И сердце больше не болит

      Солнце режет глаза. Окрашивает веки с обратной стороны в ярко-оранжевый. Просыпаться совсем не хочется.        Жан морщится и натягивает одеяло повыше. Прячется за хрупкой преградой, отделяющей от реального мира. После возвращения из долгого дипломатического путешествия он кажется особенно поганым. Несмотря на обманчивую негу утреннего солнца, холодным и чужим.        Чёрт, ведь три года прошло уже. И не таких уж плохих, если по-честному, — а на душе всё равно гадко.        Просыпаться совсем не хочется, но Жан улавливает лёгкое ворочание рядом. Через миг — пристальный взгляд. Медленно, нарочито сонно открывает глаза. Встречается с глазами напротив.       Пик смотрит в упор. Взгляд немного пустой, но одновременно почему-то пронизывающий. Всегда она так.       Жан отодвигает от лица свою защиту из одеяла и коротко бормочет, желая разбить тишину:       — Уже проснулась?       Пик не отвечает — просто скользит по нему взглядом. Он на самом деле не такой уж безразличный: это Жан научился в ней распознавать. Только кажется, что Пик с дотошностью учёного вскрывает его этим взглядом. На самом деле она вовсе не такая морозная и не такая чужая. Ну или он в самообмане поднаторел неплохо.        Пик коротко ведёт плечами, укладываясь поудобнее набок. Непроизвольно закусывает нижнюю губу. Моргает немного заторможенно и меланхолично вздыхает: будто ей грустно или скучно — или всё сразу.        Жан всматривается в её лицо: расслабленное и красивое какой-то особенной красотой, которую каждый смотрящий всегда замечает, но никак не может в точности выцепить суть.       Приятный вид. Жан мог бы даже привыкнуть — уже привык, а толку-то? Проводить ночь вместе, встречать утро в одной постели: так интимно и близко, да только Пик будто здесь и не здесь одновременно.               И как сошлись только? Вспомнить стыдно. Каждый раз хочется лоб рассечь, едва всплывёт в памяти. Неуклюжие движения, неловкие слова, слетавшие с языка, — ведь с девушками опыта, считай, не было. Только старая подростковая любовь, вросшая в нутро так глубоко, что и клещами не выдернешь.         И почему Пик его тогда не выгнала? Может, в силу отстранённости не обратила внимания на его жалкие потуги, а может, из-за жрущего изнутри одиночества решила закрыть на это глаза. Спасибо ей за это.       Теперь они одиноки вместе.       Эйфория победы прошла быстрее, чем волосы отросли ниже плеч. Жан подстриг. Удивительно, но даже вполне сносно. Чуть-чуть короче, но всё-таки. Не хотел, чтобы казалось, будто пытается походить на…       Об Эрене сейчас говорят редко, и всегда больно.       Вспоминать не хочется — грехом будет забыть. Разговоры плетутся, ловко увиливая от особенно острых слов и болючих тем. Друзья стараются жить: смеяться, строить что-то новое на выжженных руинах, любить. Быть счастливыми, если так, по-простому. Но осекаются, столбенеют, давятся застрявшими в горле репликами и бесконечно скучают.        Эйфория победы прошла, а остров Парадиз сгнил заживо. На нём теперь бывшим защитникам не рады.       Поначалу Жан думал: какой из него дипломат? Языком он чесать умеет, да клинками орудует лучше, справляется легче — да только, вернувшись домой понял, что дома-то больше и нет. Беспризорные, бесполезные герои войны теперь никому не нужны.        Жан бы и рад остаться, вот только каждый приезд на остров сминает сильнее, чем лапы титанов когда-то. И глядя на Хисторию, пленницу титула, хочется вскрыть себе горло. И от агитационных плакатов с Эреном, похожим на них на дьявола из преисподней, тянет выдавить глаза. И от разговоров с правящими йегеристами в голову долбит мысль: бежать отсюда. Хоть вплавь, хоть одному через море, лишь бы подальше. Лишь бы не здесь.       Оглядываясь на друзей, Жан видел, что не один он такой, а потому, покидая Парадиз, не так сильно мучился. Дипломат так дипломат. Всяко лучше, чем разлагающийся, отравляющий каждого остров.       Жан трёт лицо ладонями, желая отогнать ползущие из глубин сознания образы. Без толку всё это. Они только вернулись из поездки, и воспоминания свежи и ярки. Едва начнут потухать — очередная миссия заставит всё вспомнить по новой.        Противно, хоть вой.       Жан разворачивается, заторможено укладывается набок. Смотрит на Пик перед собой как на ту, что, возможно, сможет его понять, но в полной мере не поймёт никогда. Она молчит. Ровно дышит, медленно моргает и совсем к нему не тянется. Ну совсем. Как будто и нет его.        