Пепельная заря

Путь назад до бункера был пройден в гнетущем молчании. Только у подхода к гаражам Дилан резко развернулся к Ло, схватив его за плечо — Ни слова, понял? Ни гу-гу. Ни про слизь, ни про следы, ни про звуки на крыше. — Почему?! — вырвалось у Ло. — Люди должны знать! — Знание без понимания и плана — это паника, — сквозь зубы процедил Дилан. Его пальцы впивались в кожу. — Представь: мы приходим и говорим: «Ребята, там в магазине не бандиты, а огромная... тварь со слизью!». Что они сделают? Соберут команду? Пойдут охотиться? Нет. Они запаникуют. Начнут шуметь, могут попробовать «выкурить» её из соседних зданий. И разозлят её. Или приведут её прямиком сюда, к нашему бункеру. Ты хочешь этого? — Но мы не можем молчать! — настаивал Ло, но уже без прежней уверенности. — Можем. И будем. Пока я не пойму, как это убить или как от этого спрятаться. Пока у нас не будет фактов, а не историй для страшного рассказа детям. Это приказ. Ради всех, кто внутри. Он отпустил Ло, и его лицо вдруг исказилось не гневом, а усталостью. — Поверь мне, — его голос стал тише. — Держать это в себе... это хуже, чем выйти с ножом и автоматами против неё. Но так — безопаснее. Для них. Когда спуск вниз открылся, и на них резко повеяло тёплым, спёртым воздухом бункера и запахом дешёвой еды, Лололошка почувствовал себя предателем. Он видел лица — уставшие, но живые. Старуху Розу, штопающую носки. Ребёнка, играющего пустой банкой. Других людей. Они улыбались, видя их возвращение. Им так нужна была надежда, еда, хорошие новости. А они принесли только пустые рюкзаки и страшную, отравляющую душу тайну. И теперь Ло должен был смотреть им в глаза и лгать. Молчать. Как Дилан. * * * Дилан окликнул Ло. Он кивнул, глотая ком в горле. Он последовал за Диланом в общую зону, где их уже ждали. — Ну что, герои? — язвительно крикнул кто-то из толпы. — Нашли хоть шоколадку? Смешки. Наивные, полные надежды глаза. Дилан, мастерски изобразив досаду, развёл руками: — Всё обыскали, ничего не нашли. Крысы, похоже, всё обнесли. Ни банки, ни пачки. Только пыль да мусор. Чистильщики видимо всё обнесли. По помещению прокатился разочарованный вздох. Но люди быстро переключились — выживание не терпит долгой скорби. Кто-то предложил проверить запасы в своеобразной теплице. Внезапно из толпы раздался вопрос: — Врёшь? Дилан поморщился, его взгляд недовольно упёрся в Воланда. Тот, высокий парень с короткими чёрными волосами в потрёпанной красной рубахе, был одним из членов их группировки. Спортсмен. — В следующий раз, Воланд, принесу тебе разорванную пачку макарон, по которой пробежались уже все крысы да букашки. Ло стоял как истукан, чувствуя, как ложь обжигает его изнутри. Его взгляд упал на ребёнка с банкой. Малыш улыбнулся ему, показывая новый «домик» для игрушечной машинки. «Мы защищаем тебя. Вас.», — отчаянно пытался убедить себя Ло. — «Мы защищаем этот жалкий бункер под гаражом» . * * * Парни решили переночевать в бункере. Дилан наотрез отказался сегодня идти до их жилища. Адреналин все еще таился где-то в жилках после сегодняшнего. Вечером, когда Ло уединился в своей каморке, его навестил Дилан. Он принёс две порции скудной похлёбки. — Ты держался молодцом. — тихо сказал Дилан, ставя миску на ящик. — Это не естественно, — прошептал Ло, не притрагиваясь к еде. — Я вижу, как они смотрят на тебя. На нас. Мы почти их лидеры. А лидеры, которые лгут... они становятся тиранами. Или жертвами, когда правда всплывёт. Дилан сел рядом, и его усталость была почти осязаемой. — Знаешь, что естественно в мире вулканической зимы? Смерть. Паника. Каннибализм. Всё, что мы видим здесь, — это хрупкое, неестественное чудо. И я готов быть тираном лжи, жертвой и чудовищем, лишь бы это чудо продлилось ещё на один день. Пока я не найду способа уничтожить ту тварь. Пока не найду способа защитить и освободить нас. Внезапно оба замолчали, невольно прислушиваясь. Не доносится ли сквозь метры бетона и земли тихий, шуршащий скрежет по металлическим конструкциям наверху? Или это просто игра разгорячённого воображения? Было тихо. Слишком тихо. После