Одно целое

      Ты говоришь, что ненависть — это чувство слишком энергозатратное, требующее особенно железной выдержки; что ты не испытываешь ничего подобного ко мне. Но знаешь что? Я испытываю.              Когда ты с полуприкрытой дверью трамбуешь бумаги чуть громче, чем это следовало бы делать в тиши ночного офиса, — я мечтаю о том, что ты порежешься о край одного из листков. Когда в твоей речи проскальзывают нотки британского акцента, что каждый раз напоминает мне о ряде вещей: о том, что было два года назад, когда ты шептал мне, что «все это — неправильно»; о том, что за две тысячи километров, там, в Лондоне, все еще кипит жизнь, которую я бросила так внезапно, что порой до сих пор не могу найти свои любимые книги; о том, что я сама постепенно впитываю в себя Америку, и теперь, наверное, звучу очень схоже с тобой. Когда твои закатанные рукава сползают вниз, я хочу взвыть, ведь только будучи «идеальным»: «волосок к волоску», ни одного катышка на твоей одежде и, блять, отглаженное пальто, — только тогда ты выбешиваешь меня не так сильно.              Я терпеть не могу твой парфюм. Он оседает в помещении раньше, чем я вижу тебя: я вдыхаю лабданум и замираю, ведь это то же самое, что осознанно вынюхивать пыль и надеяться, что это не отравит тебя изнутри. Мое дыхание замирает, потому что я не хочу впускать тебя в себя даже в таких мелочах: ты уже забрался мне под кожу, будто размножающиеся личинки клеща, неужели тебе этого мало? Но даже после того, как ты уходишь, эта вонь остается. Придурки не понимают, отчего я так часто проветриваю окна, — зато ты, блять, всегда понимаешь. И каждый раз, когда я поворачиваю пластиковую ручку вниз и выдыхаю с облегчением, ты проходишь снова. И я, сука, каждый раз надеюсь, что одним утром ты случайно брызнешь одеколоном себе в глаза.              Я узнаю твой шаг. Всегда. Твои лакированные туфли стучат по полу с определенным заданным ритмом, и я всегда затаиваю дыхание, все надеясь на то, что ты споткнешься и разобьешь себе нос. А, и еще, потому что ненавижу твой запах, естественно. Но ты вторгаешься в мою территорию без единого колебания, без малейшего отступления, — твой вес перемещается с ноги на ногу так, словно весь мир должен благодарить тебя за это. Но я никогда, слышишь, никогда не буду распинаться перед тобой в таких чувствах. Я буду подкручивать пальцы на ногах, когда ты снова рассекаешь мою территорию; буду точить карандаши с мечтами о том, как одно из этих остриев вонзится тебе прямо в шею, и твоя густая кровь будет стекать по моим запястьям, пока ты, мразь, будешь умолять вызвать скорую; я буду произносить твое имя настолько редко, что каждый раз, когда эти два слога будут вылетать из моего рта, моя ненависть к тебе будет познавать свои границы, — а точнее, их отсутствие.              Когда на совещаниях твой взгляд касается меня дольше, чем других, мне хочется немедленно закрыться в туалете и очистить себя от этой мерзости: сначала смыть макияж до последней реснички своей термостойкой туши; потом вымыть руки вплоть до локтей, за которые ты, по своей новоприобретенной привычке, начал частенько меня останавливать. Затем стянуть с себя эти блядские капроновые чулки, которые, пусть и доставляют мне небольшой дискомфорт своей колющей и немного давящей структурой, но я хотя бы знаю, чего от них ожидать. А затем оттереть свои ноги до неестественного скрипа и пугающей сухости, вызванной дешевым офисным мылом, — твой взгляд постоянно цепляется за них и остается на коже липким потом.              И только тогда, наверное, мне станет на секунду легче. В кабинке, пропитанной стерильным запахом хлорки и дешевым освежителем воздуха, пока где-то рядом звучит смыв унитаза, а следом и шум воды, бьющей по раковине громким водопадом, — только тогда я почувствую, что тиски гнева улетучиваются. И дерьмо, коим ты пичкаешь меня все это время… оно уляжется. Но не потому, что я глубоко уверовала в твою праведность; не потому, что в Библии было сказано: «…любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас…»; не потому, что я смирилась с твоим дыханием у себя на затылке. Потому что я знаю, что стоит мне только увидеть твои глаза, полные желания испортить мне жизнь, едва прикрытого мнимой заботой, — и чувства снова всплывут на поверхность. И знаешь, что я буду делать? Я буду смотреть. Изучать. Анализировать. И когда я найду твое слабое место, — будь уверен, я станцую на твоей могиле ирландский танец, стуча своими ботинками в такт твоему едва бьющемуся под землей сердцу, ведь я не просто похороню тебя, — я похороню тебя заживо, чтобы ты еще несколько дней не мог пошевелиться и чувствовал, как голодные черви заползают в твои неприкрытые отверстия.              Ты говоришь, что ненависть — это чувство слишком энергозатратное, требующее особенно железной выдержки; что ты не испытываешь ничего подобного ко мне. Но знаешь что? Я испытываю. Каждой жилкой, что пульсирует у меня на шее. Каждым обломанным ногтем, что я впоследствии догрызаю до ощущения пекла на пальцах. Каждой гипертрофированной мышцей спины оттого, какую ровную осанку я держу в твоем присутствии. И ты чертовски прав, Колдуэлл. Ненависть — это действительно до безумия энергозатратное чувство. И это, пожалуй, единственное, в чем я согласна с тобой. Я готова тратить все силы на то, чтобы ненавидеть тебя, ведь только так я чувствую, что способна дать тебе отпор.