Хочется прикоснуться, погладить её тонкое, хрупкое плечо, но он не решается. Боится, что оттолкнут или того хуже — не заметят.       — Доброе утро, — бормочет он сдавленно, с хрипотцой. Опять чтобы хоть что-то сказать. Пик так бы и пролежала молча, а потом бы молча ушла.       — Доброе.       Она уже совсем не сонная, а голос всё равно какой-то тусклый, монохромный. Жану вовсе не хочется думать, что пустой. Не хочется думать, что ей действительно плевать настолько, что она забывает о нём, едва закрывает за собой дверь. Это же она пришла к нему ночью. Она на самом деле регулярно приходит. Только говорит мало, совсем не объясняется и ничего не просит. Просто делает — то, что хочет.       И почему именно она? Жан задаётся вопросом регулярно, но в ту ночь на корабле во время очередной миссии, когда рёбра жрала тоска, а голову клевали дурные мысли, он не колебался. В каюте места чуть больше, чем в гробу: двум телам совсем не развернуться, но они как-то выкрутились. Дышали в губы друг другу и сжимали в руках, будто завтра никогда не настанет.        После этого стало чуточку легче. Не так горько, но всё же достаточно, чтобы вернуться и повторить заново.       Жан старается отвыкнуть от корабельной качки. Всего день, как они вернулись с Парадиза, но ему всё чудятся волны. Кровать не стоит будто — плывёт, а за окном не гам людских голосов, а прибой шумит и накатывает. В комнате общежития, что им выделило правительство Марли, не так уж много места. Его сколотили наспех, из бог весть каких материалов и бог весть чьими руками: после Гула Земли почти ничего не осталось и почти никого не осталось.        Комнатушка маленькая, да в сравнении с корабельной каютой — хоромы. Можно лежать, не вжимаясь друг в друга, и просто смотреть. Не получится сбежать, сославшись на нехватку пространства, не выйдет избежать хоть каких-то слов под предлогом необходимости выспаться накануне переговоров.       И почему именно она?       Пик не нежная и, кажется, совсем не тёплая. Скорее, колючая и немного скучающая от всего, что её окружает. Пик не отзывчивая, не по-детски милая и не страдает тактильным голодом, как Жан. Она не любит обниматься и не любит соглашаться. Пик не умеет болтать — только разговаривать. Но если что Жан и понял в ту ночь, когда вошёл в похожую на гроб каюту, так это то, что она тоже бесконечно, бесконечно одинокая.        Взгляд сползает на изящную, хрупкую шею, на узкие плечи. На Пик лёгкая, едва ли не воздушная сорочка, тонкими лямками лежащая на выступающих ключицах. Цветом — точно перьевые облака, зависшие над морем. Почти сливается с кожей. Молочной, фарфоровой, тонкой. Такой, что на шее, прямо у уха, расцветают багровые отметины, что Жан оставил ночью. Цветут без помех, но отчего-то Жану горько на них смотреть. И зачем он только?..       Лучи утреннего солнца окутывают её, обволакивают. Она сияет, окружённая светом. Бледная кожа почти что блестит, делая её какой-то совершенно неземной.        Жан тянется прикоснуться. Осторожно ощупывает подушечками пальцев алеющие следы ночных поцелуев и, наверное, как-то слишком болезненно вздыхает. Пик перехватывает его руку, сжимает запястье, взглядом тянет в реальность.        — Ты какой-то сам не свой, — говорит почти что встревоженно. Зря она так. Он ведь и поверить может. — Это из-за поездки?       Жан смотрит тяжело, позорно-затравленно. Руку не отнимает. Пик не отпускает сама. Сжимает пальцами крепко-крепко. Придвигается ближе, спрашивает в упор — точно расстреливает:       — Это из-за Микасы?       Имя припечатывает сильнее злого рока.        Конечно, они навещали её, когда приезжали на остров, но Жан решил пойти отдельно. Это было гадко. Совсем по-скотски и аморально. Он не должен был так думать, должен был оставаться хоть сколько-нибудь человеком. Отхлестать бы себя по роже за такие мысли, да только избавиться никак не получалось. Он думал: может быть, после смерти Эрена…       Жан вовсе не хотел, чтобы тот умирал. Он скорбел с остальными. Рыдал. Так сильно давился слезами, что мог выкашлять лёгкие и выплюнуть сердце. За Эрена, за Сашу, за Марко… за всех, кого унесла война. Размазывал сопли по опухшим потрескавшимся губам и задыхался.        Но юношеское наивное чувство, что проросло так сильно, что выело внутренности и заменило собой само понятие «любовь», шептало: а что, если теперь есть шанс?..       Какая мерзость. Выдрать бы волосы из скальпа за такие мысли и плюнуть в лицо.       А Жан пошёл. Всё равно пошёл к ней, не зная, как не идти.       — Ты же знаешь, что ты ей не нужен? — плоско спрашивает Пик, отвернувшись от него на спину и устремив взгляд в потолок.       