Мой император

Дон Сик понимает императора и не боится его — но только потому, что ему позволено слишком многое. Он видит мальчишку в бешенстве — и видит в холоде и пустоте. В парадной одежде — и лежащим в постели. Трезвым — и пьяным тоже. Дон Сик видит его любым, даже плачущим, пусть и за пологом. И это подкупает… это влюбляет его. — Отведи меня посмотреть на луну. — Хотите выйти сейчас, ваше величество? — уточняет Дон Сик удивлённо — ведь глубокая ночь. — Приказать подать паланкин? — Я же сказал: отведи меня, — раздражённо откликается император, отодвигая полог. Даже в тусклом свете ламп видны тёмные круги под его глазами. — Сделай так, чтобы никто не узнал. Чтобы никто не трогал меня. Сможешь? Дон Сик смотрит внимательно — лишь мгновение, прежде чем сделать лёгкий поклон. У него слишком проницательный взгляд — словно лезет под кожу. — Снаружи охранники. Не получится пройти мимо них незамеченными, ваше величество. Джу Вон поднимается с топчана, накидывает синий шёлковый халат сверху ночных одежд. Затем проходит мимо Дон Сика — тот чувствует его запах… — Идём, — говорит он, отодвигая декоративную ширму, находящуюся позади топчана. Дон Сик видит узкий проход. — Ты должен убедиться, что путь свободен. Я буду идти за тобой.

***

— Говорят, там живут умершие люди, — вдруг произносит Джу Вон, не сводя с луны болезненно печального взгляда. Они уже минут пять стоят в закоулке между старыми зданиями, в которых хранится дворцовый хлам. Падает снег. — Как думаешь, я тоже буду там? — Не знаю, ваше величество. — А ты? — Не знаю, — Дон Сик опирается на доски старой веранды, которая местами заросла кустами — они похожи на росчерки чернил. — Раз там все умершие, значит, я буду. И вы тоже… Только зачем об этом думать сейчас, ваше величество? Джу Вон не отвечает. Стоит, подняв голову к мутному небу, в одних белых носках. Неяркий серебряный свет очерчивает черты. — Холодно. Давайте вернёмся. — Нет… Ещё немного. Темно, и всё же заметно, как дрожат от холода губы мальчишки, его пальцы и плечи. Он не спускает взгляда с полной луны, глубоко задумавшись о смерти. Дон Сик откладывает меч на скрипучие доски веранды, распускает пояс своего ханбока. Остаётся в нижней одежде, тоже белой, как у императора. — Идите сюда. Сядьте, чтобы не мёрзли ноги. Он накидывает шёлковый халат поверх чужих плеч, окутывает своим запахом и теплом. Джу Вон пятится, тоже упираясь спиной в веранду, присаживаясь на неё. Ловит руку Дон Сика, стискивает у себя на коленях. Мужчина кидает недоумённый взгляд. — Мне… холодно, — врёт мальчишка, хотя и вправду окоченел. — Тогда позвольте — вот так. Дон Сик аккуратно вытаскивает ладонь, кладёт её сверху, закрывая чуть нервные, чуть дрожащие пальцы. Действительно греет. Хотя сжимает — не для тепла. А чтобы Джу Вон чувствовал, что не один в эту ночь. — Твоя кожа груба, — замечает мальчишка и переводит взгляд на Дон Сика. У того ёкает где-то в душе, сердце, очень сильно и глубоко. — В каком возрасте ты стал воином? Император красив, несмотря на усталость и печаль. Или Дон Сик видит его красивым. Что-то в Джу Воне напоминает того юношу из сна, которого Дон Сик целовал и ласкал. Не злого, не сердитого, не потерянного — чувственного и живого. — И почему ты так пристально всегда смотришь? Дон Сик отмирает. Не удержавшись, поглаживает нежную кожу императорских рук. Прячет это за якобы случайным, усталым движением — переминается с ноги на ногу, отчего хрустит снег. — Смотреть — это моя работа, ваше величество. А руки… вы правы, я был очень юн, когда стал тренироваться. Мне не было и десяти. Они снова застывают молча — надолго. Мальчишка давно согрелся, но ни он, ни Дон Сик не прерывает это касание — красноречивее всяких слов. Джу Вон смотрит на луну сквозь тихо опускающийся снег. Дон Сик смотрит на Джу Вона. — Мне холодно. — Идёмте внутрь, ваше величество. — Нет, ты не понимаешь… мне кажется, меня не отогреть.