***

             Цоканье ее каблуков, обязательных по рабочему дресс-коду, раздавалось с самого коридора — Лэйн была практически единственным человеком на работе в такое время. Одиннадцатый час, и она снова перерабатывает за «спасибо», ничего не значащее ни для нее, ни для ее возможного будущего. Цветистые папки, прижатые к груди, делали ее осанку немного сгорбленной, — однако в ее походке все еще чувствовались уверенность и стойкость, которые она приобрела во время пребывания в Штатах.              За эти несколько недель усердной работы она уяснила одно: как бы дружелюбно не кивали тебе твои коллеги, тебе никогда не стоит удостаивать их привилегией дружбы с тобой. Особенно заметно это было тогда, когда музыка в ее наушниках затихала, и где-то на фоне раздавались голоса:              — Думаешь, реально возьмут сюда работать? Малявка совсем.              Кажется, это Эмма. Лэйн запомнила ее по привычке ронять что-то, а потом нарочито медленно нагибаться — так, что даже Стивенс первые несколько раз не могла отвести взгляд. А потом ее наигранная сексуальность опротивела и стала лишь бэкграундом, как вечно проезжающие машины или тиканье настенных часов. Да и имя у Эммы, честно говоря, как у порноактрисы, — однако такую откровенность блондинка оставила при себе.              — Так говорят же, что она дочь какого-то шишки.              Стефан. Ладно, может, и не Стефан. Вот его имени Стивенс точно не запомнила: просто он чем-то напоминал ей Стефана Сальваторе из «Дневников Вампира», но и об этом девушка предпочла промолчать.              — Ага, конечно. Глянь на ее шмотки. Какая из нее нефтяная дочурка? Заглатывает хорошо, вот и весь ее талант, — к ним присоединилась кто-то третья.              А ты не завидуй, выскочка.              — Знаешь, а я бы хотел, чтобы она устроила мне шоу талантов, — грустно вздохнул Стефан.              — Тьфу ты! — Эмма шлепнула его по плечу. — Авель услышит же.              Она понизила голос до полушепота и наклонилась к Стефану так, что его глаза тут же устремились в ее декольте.              — Мне вообще иногда кажется, что он как призрак: упоминаешь ее в таком ключе, и он тут как тут. Карла из-за этого в другой департамент перевели, ты в курсе же? Говорят, эта Стивенс потом выходила из кабинета Колдуэлла со спермой на губах.              До чего же, блять, хорошо работал эффект испорченного телефона здесь. Во всяком случае, все эти сплетни — ни о чем. Эти придурки не знают, что она пашет, как лошадь: перерабатывает, засиживается допоздна, предлагает новые стратегии (что, кстати, в ее обязанности не входит). Но не чтобы пригреть себе здесь местечко, — чтобы направить энергию в нужное русло. Возможно, чтобы получить рекомендательные письма по истечении трех месяцев. Возможно, чтобы ее мозг, наконец, плавился не от назойливых мыслей, а от этих ненавистных электронных таблиц.              И сейчас, когда ее дыхание стало единственным спутником в этом путешествии от лифта до кабинета Авеля, ее переполняла неясная тревога. Шум коллег стал привычным, пусть Лэйн и была благодарна каждой минуте, когда они отходили на обеденный перерыв. Но конкретно это чувство… нет. То, что она испытывает сейчас, — вовсе не контраст между гулом и тишиной. Это ощущение, когда ты хватаешь ящерицу за хвост, и она тут же сбрасывает его, теряясь под твоей кроватью. Это чувство, когда ты слышишь ее прилипающие к полу лапки, не понимая, выдумываешь ты это, или она действительно вот-вот превратится в гидру. Это навязчивые размышления: «Почему мне страшно? Она ведь безвредна». Но сердце уже колотится глубоко внутри, и ты понимаешь: это инстинкты, которые кричат тебе бежать. А ты, как полная идиотка, идешь дальше, и только стук твоих каблуков придает тебе какую-то нестабильную уверенность в том, что ничего не случится.              Спойлер: случится.              Лэйн не планировала сегодня возвращаться на работу, — из-за смеси недосыпа, недоедания и, конечно же, нервов, она перестала отличать выдумки от реальности. Стивенс просто смотрела на маленькие крапинки грязи в окне такси: за тем, как они белеют при столкновении с чем-то темным на фоне; за тем, как темнеют, когда машина проезжает мимо какого-то светлого здания. В телефон уже даже не заглядывала — ничего интересного она там не увидит. Возможно, несколько сообщений от подруг; может быть, фото с тусовок в университетской группе. Но ничего такого, чего она сейчас бы искренне хотела.              А потом ей пришло сообщение от Авеля. Лэйн знала, что это был он, поскольку его уведомления высвечивались на ее электронных часах. Она лишь лениво перевернула запястье и пробежалась взглядом по строчкам:              AbelColdwell 22:57       Забыл попросить тебя отдать папки.       Оставь их у меня в кабинете.              Блеск. Просто блеск.              — Обратно, пожалуйста. — Сухой голос разрезал тишину в салоне, и Лэйн поймала взгляд водителя в зеркале заднего вида.              Ей было все равно. Все равно, сделал это Авель специально, или он действительно просто «забыл». Все равно, выспится она сегодня или нет. Все равно на гудение в икроножных мышцах от постоянного ношения каблуков. Единственное, что она позволила себе, — сделать вдох чуть глубже, чем позволяло ей это ее «все равно». Блузка на мгновение обтянула ее грудь и плечи, а потом снова оставила немного воздуха между тканью и ее кожей.              