Жан глотает обиду, как леденцы, — только привкус горький. Горечь оседает на языке, плавится и шипит — и всё никак не хочет уходить.       Он признаётся, раздавленный и опустошённый:       — Знаю.       Выпотрошенный Микасовым безразличием.        Это было убого: вот так явиться к ней на порог. В густой тишине пить чай на кухне, боясь проронить хоть слово: только бы не ляпнуть какую-то глупость про Эрена. Так боялся оскорбить его память словом, что оскорбил молчанием.       Холодность Микасы разъедает. Сложно её в чём-то винить, да и на самом деле она в своём праве. Просто горько. Как-то совсем по-детски обидно. Жалко себя. И жалко быть таким жалким.       Из дома Жан уходил так же молча, только тишина давила в сто крат сильнее. Микаса сухо попрощалась, скупо обняла и смято пожелала удачи. Ей не плевать на них всех в целом, но на него в частности — плевать.       Жан думает: больной он, что ли? И почему ему такие нравятся? Холодные. Отстранённые. С тяжёлым стальным взглядом. Совсем не тёплые, не нежные, не страдающие тактильным голодом и совсем его не замечающие. Вот и Пик такая. Лишь часто витает мыслями где-то, а Микаса вот прочно пригвождена к земле — да только итог один.       — Ты спал с ней? — монотонно спрашивает Пик в потолок.       Жан хмурит брови, привстаёт и с жадностью впивается в её лицо взглядом.       — Нет.       И чего это она вдруг? Но Пик лишь коротко хмыкает и опять на него не смотрит.       С горькой досады Жан усмехается и вымученно-весело спрашивает:        — Ревнуешь?       Пик дёргает плечами.        — Зачем? — Наконец находит его взгляд, и Жану от этого становится неуютно. — Ты либо хочешь быть со мной, либо нет.       Жан много чего хочет, а получает мало.        Пик говорит немного, но всегда по сути: будто гвозди забивает, что ли. И ранит его острым языком. Жалит. Пригвождает:       — Мы друг другу ничего не обещали.       А вот это верно. Близость, что началась без слов; что развилась в междометиях и сбитом дыхании; что держится бог весть на чём. А стоит только подумать о том, чтобы потерять её, — стынет кровь, и к горлу подкатывает ком, и хочется удавиться.       — Может, стоило? — наивно спрашивает Жан, сам не зная у кого.       Пик растягивает губы: то ли от усмешки, то ли от отвращения. Садится в кровати, оказавшись с ним лицом к лицу. Трагично вздыхает:       — Кому, тебе? — Как удар под дых. — Тому, кто никак не может отпустить ту, которой не сдался и даром? Тому, кто волочится за ней, готовый пыль глотать, лишь бы рядом?       Правда режет больнее ножа. Больнее клинка и крюка УПМ. Больнее безразличия.       Обида вскипает под горлом и жжётся. Бурлит, пенится и заставляет быть злым.       — Ну а ты сама? — выплёвывает Жан ядовито. Грубо оттого, что так больно. — Посмотрела бы на меня, если бы Порко был жив?       Пощёчина хлёсткая. Обжигает щёку, как удар плетью. У Жана недостаточно ни сил, ни самоуважения, чтобы прижать к горящей боли ладонь, — так и остаётся сидеть с пустым взглядом, полный отвращения к себе.       Это было подло. Что с ним такое? Он никогда таким не был. Но в последнее время только таким и был.        Пик соскальзывает с кровати, чтобы уйти. Собирает по комнате разбросанную ночью одежду, сгребает в бесформенный ком. Спотыкается. Хватается за спинку стула и сдавленно шипит под нос, согнувшись.        Жан дёргается. Обеспокоенно замирает, глядя на дрожащую девичью спину. Кажется, что сейчас она вернётся или хотя бы сядет, отдохнёт и разотрёт колени, прежде чем убегать от него. Но Пик, превозмогая боль, распрямляется и хромает к двери.       По утрам у неё всегда так. После долгого отсутствия движения суставы деревенеют, становятся точно шарниры и болят тупой колючей болью. Следы титаньего проклятья, выжженного Эреновой благодатью. С утратой способностей бывшие хозяева титанов не обрели новые тела — остались прежние: изломанные и покорёженные войной, но имеющие теперь возможность прожить долгую жизнь.       Жан, бывало, разминал ей колени, когда она оставалась на ночь. Когда наутро не могла нормально встать: мучилась и ворчала, стараясь разогнуть ноги. Разминал с душистым тропическим маслом — таких на Парадизе отродясь не водилось, — чтобы руки лучше скользили и не причиняли столько боли. Жан до глупости нежный на самом деле. Раздавленный нежностью. И тоской. Съеденный горем. Жаждущий тепла. Жалкий.       — Подожди, — зовёт он задушенно.        Пик не слышит или не слушает. Упрямо ползёт к двери.       