того скрежета в голове вентиляция гудела уже не как фон, а как сирена. Каждый ее вибрация отдавалась в висках. ОТ ЛИЦА ЛОЛОЛОШКИ Я сидел и смотрел в потолок, в эти жёлтые подтёки конденсата, и представлял, как прямо над нами, за тоннами бетона, земли и ржавого железа, оно медленно, влажно проводит по крыше гаражей чем-то огромным и мягким. Дилан ушёл. Оставил свою похлёбку. Сказал: «Ешь. Это теперь наша самая важная работа. Сидеть и молчать». Как он может так говорить? Как можно жевать эту бурду, когда язык прилип к нёбу от лжи? Я попробовал. Проглотил комок. Он встал где-то под сердцем, холодным и тяжёлым, как камень. Далее было хуже. Гораздо хуже. Паранойя — липкая, отвратительная штука. Мне начало казаться, что старуха Роза, когда шьёт, смотрит на меня исподтишка. Что двое у входа в склад слишком тихо разговаривают и кивают в мою сторону. Чувствал, как растет неприязнь Воланда, Люциуса, Эбардо и Тима в наш с Диланом адрес. Их взгляд впредь был более противным, или мне кажется? Я ловил себя на том, что вскакиваю от любого стука, любого неожиданного звука. Предатель внутри меня рос с каждым часом. А потом было радио. Тем же вечером, ближе к ночи, я зашёл в радиорубку, просто чтобы отвлечься. Дилан крутил ручки настройки, лицо напряжённое, сосредоточенное. Сева, наш техник, ворчал что-то про солнечную активность. В эфире — только шипение. Вой вымершего мира. И вдруг… сквозь этот вой. Не голос. Не музыка. Звук. Далёкий, искажённый, будто из глубокого колодца. Влажный, протяжный шкрёб. Как будто по листу железа волокут мешок с чем-то мокрым и тяжёлым. А потом — писк. Короткий, отчаянный, живой. И моментально обрезанный. Я почувствовал, как у меня зашевелились волосы на голове. Желудок сжался в тугой узел. Это было похоже на то, что было в магазине. Это было откуда-то издалека. Но это было оно. Такое же. Или другое. Неважно. Важно, что их было больше. Не одна тварь, заползшая в наш город. Это была… реальность. Новая, чудовищная реальность. Дилан приказал выключить. Его лицо было мрачное. Он понял то же самое. Мир не просто мёртв. Он заселён. И мы, в нашей бетонной скорлупке, даже не знаем, чем. Той ночью сон не шёл. Давило. Давило всё: потолок, тишина, знание. Я выскользнул в коридор, сел на холодный пол, прислонился к стене. Хотел, чтобы бетон вытянул из меня эту хрень. Ко мне подсела старуха Роза. Молча. Протянула кружку своего почти безвкусного травяного чая. Я взял. Руки дрожали. — Не спится, сынок? Её голос — сухой, спокойный. В нём не было ни паники, ни допроса. Была усталость. Такая же, как у меня внутри. — Да как-то так. — буркнул я. Глаза опустил. Смотрю на её руки — морщинистые, с пластырями на пальцах, в синих прожилках, но крепко держащие кружку. — Дилан твой… он груз несёт. Вижу, вы оба несёте. Не по годам вам это. Меня будто током ударило. Она знает? Не знает, но видит. Чувствует тяжесть, которая сгибает наши плечи. Мне дико захотелось выложить всё. Про слизь, скользкую и холодную. Про следы. Про этот писк в эфире. Чтобы она, эта маленькая, сморщенная женщина, взяла и часть этого ужаса на себя. Просто выслушала. Но я сглотнул слова. Они были горькие, как желчь. — Мы просто устали. — сказал я. И почувствовал, как внутри что-то рвётся. Я лгу ей в лицо. Самой доброй, самой беззащитной из всех здесь. Она кивнула, долго, как будто соглашаясь с чем-то очень важным. — Мир снаружи мёртв, — сказала она, глядя куда-то в пустоту перед собой. — А мёртвое не страшно. Страшно живое, которое хочет твоей смерти. Оно умнее. И у него есть воля. Потом она медленно повернула ко мне голову. Её старые, мутные глаза смотрели прямо в меня. Сквозь меня. — Вы боритесь с чем-то живым там, наверху? Не мародёрами ли? Я онемел. Сердце заколотилось где-то в гортани, громко, неровно. Она не спрашивала про еду. Не спрашивала про мародёров. Она спрашивала про живое. Про волю. Она неосознанно , а может и осознанно, вытащила наружу самый корень нашего кошмара. Голос во мне сорвался, стал шёпотом, чужим и сдавленным. — Мы боремся… Мы пытаемся. Это была правда. Первая крупица правды за эти