А потом «все равно» дало сбой. Как маленькая погрешность в расчетах, когда ты не учитываешь какие-то две секунды в таймере, и впоследствии эти «какие-то две секунды» превращаются в десять, в пятнадцать, а потом в минуты и часы. Незаметно, сквозь пальцы, но твое твердое «все равно» превращается в рваную мантру, которую ты напеваешь себе с прикрытыми глазами лишь для того, чтобы вернуть иллюзию контроля. А когда все-таки распахиваешь веки, то сталкиваешься с неизбежной реальностью: контроля в твоих руках не было даже тогда, когда ты ни на каплю не сомневалась в своей непоколебимости. Твои зрачки больно сужаются от резкого операционного света, но зажмуриться снова — это потерять бдительность. И пусть ты знаешь: хирургам плевать, ожидаешь ты скальпеля на своей коже или нет, — они все равно вспорют тебе брюхо — эта мнимая защита так или иначе лепит из тебя твою уверенную ипостась.              Лэйн вошла в его кабинет и задержала дыхание — его запах был везде, чего не скажешь о самом Авеле: он опять где-то прохлаждается. Нет, серьезно, Колдуэлл свои духи вместо кондиционера использует? Неужели ему действительно нравится этот тяжелый, теплый, чисто мужской запах? Стивенс нахмурилась и подошла ближе к столу, чувствуя, как из-за поверхностных вздохов ее пульс перестраивается.              Папки — розовые, желтые; пухлые, тонкие — полетели на стол с явным пренебрежением, задевая при этом несколько уже лежащих на поверхности бумаг. Лэйн даже взглядом их не окинула, просто прошла к окну и по привычке провернула пластиковую ручку на девяносто градусов, — так, чтобы зимний Нью-Йорк сдул этот запах быстрее.              Несколько жадных вдохов, и сердце уже не мечется разорвать кожу и выпрыгнуть из груди. Лэйн привычно провела языком по ряду зубов, делая стук пирсинга вторым по громкости звуком в помещении. Первый — ее собственный пульс.              Стивенс хотела уж было потянуться за электронкой, лежащей в сумке, но тут же вспомнила: она оставила вещи на своем рабочем месте. Да и жижа, по правде говоря, давно закончилась: Лэйн любила просто смотреть на испаритель. Смотреть и ностальгировать по временам, когда она могла затянуться: голодно, остервенело, выдыхая мятно-арбузный дым небрежными, но оттого чарующими кольцами. Залить новую жидкость? Не вариант. Она… блять. Это ведь не ее подик. Это подик Каина.              Учитывая то, что их испарители были идентичными: серебристый металлик, тот же вкус и даже схожие потертости от пальцев, — они часто их путали. Впрочем, это не имело значения: они лишь в шутку выцарапали канцелярской кнопкой первые буквы своих имен на своих электронках. Не сказать, что это что-то изменило: они все еще путали их и часто «воровали», когда у одного из них кончалась жижа. Однако в утро того дня, когда они узнали, что на стажировку едет только Лэйн, — Стивенс нечаянно забрала подик Каина с собой. Вот и получается, что она любовалась не только этим несчастным испарителем в своих руках, но еще и этой забавной пометкой: «К» в самом углу, что так и пестрила ностальгией. Тогда, на сборах, он сам протянул ей ее, и это стало своеобразным символом их близости и одновременно «одинаковости». Конечно, на тот момент этой царапины на электронке еще не было, — однако она все еще навевала воспоминания.              Лэйн медленно обернулась к его столу. Огни Нью-Йорка остались за ее спиной, и она, скрестив руки на груди, оперлась на подоконник.              Ее взгляд, такой безликий и пустой, проскользил по помещению. Все здесь выдавало немое присутствие Авеля: пиджак с идеально отглаженными лацканами, покоящийся на спинке его кресла; ключи от его Мерседеса, небрежно брошенные возле пепельницы. И… статуэтка.              Черная обезьяна — буддийский символ — стояла на самом видном месте, словно отражение всей его души. Лэйн не знала, но догадывалась: статуэтка весьма тяжелая, ведь материал похож на обсидиан — вулканическое стекло. Стивенс пригляделась: обезьяна зажимала уши, а значит, она обозначает «не слышу зла». Вообще-то, всего статуэток три: есть еще «не вижу зла» и «не говорю о зле». И… черт. Лэйн бы соврала, если бы сказала, что не видела что-то такое раньше.              Она сощурилась, напрягая взгляд, и оттолкнулась бедрами от подоконника. Несколько неспешных шагов — и она оказывается вплотную с краем стола, как если бы этот кабинет действительно принадлежал ей, и она осматривала свои владения с по-царски задранной головой. Разноцветные папки уже лежали на дереве, как символ ее невысказанной агрессии, — и Стивенс, не обращая на них никакого внимания, со смертоносной грацией взяла статуэтку.              Холодная. И, как этого следовало ожидать, тяжеленькая. Обезьяна закрывала уши так отчаянно, что Лэйн невольно почувствовала укол зависти: ей бы тоже хотелось… не слышать. Блондинка переложила ее из одной руки в другую, словно взвешивая. Не только статуэтку, но еще и решение: разбить ее или нет? Выглядит так, будто она важна для Авеля. Может, заметив осколки на полу, он придушит Стивенс, — но зато она точно будет уверена, что ее поступок его задел.              Нет. Все-таки есть в этой обезьяне что-то до жути знакомое… Лэйн была готова поклясться: ее память ее не обманывает. Как когда ты мельком цепляешься за какое-то слово в книге, перелистывая страницу, а потом судорожно пытаешься найти его, — словно это действительно вопрос жизни и смерти.              