Жан рычит сквозь зубы, подскакивает с кровати и ловит её руку — другая уже поворачивает ручку.       — Подожди. — Удивительно, но во второй раз выходит ещё более жалко. — Вернись, дай ногам привыкнуть. Хочешь, помогу?       — Не хочу, — отхлёстывает, точно вторую пощёчину заряжает. Открывает дверь, уже почти ускользая.       — Ай, зараза, — шипит Жан под нос. Тянет её за руку к себе, не позволяя исчезнуть в дверном проёме. Какая же она иногда всё-таки бесячая. Своенравная.        Жан подхватывает крошку Пик под колени, берёт в капкан из крепких рук и несёт назад на кровать.       Пик вовсе не слабая. Ещё с армейских времён в ней осталась та натренированная сила ломать конечности и крошить зубы в мелкую пыль — но сейчас поддаётся. Сдаётся и не мешает опустить себя в гнездо из одеяла, сбитых простыней и подушек.       Вытягивается во весь свой крошечный рост, чуть сгибает-разгибает ноги в коленях, разминая. Жан валится рядом грудой горести и сомнений. Смотрит в потолок, но видит лишь свои неправильные решения.       — Прости меня, — просит на выдохе, не решаясь смотреть в глаза.       — За что конкретно извиняешься?       — Не знаю… За всё? За себя.        Опять она не отвечает. Но Жану, если честно, сложно её винить. Он вновь ведёт себя по-скотски, а она во всём права. Он приполз к ней, потому что больше не к кому: отогреть забитое льдом сердце и успокоить клокочущую отчаяниям грудь. Он рванул к другой, едва появилась возможность.        С Микасой у него будущего нет, и будь он умнее, понял бы это ещё в свои пятнадцать, а будь смелее — ещё бы и признал. Не тешил бы себя надеждами, не грыз бы с досады истерзанные губы, не произносил бы про себя дорогое сердцу имя. Не издевался бы так над Пик.       А что Пик? В конце концов, они ничего друг другу не обещали. В конце концов, это она к нему теперь приходит. В конце концов, это она не хочет ничего обсуждать. Да только всё равно ощущается подло. Жан проклинает крупицы совести, что у него ещё остались: не будь их вовсе, он бы даже не дёргался, а будь больше — не поступал бы как последний кусок дерьма.       Может, и прав он насчёт Порко, да только все эти «если бы» можно вышвырнуть в сточную канаву. Если бы Порко был жив, если бы Эрен был жив, если бы Марко… В этом нет смысла, а есть только боль. Порко здесь нет, а Пик лежит в его кровати и не сбегает, хотя при должном желании могла бы.       Ну и что он за мудак такой?       Жан не глядя находит ладонь Пик. Берёт в свою, сплетает пальцы в замок и качает их сцепленные руки. Будто играет. Вот же нелепость. «Ха, Жан дурачок!» Пик никогда так не скажет. Почему-то в этом он уверен.       Глядя на её ладонь, такую маленькую в его руке, он вздыхает:       — Пристрели меня.       Пик поднимается, ловко и гибко перекидывает ногу через его торс и усаживается на живот. Подгибая шарнирные, припухшие болью колени, чуть морщится, но не слезает. С каким-то нарочитым спокойствием складывает пальцы пистолетом и приставляет к его лбу.        — Бам. Ты умер.       У Жана грудная клетка разворочена в щепки, но только отчего-то хочется улыбнуться, и он поддаётся. Мягко отодвигает её руку-пистолет ото лба, сглатывает давящий горло ком и отворачивается, опустив ресницы. А то станет как-то совсем уж невыносимо.       Пик ловит его подбородок, не позволяя улизнуть. Заставляет посмотреть на себя.       — Счастлив теперь? — Лёгкий сарказм в голосе совсем не злой, скорее, обречённо-весёлый. — Как загробная жизнь?       Жан горько усмехается.       — Такая же паршивая, как и обычная.       — Ну только не это опять… — с тягучим раздражением выдыхает она. Отнимает руку от его лица и дёргает головой, откидывая лезущие в глаза длинные пряди. Волосы вуалью рассыпаются по её плечам: тёмные, как горький шоколад, с лёгким завитком на концах, мягкие, шёлковые. Жан поддаётся влечению и тянет к ним руки, заплетается, перебирает.       Если в этой его загробной жизни будет только Пик, то он, пожалуй, сможет справиться.        — От твоих разговоров мне тоскливо и холодно, — ругает она беззлобно. С обидной, скорее. С горькой досадой. — Зачем ты заставил меня вернуться?       Жан берёт её руки в свои, опять переплетает пальцы — не хочет терять прикосновение.        — Не уходи, — голос хрустит, как ломаются кости. Ему и правда сейчас очень больно, да только сам не понимает отчего.        — А что с того? — спрашивает Пик с жаром, с вызовом.       — Я не хочу быть один.       — А чего я хочу?       — Не знаю, — тускло сознаётся. Ему почти стыдно. Веки горят, грудь уже догорает, и хочется схватить Пик и прижать к себе навсегда. — Ты никогда не говоришь.       — Хочешь, покажу?       Пик наклоняется и чуть ли не падает на него.       Жан погружается в поцелуй резко, нырком, не успев набрать воздуха в лёгкие, — и оттого почти задыхается.        Пик не жалеет его нисколько. Жадно вжимается губами в губы. Двигается, точно кусает. Проникает языком в его рот и плетёт им узоры. Они грубо сталкиваются носами, но не расцепляются, так и продолжая ласкать.        Пик обхватывает его голову руками, сжимая, словно в попытке притянуть еще ближе, хотя и так прижимает вплотную. Трётся об его обнажённый торс, двигая бёдрами. На ней нет белья, и Жан явственно ощущает ползущее по телу возбуждение. Сдавленно стонет в её рот.       Может, так это у него и будет всегда? Близость, рождённая в скорби и самобичевании. Наверное, ему подходит. Или заслужил.       «Какой же размазнёй ты стал, Жан Кирштейн».       Пик разрывает поцелуй, но далеко не отодвигается. Они замирают, соприкасаясь влажными, искусанными губами. Жан вдыхает так, словно побывал на дне морском, и на миг прикрывает глаза, силясь совладать с колотящимся сердцем.        Пик, дьяволица, покачивает тазом, и не думая его щадить. Жан распахивает веки, встречаясь с картинно спокойным лицом, но темнеющие глаза и ходуном ходящая грудная клетка выдают Пик с головой. Их накрывает ворох её длинных волос. Её губы блестят, а щёки в кои-то веки расцветают румянцем. Вот бы исцеловать её всю.       Она снова качает бёдрами, прижимаясь настойчивее и сильнее. Жан закусывает губу, разве что не всхлипывая. Чувствует жаркие покалывания в паху. Его затягивает водоворот желания.       Он опускает руки на ее бёдра, с жадностью сжимает теплую плоть, сминает под пальцами. Кожа у Пик такая нежная, хрупкая, бархатная — даром что бывший солдат. На руках вот не такая: огрубевшая за годы службы, со старыми мозолями от изнурительных тренировок, с зазубринами от боевых ран — точь-в-точь как у Жана. А на бёдрах вот — бархат.        Он бесстыдно поднимает подол её сорочки, обнажая округлые ягодицы. Впивается в них сбитыми, огрубевшими пальцами. Растирает и массирует. Хочет притянуть обратно в поцелуй, но Пик вдруг разминает затёкшие от долгого сидения ноги и коротко вздыхает. Затем снова возвращается к нему, точно ничего и не было. Не любит она свои слабости. Впрочем, кто любит?       Жан не даётся ей в поцелуй. Перемещает ладони на её колени и осторожно оглаживает. Смотрит с тревогой.       — Тебе не больно?        — Терпимо. — Пик опускает ладонь на его грудь, впечатывает, точно старается пролезть через рёбра и сжать беспокойное болючее сердце. — А тебе не больно?       Жан горько усмехается. С досады грубо облизывает припухшие губы. Кусает.       — Терпимо.       Убогая ложь. Но они оба с ней смирятся.         В этот раз Пик целует медленнее, но всё так же ведёт. Жан не противится, лишь следует за ней. Ему так хорошо, ему так правильно — и вовсе не хочется идти наперекор.       В этот раз она отрывается быстрее. Отодвигает губы, и Жан протестующе мычит. Силится вернуть её, но Пик лишь мотает головой. Приподнимается и переползает выше, уперев колени по бокам от его головы. Жан с готовностью и покорством очерчивает ладонями её ягодицы, когда она опускает таз ниже, прижимая влагалище к его жаждущим губам.       Он послушно льнёт к её лону, влажному и горячему. Выцеловывает. Пик напористо двигает бёдрами, настаивая на ласке. Опускает полы сорочки, скрывая Жана за ней, как за шатром. Он прикрывает глаза.       Язык скользит по половым губам, обводит, задевает кончиком набухший клитор. Лишь на мгновение, чтобы подразнить, — потом снова устремляется ниже. Находит истекающую смазкой ложбинку. Очерчивает её, кружит по краям и ныряет внутрь. С упоением вьётся по упругим мокрым стенкам, растягивая и поглаживая.       Пик мягко стонет над ним, впутывая пальцы в его волосы на макушке. Потягивает. Поглаживает голову. До одури приятно, до дрожи.       Возбуждение комком нервов пульсирует в паху, член наливается кровью. Жан и сам стонет, отрываясь на миг от сладкой влаги, но тут же припадает вновь. Мажет языком по жаждущей плоти. Упорно вылизывает, собирая обрывистые вздохи. Впивается губами что есть силы, отрываясь, лишь чтобы вдохнуть.       Пик покачивается на нём, впивается в волосы сильнее, оттягивает больше и жёстче. Сахарно вздыхает. Опускается ниже, зажимая его бёдрами, не оставляя пространства повернуться.       