Мой император

Когда Дон Сик заходит — посреди ночи, как обещал, — император сидит, ссутулившись, на топчане, уперев руки по бокам от себя и свесив голову. Это очень напряжённая поза. То ли решительная, то ли отчаянная. Мальчишка не поднимает взгляд, даже когда Дон Сик подходит впритык, хотя точно слышит. — Зачем ты пришёл. Я ведь отдал приказ. — Я знаю, как спасти вас. Император тут же вскидывает голову. Наверное, он ждал чего-то другого — может, что Дон Сик набросится, продолжит то, что начал ещё в купели. Поэтому в его лице появляется удивление. — Говори, — приказывает он. — Что если вы уйдёте со мной. — Уйду — куда? — На волю, ваше величество. За стены дворца. Уже протрезвевший от опиума, мальчишка, тем не менее, как-то запоздало, зло, громко смеётся. Хохочет, запрокинув голову, а потом — резко вскакивает. Дон Сика, стоящего близко, обдаёт его жаром, ошпаривает. — На волю? На волю?! — Император сшагивает с постамента, на котором стоит топчан, толкает Дон Сика двумя пальцами в грудь, ещё и ещё, заставляя отступать назад. — Ты решил, что можешь надо мной насмехаться? Тебе жизнь совсем не дорога? Ты — пёс, возомнивший себя хозяином. Пёс, который жив, только потому что… — Тебя ничего здесь не держит, я знаю. — Я император! — Джу Вон повышает голос, входит в свой бешеный, слегка сумасшедший раж. — Меня — меня, слышишь? — избрали небеса! — Нет никаких небес. Только твои родственники, гребущие деньги с простых людей — и подсылающие убийц. И прежде, чем император ответит, Дон Сик затыкает его поцелуем. В первый раз Джу Вон был одурманен опиумом, он даже думал, ему просто приснилось — как порой уже снились влажные сны с этим дерзким, неуправляемым охотничьим псом. Но теперь он в полном рассудке — и тут же пытается отвернуться, отталкивает. — Да что ты… Дон Сик очень крепко обхватывает его затылок, притягивая, вдавливая в себя. Он сильнее, его плечи намного шире, пальцы настырнее, чем у императора. Дон Сик раскрывает чужой рот своим ртом — и чувствует, как мальчишка невольно отвечает, сталкиваясь с языком, на мгновение подчиняясь чувствам, как страстно выдыхает в щёку… и тут же кусает Дон Сика. Предупреждающе-больно. — Я могу убить тебя. Ты что, не понимаешь? — шипит он, когда мужчина всё же уменьшает напор — и позволяет разорвать поцелуй. Смотрит в глаза тёмным взглядом, где боль, гнев и страсть смешались в торнадо чувств, и голос его дрожит, и губы, и тело. — Как ты смеешь. Кто ты?! Чёртов пёс… Выплюнув все эти злые слова, мальчишка сам впивается Дон Сику в губы — и целует также жарко, как было в купели. Срывается с цепи, на которой именно он сидит — не Дон Сик. Обхватывает голову руками с длинными гибкими пальцами, вдавливает их, прижимается всем телом к чужому телу, горячему даже сквозь слой одежды. И больше не отталкивает, не выкручивается, когда Дон Сик жадно сгребает его в объятия, скользит рукой по выемке спины, которая ощущается сквозь тонкий шёлк ночного одеяния, по острым лопаткам, по чуть нежному — по-мальчишески — боку. Кожа Джу Вона гладкая, губы мягкие — в отличие от обветренных губ Дон Сика, его отросшей жёсткой бороды, которая царапает, колет. Вкус рта сладковатый, словно у персика, но запах наполнен мускусом. В нём — не холод, а жар лета, августа, когда солнце печёт так, что щиплет глаза, когда цикады поют песни о смерти даже после заката. Запах сожжённой травы, душной пыли, страсти, в которой сгорает земля перед сентябрём. Дон Сик по сравнению с этим летом — томная осенняя ночь. Он пытается тормозить ненасытные поцелуи, его волосы, тело и рот — всё пахнет для Джу Вона дождём… Они незнамо как добираются до кровати, слепо натыкаясь на вещи, — и падают на топчан, застеленный одеялом с золотым шитьём. Или не падают — мальчишка сам толкает Дон Сика в грудь, придавливает всем весом, седлает, продолжая ненасытно целовать. Толкаясь в язык Дон Сика, сплетаясь, втягивая в себя… Он глухо стонет, когда Дон Сик просовывает между их телами руку — и сжимает сквозь ткань твёрдую жаркую плоть. — Что тебя держит, мальчишка? Джу Вон сминает пальцами чёрный шёлк на плечах Дон Сика, вскидывает одурманенный дрожащий взгляд, полный влаги. Утыкается раскрытым ртом в шею мужчины, чувствуя соль, и глубоко вдыхает запах — куда глубже, чем опиум. Сам толкает бёдра к руке — и Дон Сик послушно гладит, слегка ухмыляясь. Кончики ушей императора полыхают — такие красные… Не нужно много — всего лишь теснее обхватить за талию одной рукой, крепче сжать пах, погладить медленно-мягко, затем отрывисто-быстро. Так, чтобы услышать, как мальчишка затаивает дыхание, боясь застонать. И вот, через минуту, император весь напрягается, крепко зажмурив глаза, и вздрагивает. Горячий резкий выдох сквозь зубы ударяет в шею Дон Сика. И под рукой, конечно, становится мокро. Несколько мгновений они не двигаются. До тех пор, пока мужчина не убирает руку от паха — и не оглаживает упругое, натянутое бедро. Император наконец отрывается от его шеи, медленно разлепляет ресницы — и чувственная слеза падает на щёку Дон Сика, пробежав по переносице. Коричневые полные губы так и подрагивают, а на висках блестит испарина — в жёлтом свете ламп… Мутный, томный взгляд мальчишки медленно черствеет — и становится снова бешеным, злым. Джу Вон в одно мгновение звереет, отталкивается от плеч Дон Сика — тянется за мечом в изголовье и обнажает его, приставляя к чужому горлу. Рвано прерывисто дышит — видно, как высоко поднимается грудь под рубахой с золотым драконом. Дон Сик даже не пугается. Только смотрит с пониманием, нежностью — и с нежностью проводит по бокам мальчишки, оглаживает напряжённые ноги поверх белой шёлковой ткани. Стискивает — как-то чувственно, страстно. Даже немного жадно. «Мой император, — говорит он без слов. — Ты — глупый мальчишка, ты — мой». В глазах Джу Вона всё же появляется уязвимость, сомнение. Он сжимает подрагивающие губы, делает над собой усилие — вдавливает клинок в открытую шею до первой крови… и отбрасывает его, понимая, что не может убить. Что он попал в ловушку гораздо опаснее, чем наёмники и яды — ловушку любви. — Убирайся, — приказывает он, падая на другую сторону топчана, отворачиваясь от Дон Сика к стене, расписанной цветами. — Чтобы я не видел и не слышал тебя. — Если это то, чего вы желаете, ваше величество. — Вон — я сказал! Дон Сик проводит по горлу, стирая выступившую кровь. Поправляет сбившуюся одежду. И прежде чем встать, накидывает на босые ступни императора край золотого одеяла. Тот поджимает ноги, но молчит — и не поворачивается, и ни слова не произносит, пока Дон Сик выходит из покоев — всё ещё возбуждённый, всклокоченный, полный сладкого томления… и сердитый: на себя и на строптивого мальчишку, который не может править страной, потому что не в силах даже справиться с собственным сердцем. — Каков дурак…