Ее зрачки задрожали в попытке ухватиться за нить воспоминаний: сотни буддийских магазинов, китайские иероглифы, статуя Будды… нет, это все не то… это что-то другое… Может, в фильме «Иллюзия обмана»? Нет, там таких статуэток точно не было. Или, может быть, Лэйн просто видела эту же статуэтку у Авеля два года назад? Да нет же! Тогда она крутила в руках его кубик-рубик. Это все просто бессмыслица какая-то…              Ее пальцы побелели от силы, с которой она сжимала фигурку: еще немного, — и эта обезьяна треснет. Лэйн кусала себя за щеки, меж ее бровей появилась несвойственная ей складка, а пирсинг языка уже обводил зубы один за другим. Ну же, Стивенс. Вспомни. Вспомни. Вспомни.              Характерный звук трения обсидиана о немного шероховатую поверхность стеллажа раздался в комнате.              — Красивая обезьяна. Почему на видное место не поставишь? — Лэйн с интересом достала статуэтку, прежде лежащую где-то за книгами.              Каин с интересом перевел на нее взгляд, лежа на кровати. Он лениво потянулся, привлекая этим ее внимание, а затем похлопал по месту рядом с собой. Лэйн тут же, не выпуская обезьяну из рук, подошла к нему и умостилась рядом с ним. Губы Алькастера дрогнули в улыбке, — не злой, а скорее, горькой — и он произнес:              — Знаешь, что она значит?              Лэйн мотнула головой.              — «Не говорю о зле». Вообще-то, всего статуэток три: есть еще «не вижу зла» и «не слышу зла». Их можно купить в любом буддийском магазинчике, но конкретно эти отец привез из Индии. Для меня она почти ничего не значит, но выкидывать жаль. Старик старался же, — он хрипло посмеялся, однако Лэйн уловила горечь в этой попытке скрыть свои чувства. — Но если она случайно упадет и разобьется, я не против.              Они редко говорили о родителях друг с другом. Лэйн навострила уши и по наитию спросила:              — А у кого тогда третья?              Каин, поглаживая ее волосы, выгнул бровь:              — М?              — Ну, ты сказал, что их всего три. Если отец дал тебе одну, а себе припас вторую, то есть еще и третья. У кого она?              Каин ответил бегло и коротко, ничего не объясняя:              — У брата.              — А где он? — спросила из любопытства.              Каин не ответил. Вместо этого лишь с дьявольской ухмылкой перехватил обезьяну из ее рук и поместил ее на прикроватную тумбу. Лэйн и опомниться не успела, как руками он залез под свою же футболку на ней: сначала обжег бедра, потом живот.              Больше они на эту тему не разговаривали, и вскоре фигурка вернулась на свое привычное пыльное место, как если бы она и вправду ничего не значила.              Нет. Нет… Нет!              Нет-нет-нет. Это все бред какой-то. Таких статуэток — тысячи, если не миллионы. Каин и Авель не могут быть связаны между собой, это точно не вариант. Да, они схожи по внешности, но ведь это можно оправдать тем, что у Лэйн просто есть типаж. Да и фамилии у них, блять, разные! Они не могут знать друг друга, это просто, нахуй, бред!              Лэйн лихорадочно сглотнула и с громким стуком поставила статуэтку на свое место. Попыталась повернуть ее ровно под тем же углом, под которым обезьяна стояла прежде, — однако ее дрожащие пальцы так и норовили положить фигурку вверх ногами.              Успокойся. Они не знают друг друга. Они просто не могут… не могут знать!              — А я наслышан про тебя. Алькастер, вроде? Хотя еще недавно ты был Кол…              Нет. Замолчи! Это совпадение. Идиотское совпадение, не более. Мало ли, что Грег вообще имел в виду тогда? «Колючий, как шиповник». «Колкий, как заноза».              А затем ее взгляд упал на одну единственную фамилию на бумаге, которую едва прикрывала брошенная накануне розовая папка.              Алькастер.              Лэйн поднесла свои вмиг онемевшие, трясущиеся руки к краям бумаг. Она не чувствовала пластик папок; не могла понять: холодно ей или жарко; даже не заметила испарину, проступившую на лбу. Пальцы не слушались: она все никак не могла ухватиться за край того самого листка, на котором мелькнула фамилия Каина. Ее дыхание, судорожное и, возможно, даже болезненное, стало единственным признаком ее сознания — на самом же деле она была где угодно, но не здесь.              Она была с Каином на Хэллоуине, когда он спрашивал позволения стать ее парнем. Она была с Анхеей и Анной, когда они впервые пошли на тусовку втроем. Она была с Яном, когда он заказал ей (а точнее, она себе) жирную пасту, из-за которой она впоследствии еще сутки не могла смотреть на еду. Она была на баскетбольной тренировке с Кирой, когда они впервые объединились в одну сплоченную команду и победили вместе. Она была там, где хорошо. Но не здесь.              И лучше бы ей было там оставаться. В том Царствии, где единственная твоя проблема — «Кира бесит». Потому что реальность, безобразная своей трагичностью, всегда настигала, — и различие между сном и явью заключалось в том, что в фантазиях ты хотя бы можешь победить, — и это не оптимизм, а рациональная надежда на лучшее. Однако в жизни монстры не ждут, пока ты сообразишь и все же пырнешь их каким-нибудь священным копьем: они просто… убивают тебя.              «Дело о смене имени».       «Каин Колдуэлл…       Каин Алькастер».       «Заявление о том, что лицо обязуется использовать только новую фамилию…»       «Свидетель:...»              — Что-то нашла, Лэйни?       