Жан скользит языком к клитору, обводит теперь настырнее, лижет кончиком. Одобрением ему служит жадный стон, и он больше не медлит. Втягивает возбуждённый клитор в рот, лижет, гоняя языком туда-сюда, обвивает по кругу. Пьёт густые капли текущей смазки и отчаянно мычит, забываясь в наслаждении.       Чувствует, как дрожат у Пик ноги, как сжимаются стенки влагалища. Не может дышать, но продолжает. Она стискивает его волосы в кулак, жмёт голову глубже к своему лону, заставляя двигаться быстрее.        Бёдра давят по бокам от лица. Пик ёрзает на нём, дёргаясь и извиваясь. Он сжимает её ягодицы, умоляя про себя быть поспокойнее, да только сил уже нет терпеть. Жан двигает языком яростнее, уже не поглаживая, а растирая, массируя чувствительный клитор. Жмётся плотнее. Чувствует, как влага бежит по подбородку, и с большей жадностью продолжает лизать.       Пик судорожно стонет, срываясь на жалобные крики и вздохи.              Покачивается и вздрагивает от каждого движения, не выпуская его голову из захвата. Её голос льется сладостью, пальцы сминают его взмокшие волосы в беспорядочные космы. Она тяжело дышит, насаживаясь влагалищем на его лицо.        Мазки языка становятся всё прерывистее и быстрее, дрожь бьёт и дурманит, пока наконец…        Бёдра Пик сжимаются вокруг его головы так сильно, что Жан аж давится. Она трепетно вскрикивает, наполняясь блаженной судорогой, когда та расползается по телу. Через пару секунд замирает на нём, расслабляясь. Жан бережно поглаживает её бедра, пока она беззаботно ерошит его волосы. Поднимается, освобождая его, и усаживается рядом. Тяжело дышит. Улыбается.        Тянет руку к его лицу, заботливо, почти ласково стирая следы влаги. Очерчивает пальцами припухшие губы. Вздыхает, точно видит в нём что-то безмерно печальное.       Жан и сам не может отдышаться. Втягивает ртом воздух и сбивчиво выдыхает. Не хочет, чтобы она уходила.        Пик ловким слитным движением стягивает сорочку, обнажая грудь. Волосы рассыпаются по ней веером, спадают с хрупких острых плеч. Кожа блестит в бьющем из окна свете. Капельки пота стекают по её вискам, по ключицам, по шее. Жан не может оторваться.        И почему он ничего не ценит? Хочется вжаться в её тонкое, но такое сильное тело. Прильнуть. Прирасти. Заключить её в объятья и спрятать от всего мира, который был к ней слишком жесток.       Желание окутывает всё тело, ползёт по венам, грызёт нутро.        Он тянется к её спасительному свету. Прижимает саднящие, колючие от поцелуев губы к влажной бархатной коже. Припадает к груди, жадно лаская. Осыпает прикосновениями, впивается в твердеющий сосок, алчно втягивая, вылизывая, едва прижимая зубами. Голодными пальцами сжимает другую грудь, стискивает, поглаживая. Массирует подушечками пальцев.       Пик выдыхает стоны, точно песню. Впивается тонкими пальцами в его волосы, снова тянет к себе: ближе, жарче, интимнее.       Жан едва находит в себе силы оторваться. Одурманенный, поднимает голову, прижавшись подбородком к её грудной клетке. Глотает вязкую слюну, обводит языком губы. Ничего не видит, кроме неё. Ничего не знает, кроме неё.       Пик гладит его голову трепетно и осторожно. Заключает лицо в объятья ладоней. Смотрит скорбно. Будто боится, что раздавит его взглядом. Глупая, что ли? Жан и так раздавлен. Растоптан и размазан.       Ему вдруг кажется, что без неё он умрёт.        Если она решит уйти. Решит, что с неё хватит. Что она больше не хочет терпеть его ничтожное существо.       — Пик… — Голос не слушается совсем. Трещит и ломается, едва звуча. Даже кажется, что не слышен вовсе, но она отзывается:       — Хм? — Мягко клонит голову набок, выжидающе глядя.       «Не бросай меня».       Жан не решается сказать — горло разорвётся. И так вот дрожит и давится. Больно. Чёрт возьми, как же больно.       Пик аккуратно давит ладонью ему на грудь, заставляя улечься. Жан послушно падает в разворошённое гнездо постели. Смотрит на неё снизу вверх.       Красивая. Какая же красивая. Горит в солнце, сливается со сквозящим ветром. Не земная — небесная.       — Я… — Снова пробует, но мысли так и не собираются воедино: плавятся и пляшут, рассыпаясь по углам сознания.       Желание быть с ней выжигает. Возбуждение оплетает всё и стирает всё.       «Я могу кончить без прикосновений, только глядя на тебя».       Жан хватает её руки, ища в них, маленьких и забитых шрамами, поддержки. Отчаянно целует раскрытые ладони, жмурясь до боли.       — Я хочу дать тебе обещание…       Не получается. Опять не получается сказать так, как нужно. Как должно. Как она поймет. Выдрать себе язык, что ли?       