бесконечные дни. Она вышла, как стон. Роза тяжело вздохнула. Потом взяла мою руку. Её ладонь была сухой, тёплой и невероятно сильной. — Тогда боритесь умнее его. А здесь… здесь вам надо быть не каменными, расслабьтесь хоть немного. Камень треснет. Будьте… силой, которая хранит. Даже если хранить приходится ужас. Она допила чай, поднялась, постонала. — И ешь свою похлёбку, дурачок. Силы нужны. И твоему Дилану тоже. Заставь его поесть. Он скоро сломается, если будет нести всё один. Она ушла, оставив после себя не тишину, а странное, густое спокойствие. Как после бури. Паранойя, что грызла меня изнутри, отступила. Её место заняла тяжёлая, взрослая решимость. Я не один. Моё молчание — его видят. Его не осуждают. Его, может быть, даже ждут. ОТ ЛИЦА ДИЛАНА Я вышел из его каморки, притворив за собой скрипучую дверь, и прислонился лбом к холодной двери. Воздух пах плесенью, пылью и отчаянием. Старый, знакомый запах дома. Моего дома. За который я теперь в ответе. «Ешь. Это теперь наша самая важная работа». Боже, какие это были пустые, натянутые слова. Я оставил ему похлёбку, а сам не смог проглотить ни ложки. Горло сжалось в тугой, болезненный спазм. Не от страха. От ясности. Холодной, железной ясности, которая впивается в мозг хуже любого задающего трека. Он думает, что тяжело молчать? Думает, что чувствует себя предателем? Он носит в себе один груз — свою совесть. А я ношу в себе всех. Каждого человека за этими стенами. Их лица, их имена, их хрупкие надежды, которые я должен оберегать теперь не только от холода и голода, а от чего-то… неведомого. Чудовищного. И для этого мне пришлось сделать из Ло союзника. Не добровольного. Не понимающего. Сломленного. Я вломился в его правду, в его естественное желание крикнуть, предупредить, и запер эту правду на замок. Я увидел в его глазах тот же огонёк, что был у меня, когда всё только начиналось: «Мы должны бороться вместе!». И я потушил его. Своими руками. Я пошёл по коридору, на автомате кивая дежурному у поста. Руки сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони, пока не стало больно. Боль — это хорошо. Это отвлекает. От мыслей о том, что я, возможно, только что подписал нам всем приговор. Что эта тварь уже может ползти по вентиляционным шахтам, а мы тут сидим и едим похлёбку, строя из себя мудрых ребят. Я зашёл в командный отсек — крошечную комнатушку с картами и журналами. Закрыл дверь. И только тут позволил себе дрожать. Мелкой, мелкой дрожью, которую не видно со стороны. Я смотрел на карту района, на крестик, обозначающий тот проклятый магазин. Что мы видели? Недостаточно. Слизь — да. Звук — да. Но как оно охотится? Как воспринимает мир? Чувствует ли вибрацию? Тепло? Или… Страх, может быть? Мозг лихорадочно работал, выстраивая и тут же опровергая теории. Это давало иллюзию контроля. Но под ней, на самом дне, кипела простая, животная ярость. Ярость на себя. Потому что план был — вернуться, собрать людей, вооружиться чем можно, попробовать выследить, изучить, найти безопасный выход из города. А план стал — лгать. Я вспомнил лицо этого бедного ребёнка с банкой, который просто появился на свет не совсем вовремя. И представил, как эта тварь, разъярённая шумом паникующей толпы, вваливается в бункер. И этот домик оказывается последним, что видит этот малыш. Нет. Лучше я буду лжецом. Лучше буду тираном. Лучше Ло будет меня ненавидеть. Лучше он сломается и предаст меня потом, выкричав правду в лицо всем — и тогда меня, возможно, разорвут на части. Это будет справедливо. Но пока он молчит. Пока он ест свою похлёбку и чувствует себя предателем. И это — моя вина. Моя тяжесть. Я достал потрёпанный блокнот. Не отчётный. Личный. На первой странице — списки имен, раскладки по сменам, учёт ресурсов. Я перелистнул. Чистая страница. Взял карандаш. «Объект "Крыса (?)". Дата первого контакта...» Я начал записывать. Всё, что помнил. Консистенцию слизи, примерный размер следов, характер звука. Без эмоций. Сухие факты. Это былы моим маленьким спасением. Пока я превращаю невыразимый ужас в данные, я не сойду с ума. Пока у меня есть этот блокнот, у