***

             — Что-то нашла, Лэйни?              Дрожащие зрачки Стивенс медленно поднялись с копии документа на Авеля, стоящего в дверном проеме. Она искренне хотела собрать волю в кулак и прозвучать не так жалко, однако ее подрагивающий подбородок звучал громче любых слов.              Колдуэлл сделал шаг вперед, пронзая Лэйн своим заинтересованным взглядом. Он знал, что она увидит эти документы. Знал, что она распахнет окно и подышит воздухом еще несколько минут, прежде чем заметит на столе фамилию своего любимого. На обезьяну, правда, надежд не возлагал, однако она все равно сработала.              Его дорогостоящие брюки создавали едва слышный шорох при ходьбе, и даже несмотря на свистящий в ушах ветер, Лэйн могла поклясться: все в ее вселенной сейчас сосредоточилось на этом проклятом звуке. Его обувь соприкасалась с полом, и причем так нарочито небрежно, что Стивенс на мгновение увидела в этой походке Каина.              Блондинка попятилась назад. Шок сменился самым настоящим страхом: животным, инстинктивным. Авель… он просто больной человек. Однако и это отступление было для нее не выигрышным: сзади окно, распахнутое настежь по собственной дурости. Он сбросит ее и бровью при этом не поведет — может, только проверит, чтобы точно долетела. И осознала Стивенс это только тогда, когда ее бедра впечатались в подоконник. Она тут же судорожно обернулась назад: огни города мелькали и вдалеке, и рядом, словно напоминание о том, что в этом месте хоть кто-то живет спокойной жизнью; машины, проезжающие мимо на явно превышенной скорости, сигналили, — и в каждом звуке Лэйн видела ускользающее спасение. Может, какой-то из этих зевак все же увидел в окне дрожащий женский силуэт и решил помочь?              А когда она повернула голову обратно, то и вовсе чуть не потеряла сознание: Авель не просто обошел стол, он стоял к ней почти вплотную. И эта его довольная, практически блаженная ухмылка резала без ножа: Лэйн чувствовала всем нутром, что власть сейчас в его руках. А в ее руках… лишь копия документа о смене фамилии, наверное. Сдавленный голос вклинился в это плотное, почти осязаемое напряжение:              — Ты… ты его брат… — прозвучала настолько тихо, что пришлось повторить громче и более твердо: — Ты его брат!              Авель пожал плечами и посмотрел куда-то в диагональ, словно прицеливаясь. Лэйн тут же перевела взгляд на это место и увидела камеру, но… но красный огонек не горел. Этот ублюдок ее выключил.              — Долго доходило, видимо. — Вернулся глазами к ней.              Капля холодного пота скатилась по ее виску, падая на ткань блузки с глухим ударом. Все нутро Лэйн заледенело: от прежде горящих гипертрофированных икр до языка, — будто ей снова брызнули обезболивающим спреем с лидокаином.              — Мразь… — произнесла на автомате. — Ты знал все с самого начала!              Авель покачнулся на пятках, как если бы ему не доставляло удовольствие выжимать все ее эмоции до единой.              — Есть моментик. — Наклонил голову вбок. — И знаешь, что в этом самое прекрасное?              Он наклонился к ней, и теперь его ментолово-табачное дыхание обжигало не меньше аромата его парфюма. Авель по собственнически намотал одну из ее выбившихся прядей на палец и оттянул — не сильно, но чтобы она поняла: главный тут он. И ее жалкие оскорбления, нанесенные в попытке вернуть себе власть, ничего не значат.              — Ты узнала только после того, как я дал тебе на это добро.              Глаза Лэйн округлились, а затем превратились в два испепеляющих светила: из утреннего тумана ее радужки стали грозовым небом, прекрасным своей гибельностью.              Блондинка, невзирая на сжатый документ в руках, все же скинула его руки с себя и одним рывком оказалась у стола. Будто такое расстояние в действительности было безопасным. Лэйн отбросила лист с какой-то недопустимой осторожностью, как если бы он не являлся лишь жалкой копией, — одной из сотни, которых сделал Авель.              — Зачем?! — сорвалась на гортанный крик. — Зачем тебе это?! Это ведь ты распоряжался стажировкой, так?! Ты специально это сделал!              Она хлопнула по дереву так, что обезьяна на столе покачнулась. Стивенс не видела, но Авель на мгновение задержал дыхание, напрягаясь всем телом. Однако, к счастью (или к сожалению?) статуэтка отделалась легким испугом.              Его взгляд снова упал на дрожащие плечи Лэйн, и он сделал два ленивых шага в ее сторону. Руки опустились на напряженные трапеции, и Авель, не теряя возможности вывести ее из себя, начал разминать их. Стивенс вздрогнула и распахнула глаза, сжимая листы на его столе с нечеловеческим остервенением. Его грязный шепот опалил ушную раковину:              — Тише, Лэйни. Я дал тебе возможность на престижное будущее. Я дал тебе то, что ты так отчаянно просила два года назад. Подумаешь, потаскалась с моим братцем, — усмехнулся. — Сука всегда возвращается к своему хозяину.              Ну уж нет, блять.              Прежде, чем Лэйн осознала бы свои действия, она схватила перьевую ручку со стола. Щелчок — тяжелый колпачок летит вниз, как предзнаменование чего-то страшного. Стивенс развернулась всем телом и, демонстрируя Авелю самую яростную гримасу, на которую вообще было способно ее лицо, воткнула острие ему прямо в плечо.              Секунда. Две. Три.              Ты знала, что он сильнее тебя в несколько раз. Ты знала, что мир не остановится после того, как ты все же причинишь ему боль. Ты знала, что он — ебаный психопат, который и места живого на тебе не оставит.              Но ты продолжала смотреть на то, как синяя краска распространяется по порванной ткани его рубашки. Твои зрачки расширились, когда из его руки брызнула кровь: густая, яркая, как символ того, что это не твоя больная фантазия. Ты дрожала, но не от страха — от безоговорочного торжества. И если бы ты не боялась того, что он заразный, ты бы обязательно попробовала его кровь, смешанную с горечью чернил, на вкус. А пока ты просто втянула побольше воздуха и представила, что это завершение твоей истории, — пусть финал и открытый, но зато последнее «слово» было за тобой.              