сердце бьётся у горла, губы от поцелуя — горят, шаги острые, быстрые, громкие. Он понятия не имеет, что делать. Но этот идиот не умрёт — Дон Сик поклялся, что не даст ему умереть.