меня есть миссия. Не просто выжить. Понять. Рука дрогнула, и карандаш провёл неровную линию. Я отшвырнул его. Закрыл глаза. Поверь мне, Ло. Держать это в себе... Кхм. И знать, что твой единственный соратник, тот, кто должен быть рядом в этом ужасе, смотрит на тебя глазами, полными презрения и боли. И ты заслуживаешь этот взгляд. Я поднял карандаш. Стер неровную линию. И снова начал писать. * * * ОТ ЛИЦА ЛОЛОЛОШКИ Утром Дилан был похож на загнанного зверя. Красные глаза, резкие движения. Собирал в мешок инструменты. Он готовился отправиться в наше жилье, явно обсудить что-то важное со мной. Я видел, как трясётся его рука, когда он затягивал ремень. — О, Лололошка, ты уже проснулся. Надеюсь, тебе ничего собирать не надо? У нас сегодня много дел, нам надо... Проверить нашу базу, обойти еще раз ближайшие спальные районы и... и.. — Дилан! Он вздрагивает от резкого выкрика своего имени. Я строго, но с некой заботой взгянул сверху вниз на друга. — Какая проверка районов, если у тебя глаза краснючие! — я шагнул вперёд и выхватил из его рук полупустой мешок. Тот глухо бухнулся о бетонный пол. — Ты спал вообще? Хотя бы час? Дилан попытался отвести взгляд, заерзал, но я не отступал. Я стоял так близко, что видел тонкую паутину лопнувших капилляров в его глазах, неестественный блеск и дикую, лихорадочную концентрацию. — Не в этом дело, — процедил Дилан, пытаясь обойти меня, чтобы поднять мешок. — Есть еще дела. Наружные посты. Их надо… — Их уже проверил Ник с утренней сменой! — Я не уступал дороги. Мой голос, обычно такой сдержанный, сейчас гремел шёпотом, полным ярости и тревоги. — Я только что оттуда! Ты что, вообще не смотришь в журнал дежурств? Или смотришь, но уже не соображаешь? Это попало в цель. Дилан замер, его плечи слегка ссутулились, будто от внезапной усталости. Он провёл рукой по лицу, и этот жест был таким беспомощным, таким непохожим на него, что я на мгновение дрогнул. — Ладно, — выдохнул Дилан, и голос его сорвался на хрип. — Ладно. Не спал. Мозг… он не выключается. Рисует картинки. Как оно ползёт по трубам. Как находит слабое место. Как… — Он резко оборвал себя, сжав виски пальцами. — Неважно. Нельзя просто сидеть. Надо что-то делать. — Делать — да. Но не свалиться замертво от истощения на первом же повороте, — я всё-таки смягчил тон. Я наклонился, поднял мешок, но не отдал его. — Ты мне вчера говорил про умную борьбу. Так вот, загнать себя в могилу — это не умно. Это... тупо! И мне потом со всеми этими людьми тут одному разбираться придётся, если ты... Гмм! Дилан молчал, глядя в пол. Его дыхание было неровным. — Идём, — твёрдо сказал я, взяв его за локоть. — У Розы, кажется, оставалась пачка той самой травяной дряни, от которой в сон клонит. Сейчас ты выпьешь кружку. Потом ты ляжешь. Хоть на три часа. А я… я сяду у двери и буду слушать. И за журналом посмотрю. Дилан медленно поднял на него взгляд. В этой красноте, в этой измотанности, вдруг мелькнуло что-то живое. Не благодарность, хотя она тоже. Скорее, горькое признание правоты. Признание, что он не супермен, а всего лишь человек, который слишком долго тащил на себе груз. — А если… — начал он. — Если что-то случится — я разбужу. Не геройствовать буду, а приду и тряхну за плечо. Обещаю. . . . Дилан позволил себе быть таким. В его каморке Ло настоял, чтобы он снял ботинки и куртку. Принёс ту самую горькую бурду. Дилан пил её, морщась, его веки уже начинали слипаться сами по себе, как только тело поняло, что сопротивление окончено. Перед тем как отключиться, он посмотрел на Ло, который устроился на ящике у двери, положив рядом монтировку. — Ты… стал другим. — хрипло прошептал Дилан. — Не я, — тихо ответил Ло, глядя на край койки. — Это мир стал другим. И нам в нём приходится быть. Спи. Это приказ. Не ради меня, а ради всех, кто внутри. Уголок губ Дилана дрогнул в подобии улыбки. Через минуту его дыхание стало глубоким и тяжёлым. Наконец-то сном, а не кошмаром. Ло сидел, прислушиваясь к этому дыханию и к обычным звукам бункера. И впервые за долгое время чувствовал не груз лжи, а тяжелую, ответственную ясность.