Авель с нечеловеческой плавностью перевел глаза сначала на иссиня-пурпурное месиво, вытекающее из его левого плеча рваными пульсациями. Потом также плавно, скольжение за скольжением, вернул взгляд на Лэйн: она не просто тряслась — она, блять, билась в конвульсиях от триумфа своей мнимой победы. На ее лице застыл самый настоящий ученый интерес, словно она только что изобрела какую-то новую генную мутацию. Губы ее растянулись в улыбке, а в глазах, практически полностью заполненных зрачками, плескалась стихийная радость.              Надо было воткнуть ей эту ручку прямо, нахуй, в глотку.              Но на мгновение Авель увидел в ее глазах собственное отражение. Ту самую желчь, которой он и сам плескал, а теперь воссоздал в ней. Он бы соврал, если бы сказал, что это его не завело, — однако урок этой суке все же преподать надо.              Авель с каменным лицом выткнул ручку из своего плеча, и кровь полилась с новой силой. Лэйн, кажется, только после этого осознала, что ничего еще не закончено: ее лицо вмиг помрачнело, а затем на нем проступил всепоглощающий ужас. Колдуэлл с пренебрежением отбросил ручку на стол, из-за чего на нескольких бумагах остались следы темной жидкости. А затем он, старательно наблюдая за тем, как ее зрачки сужаются до двух маленьких точек, поднес свою руку к ее лицу. Не чтобы ударить, — пока что.              Его кровавые пальцы коснулись ее щеки — там, где виднелась родинка. Подушечка указательного оставила сначала один отпечаток, — медленно, провоцирующе — а затем второй, зеркальный ему. Под ее глазом виднелось мерзкое сердце глубокого грязного оттенка, но Лэйн не могла пошевелиться. Ведь стоит ей дернуться, — и он… наверное, возьмет что-то острее. Она не знала.              Стивенс уже успела выдохнуть с мыслью: «Неужели этой семейке нравится, когда их бьют женщины?», но не тут-то было.              Пощечина. Такая звонкая и хлесткая, что даже несмотря на нестерпимое жжение в левой щеке, становилось понятно: Колдуэлл сосредоточил на ней всю свою силу.              — А теперь поговорим на равных, маленькая дрянь.              Лэйн вскрикнула и еле как удержалась на ногах: оступилась несколько раз, чуть не подвернула лодыжку, но с горем пополам сохранила равновесие. Ее голова оставалась повернутой еще несколько секунд, прежде чем слезы — ненавистные, совершенно неуместные и очень долго сдерживаемые — брызнули из глаз. По большей части это физическая реакция, чем психологическая: Стивенс ощущала, как ее соль смешивается с новоприобретенной ссадиной и вместе с тем кровью Авеля, и это казалось самым мерзким чувством за ее жизнь. Она схватилась за скулу, пытаясь угомонить это адское пощипывание, однако не то, что бы ей это помогло: даже несмотря на контрастный холод собственных конечностей, — приливающий к щеке жар было не усмирить.              Авель не дал ей время на передышку. Правой рукой, что еще не предала его, он схватил Лэйн за волосы. На ее прядях тут же появились пятна крови, которые впоследствии высохнут коричневой коркой, однако сейчас это было последнее, о чем она переживала.              Ее голова встретилась со стеной, неумолимо и безжалостно. И не просто со стеной — с острыми ушками подоконника. Висок тут же прострелила боль, и Стивенс рефлекторно зажмурилась в два раза сильнее, дабы из-за своих попыток вырваться не получить еще больше. Но все было тщетно: с каждым новым ударом Лэйн все больше чувствовала, что ее черепная коробка вот-вот расколется на две равные части.              Удар.              Лэйн прикусила губу до лопающегося звука: ее собственная кровь залила зубы и потекла по подбородку.              Удар.              Она почувствовала, как два клочка ее волос выдергиваются под силой его пальцев. Мозг внутри неприятно бился о череп. Да и что вообще, блять, приятного в избиениях?              Удар.              В ее глаза попала капля густой горячей жидкости, и слезы хлынули с новой силой. Это не было рыданиями, — лишь физиологическая попытка очистить глаз от инородного содержимого.              Удар.              Лэйн попыталась открыть глаза, но правый полыхнула такая острая резь, что она смогла распахнуть только левый. Из ее век вытекала кровь, смешанная с потом и слезами одновременно, и это чудовищное зрелище просто не позволяло Авелю завершить начатое.              Удар.              — Какая же ты… — хрипение раздалось из ее уст. — Мразь…              Авель усмехнулся, теперь еще более маниакально и безумно. Их крови смешались у него на запястье и потекли вниз, окрашивая его идеальную рубашку в насыщенный скарлетовый цвет.              Удар.              Седьмой стал завершением ее пытки, — пока что — и Авель оттолкнул ее в другой край кабинета. Потребовалось вырвать немного волос, чтобы она смогла отлететь от него: кровь успела немного подсохнуть и приклеить его ладонь к ее платиновым (хотя теперь не таким уж и платиновым) прядям.              Лэйн едва ли не впечаталась носом прямо в пол, однако вовремя успела ухватиться за закругленный край подоконника.              Она видела, как алые ручья стекают с ее головы и заливают его идеально вымытые полы, позволяя ей видеть свое собственное отражение в этих лужицах. Лэйн проглотила соленый вкус и попыталась оправиться, невзирая на неприятное покалывание в области декольте: ее кровь уже успела попасть в солнечное сплетение. Но Авелю было мало просто нанести ей сотрясение мозга, — он пошел на большее.              Лэйн почувствовала, как его горячие пальцы хватают ее за шкирку. После таких глубоких ранений любое неосторожное движение было болезненным, — что уж говорить о швырянии ее бездыханного тела из стороны в сторону.              