Пик беззлобно хихикает, щурясь от щекочущих ладони поцелуев. Совсем не злится на его нелепые бессвязные попытки. Всерьёз, наверное, тоже не воспринимает. Это ничего, главное, чтоб не жалела. Это будет совсем уж печально.       Она выпутывает ладони без сопротивления, легко наклоняется над ним, тянется к паху, освобождая от белья. Обхватывает твёрдый, влажный от предэякулята член.       — И чего только ни пообещает возбуждённый мужчина.       И снова смеётся. Приглушённо и беззаботно. Опускается ниже, прильнув губами к покрасневшей мокрой головке. Запечатывает нежный мимолётный поцелуй, коротко мазнув языком по чувствительной плоти.       Жан всхлипывает, не в силах сдержаться. Дёргает тазом, подаваясь навстречу, но Пик отступает. Снова перелезает через него, седлая. Берёт член в ладонь и направляет его в себя, медленно опускаясь.       Жан замирает с открытым ртом. Из горла доносится только сжатый хрип, и перед глазами плывёт. Узкие стенки влагалища сжимают его член, скользят вокруг, истекая тягучей влагой.        Пик двигается размеренно, коротко постанывая. Упирает руки ему в живот, ползает по нему пальцами. Жадно цепляется за рёбра. Царапает короткими ногтями грудь, оставляя пылающие красные полосы. Покачиваясь на члене, с жаром сжимает кожу, сминает, оставляя горящей, точно воспалённой.        Торс покрывают укусы её пальцев.        Жан стонет взахлёб. Цепляется за её ягодицы, сжимает в ладонях, стараясь задать свой темп. Она не слушает — ещё бы! Двигается так, как желает сама, будто издевается: медленно, глубоко, погружая член на всю длину и почти выпуская. Скользит, жадно вдыхая, сжимая зубы, но не позволяя ему ускориться.       С помутнённой головой Жан откидывается назад. Колючие мурашки бегут по всему телу: от паха по бёдрам, по животу к груди и дальше — до кончиков пальцев.       Пик низко стонет и вцепляется в его шею. Пальцами давит жадно ходящий туда-сюда кадык и тут же прижимает его губами. Скребёт ногтями линию челюсти, сдавливает скулы. Ныряет вниз и жалит зубами кожу над ключицами, сжимает грудные мышцы до алеющих пятен — точно пытается разорвать его всего на части.       Жан не сопротивляется. Жалобно стонет, точно скулит, отдавая всего себя ей. Пусть делает что угодно.       «Что угодно».       Пик наконец внемлет его немым мольбам, начиная двигаться быстрее. Скользит по члену вверх-вниз, почти не выпуская из себя. Губы её жадно истерзаны: не Жаном даже — своими зубами. Замирают, приоткрытые, роняя медовые стоны.        Она качает тазом всё резче, превращая плавное скольжение в отрывистое. Стенки влагалища пульсируют вокруг члена, заставляя Жана сжимать зубы. Он хватает Пик за талию, исступлённо сжимая под рёбрами. Старается не переусердствовать и не сломать, но Пик не жалуется — или не замечает в пылу.       Она запрокидывает голову, рассыпая копну взмокших волос. Зажмуривается, подрагивая всем телом. Округлая, влажная от пота грудь жадно вздымается. Пик вскрикивает, стиснув бёдра, сдавив его член внутри, — и успокаивается. Удовольствие расползается внутри неё, точно расцветает.        Она не слезает, позволяя и ему получить своё. Коротко покачивается на твёрдом пульсирующем члене. Опускает ладонь на его щёку, сминая подушечками пальцев губы.       — Тебе хорошо?        Играет с ним, точно со зверьком. Озорные глаза поблёскивают.        — Да, — сдавленно выдыхает Жан, подставляясь под её руку. Отдаётся мягким поглаживаниям. Тает.       Пик довольно мурлычет, прижимается к его щеке губами. Горячо целует.       На ухо шепчет:       — Скажешь, когда будешь близко.       Жан судорожно кивает, хватая её за плечи. Сжимает. Снова тает. Плавится. Разваливается на части, опьянённый наслаждением.       Оно подкатывает волнами, скручивается внизу живота, горит в паху. Член пульсирует, сжатый влажными стенками. Пик опускается и поднимается, двигая тазом. Губами вжимается в его губы, жадно пьёт поцелуй, влажно чмокая.       Жан шепчет в её губы:       — Пик, я сейчас…       Она бережно отстраняется, слезая с его члена. Опускается рядом, беря его в руку. Мокрый, пульсирующий, колющий возбуждением. Она берёт его в кольцо пальцев и туго сжимает. Начинает двигать ладонью вверх-вниз, пока Жан выдыхает стоны.       Волна за волной наслаждение накатывает, вырывая из горла то ли крики, то ли всхлипы, пока, наконец, одна из них не накрывает с головой. Белая пелена окутывает лихорадочной дрожью. Жан кончает, брызгая семя в ладонь Пик и на свой живот.              