Несколько шагов, — и он оттащил ее, словно тряпичную куклу. Бросил на кожаный диван, и Лэйн тут же взвыла от боли: затылком она снова ударилась о стену.              — Значит так, — рукой схватил Стивенс за горло, заставляя посмотреть на себя. — Слушай меня внимательно, Лэйни. Слушай и запоминай, потому что в следующий раз я просто убью тебя за такую выходку.              Голос Колдуэлла был до дрожи громким, пусть он и не кричал: ее чувствительность заметно возросла, и теперь каждый звук звонче десяти децибелов казался оглушительным. Лэйн закивала головой, ощущая холодный уличный ветер, обдувающий ее разгоряченную кожу.              — Правило первое. — Губы дрогнули в подобии улыбки, но он тут же посерьезнел и сомкнул свои пальцы на ее шее чуть сильнее. — Ты никогда, нахуй, не бьешь меня. Можешь кричать, можешь бить посуду, можешь вены себе резать.              Лэйн зажмурилась. Хотела бы она сказать ему что-то вроде: «А что, боишься?», но не в том она положении сейчас, чтобы шутить.              Авель тут же встряхнул ее, заставляя посмотреть на себя даже несмотря на режущую боль в глазах: в правом — от крови, в левом — от слез.              — Но ты никогда, блять, не поднимаешь на меня руку. Если ты соблюдаешь это правило, то, считай, я и пальцем тебя не трону. Ты ведь не хочешь, чтобы я раскроил тебе череп, маленькая потаскуха?              На этот вопрос Лэйн закивала чуть слабее, ибо адреналин потихоньку покидал ее тело, и оставаться в сознании казалось чем-то непостижимым. Ее лицо покраснело, сливаясь с губами, а жилки на шее запульсировали с особенно ярой частотой. Мерное дыхание сейчас стало непозволительной роскошью.              — Правило второе. — Он опалил ее мочку уха своим до ужаса ровным выдохом, как если бы в его руку только что не воткнули «холодное оружие». — Отныне я твой любящий и заботливый парень, к которому ты ушла от его братца-тирана. Ты выкладываешь со мной фото, живешь со мной в одной квартире, создаешь иллюзию счастья. И по приезде в Лондон продолжаешь спектакль, как ни в чем не бывало. Хотя тебе, наверное, и играть не надо. Спорим, ты мокрая сейчас?              От несуразности его слов Лэйн хотелось зарыться пальцами в волосах и собственноручно удариться головой об асфальт, однако единственное, что она могла сейчас сделать, было хрипение:              — Зачем мне это?              Авель улыбнулся. Не ухмыльнулся, а именно улыбнулся — той самой школьной улыбкой, от которой Лэйн в свое время растаяла. Он надавил большим пальцем на ее гортань, выбивая стон — не пошлый, а молящий о спасении — и произнес, растягивая гласные.              — Затем, Лэйни, что у меня всегда есть козыри в рукаве. То видео, где ты танцевала на барной стойке, м-м-м… как ты думаешь, Каину понравится смотреть на свою полуголую девушку? — состроил невинное лицо, а затем чеширский кот снова полез наружу. — Хотя стой, нет. Уже мою.              Лэйн распахнула глаза до чувства, что ее веки вот-вот порвутся от натяжения. Она попыталась вернуть себе контроль и выкрикнула:              — Он тебя убьет! — зашевелила ногами.              Авель стиснул свои пальцы еще сильнее, вжимая девушку в спинку дивана.              — Может быть, — протянул с нескрываемым удовольствием. — Но что по поводу университета? Друзей? Родителей?              Колдуэлл едва отодвинулся, как будто действительно только что осекся.              — Подожди-ка. Твоим родителям на тебя наплевать. Они просто окончательно отрекутся от тебя, как от ненужного груза на плечах. А потом тебя вышвырнут из университета за неподобающее поведение. Твои друзья будут делать вид, что им жаль тебя, но пройдут недели, а затем и месяцы. Постепенно сообщения от многословных и красочных перельются в формальные поздравления с праздниками. Твою комнату в общежитии займет кто-то другой. И с моим ненаглядным братцем, конечно же, тоже будет какая-нибудь другая влюбленная дура, которой он промыл мозги.              В глазах начало темнеть. Медленно, с треском старого телевизора, но разноцветные точки замелькали перед глазами.              — Нет… Каин не такой, ты…              — Что я? — ослабил тиски своих пальцев и наклонил голову вбок. — Лэйни, мы с ним — одна кровь. Мы останемся братьями навечно. Сначала я поимел тебя, потом он, делов-то? Но не переживай, тебе не обязательно спать со мной. Я ведь не насильник-психопат, да?              Его смех, хриплый и гортанный, разразился по помещению, как гром знойным июньским вечером. У Лэйн не было сил даже на то, чтобы попытаться выбраться из его удушающего захвата, — что уж говорить о каком-либо членораздельном ответе.              — Я вижу, ты согласна. Завтра возьмешь больничный на неделю и перевезешь свои шмотки ко мне.              Авель, наконец, выпрямился. Его обжигающее прикосновение все еще саднило в области шеи, и Лэйн немного закашлялась, когда вдохнула свежего морозного воздуха.              Колдуэлл упер руки по бокам, напрочь забывая об открытом ранении в левом плече. Он лишь окинул свою одежду брезгливым взглядом и произнес таким ровным тоном, что по спине Лэйн пробежали мурашки:              — М-да, накуролесила ты мне тут. — Похлопал ее по щеке правой рукой. — Ключи от машины возьми, со мной сегодня поедешь.              А затем он взял и ушел. Так просто и… блять. Он ушел так, словно у них только что произошел секс без обязательств, а не смертоносная драка. Лэйн чувствовала, как кровь на щеке засыхает и покрывается коркой, несмотря на обильное слезотечение накануне. Она встала с дивана и на шатких ногах подошла к столу. Взгляд мгновенно опустился вниз.              «Каин Колдуэлл», «Каин Алькастер», «Каин», «Каин», «Каин»… Документ так и пестрил этим именем. И Лэйн, натыкаясь на него при чтении, каждый раз тихо шептала:              «Прости.»              Он не простил. По крайней мере, не сейчас.       