Пространство рассеивается, и он закрывает глаза, позволяя себе утонуть в блаженной неге.       Приходит в себя не сразу — поддаётся тягучей истоме. Тонет в ней, с благодарностью принимая. Расщепляется в ноющей грудной боли, сладкой, точно склеенной сахарным сиропом. Плывёт.       Чувствует мягкие поглаживания и лениво открывает глаза, заторможенно моргая. Пик стирает капли спермы с его живота уголком простыни и валится рядом. Смотрит куда-то вверх. Волосы у неё мокрые, запутались на концах. Кожа раскраснелась, щёки алые. Налитая округлая грудь покрыта влагой. Вздымается. Жан не может наглядеться.       Ему так сладко сейчас. Так приторно-нежно, что всего аж перекручивает. Сердце, сжатое в тиски, жалобно колотится и самую малость кровоточит. На бархате её кожи распускаются новые отметины. Жан изучает их с жадностью, с голодом, с счастьем.        Вот бы так и смотреть на неё.       Вот бы так и любить её.       Внутри всё горит — аж искрится. Он вдруг может явственно представить картину: он и она — рука об руку, обручальные кольца, белая вуаль на её волосах и аккуратный букет в руках, робкие улыбки и смех украдкой; смех во весь голос и жадные поцелуи, близость без конца и конец в близости; дом, полнящийся детскими криками, и спокойствие, умиротворение, и любовь.       Какие амбициозные у него мечты — удавиться можно. И рассказать кому — засмеют ведь. Да только Жан всегда об этом мечтал, с самого юношества грезил, с самого дна рвался. Тянулся к мечте; глотал обиды, от неё отказываясь; жрал землю и давился слюной, летая на тросах УПМ; готовился умереть подростком и умирал каждый раз, когда стоял у надгробных камней.       Жан впервые влюбился в пятнадцать лет. Он пронёс с собой эту любовь, ломая кости и сжигая трупы. Он лелеял её и держал за пазухой, охраняя. Он ждал — бог весть чего. Он надеялся — сам не знает, на что. Но в тишине крошечной комнаты, разрываемой лишь тихим дыханием двух людей, он спрашивает себя: что осталось от той любви?       Юношеской, невинной и чистой. Такой он её помнит. Она проросла так глубоко, что оплела сердце и отняла душу. Стала его частью настолько, что уже и не вспомнить, как без неё. Да только осталось ли и правда хоть что-то?       Каждый раз видя Микасу, Жан чувствует себя выжатым до нитки, вымотанным, выпотрошенным и брошенным догнивать. Может, просто привык любить?.. Привык думать, что любит.        Его любовь живёт в прошлом. Он сам — живёт прошлым. Ничего не осталось. Истлело и сгинуло под ступнями титанов. Превратилось в пыль, а он всё держится за что-то. Хватается. За что, а главное — зачем?       Не легче ли просто…       Отпустить будет болью, но будет и спасением. Благодатью. Даром.       Жан вспоминает въевшееся в кости дорогое имя. Произносит его мысленно по слогам и без сожаления стирает.       Свобода рвётся из грудной клетки, рубит рёбра, движется и дышит.        Жан оборачивается к Пик. Ловит её растворённый в спокойствии образ. Трещит по швам, едва глотая воздух. Утыкается лбом в её плечо.       Прижимается. Глаза жжёт. Только бы не заплакать. Пик не будет смеяться, спросит только: «Ты не в себе?»       Мысль забавная. Она веселит Жана. Он не смеётся, но решительность робким ростком пробивается меж рёбер. Недостаточно, чтобы свернуть горы или изменить реальность, но, может, хватит для одного маленького (самого большого в мире) обещания?       Он бормочет, касаясь губами её кожи:       — Пик, я… я правда хочу пообещать тебе…       Она оборачивается к нему. Мягко убирает от лица волосы. Опускает ладонь на щёку. Смахивает всё-таки катящуюся по ней слезу.       Вдруг нежно улыбается.       — Я тоже.       Жан замирает.       — Я хочу дать тебе обещание. — Пик переползает на его грудь, складывает локти, задумчиво тянет: — Я, наверное, странная немного. Мне так говорят.       Жан хрипло усмехается, ломаясь и рассыпаясь. А она ведь на самом деле тёплая, и нежная, и даже милая. Возможно, даже любит обниматься. Нужно было только всё это увидеть. Жан вот видит теперь и не может отвести взгляда.       — Думают, что мне на всех наплевать. Отчасти это так. Но не на тебя. Поэтому тебе я обещаю… — Пик картинно вздыхает. — Не умею я плести красивые речи. Обещаю тебе… себя? Как глупо.        Жан смеётся. Тянет её к себе и прижимает. Жмурится до пляшущих перед глазами бликов.       — Нет, это то что надо. И я обещаю тебе себя. Если это чего-то стоит.       — Стоит.       Жан растворяется в тепле прикосновения.       И ему хорошо.       И сердце больше не болит — разрывается от нежности.