***

      

Любить тебя стало ошибкой

И я совру, если скажу: "жалею"

Ведь помню я твою улыбку

И расскажу я, как умею

Ты выбрала его. Его, а не меня

И ты сломала обещание

Неужто не было достаточно огня?

Или бесила болтовня?

Иль нежности? О чем тебе кричит сознание?Наверное, мое признание

Было излишне приторным, слащавым

Но как же первый поцелуй? Кровавый,

В нем столько страсти было, знаешь

Я подставлялся под удары

И вовсе уж не ждал пощады

Ведь знал, что ты со мной — и этого довольно

Однако сердце твое сердобольно,

Даже сейчас ты — пульс мой

      

Впрочем, винить тебя не стану:

Очень

Хочу забыть тебя, достичь нирваны

Одна проблема: могу только с тобой

Я ненавижу тебя так сильно, что люблю

Во снах одной тобой страдаю

И участь эту принимаю:

"Peccatum meum es" тебе шепчу

Пока мурлычешь ты, не понимая

Лэйн. Зову тебя я, просыпаясь

Но нет тебя: исчезла, мне не доставаясь

Пусть будет так. Я сделал, все что мог

И пусть как никогда убог —

Стой, нет. Я жалок. Просто, нахуй, жалок —

Я в чувствах своих рассыпаясь

В пучину эту окунаясь

Клацаю крышками пустых зажигалок,

Выписываю я наш пролог

Или эпилог? Я не знаю

Начало наше вспоминаю

Мерещится мне голос твой

Твое черное платье мерцало ярче, чем звезды

Жаль, что осознал слишком поздно

Когда ты с ним, а не со мной

С этим уродом, нахуй, лживым

Пишу тебе я в край бухой

Пока зовешь его любимым.

Я просыпаюсь с осознаньем

Что ты ответила изгнаньем

Навечно я теперь пустой

Навечно я теперь на грани

Меж небом и огнями в спальне

Ведомый тем воспоминаньем

Тем поцелуем первозданным

Ты — несвежий воздух мой

Я — твой несбывшийся герой

Ложь ли это? или правда?

Просто будь со мной. Лишь взглядом

Ты в одно целое слейся со мной

***

      Басы музыки заполняли нутро, рассыпаясь в ребрах на искрящиеся молнии. Песни сменялись одна за другой, не давая зависнуть в голове дольше пяти секунд, и толпа взвывала каждый раз, когда Пилеон снова мешал взрывные ремиксы.              Все было даже обычнее обычного: Лестер уламывал Торна включить что-нибудь из своего арсенала, кто-то уже блевал на улице сомнительными коктейлями, а Каин стоял у двери туалета, опираясь на стену со сложенными на груди руками — он отдал товар и теперь просто лениво скользил взглядом по толпе, выискивая новую жертву.              В самом центре танцпола виднелась компания из нескольких девушек. Одна из них уже успела окинуть Каина нарочито пренебрежительным взглядом — было видно, как она задержалась на его торсе, а затем сделала вид, что парень выглядит нелепо — и сейчас танцевала со своими подружками, изредка открывая глаза и проверяя, смотрит ли тот. По университету быстро расползлись слухи: «Алькастеру нравятся нетакуси», и теперь каждая из этих кокеток пыталась произвести похожее впечатление.              Потешно. Нельзя отрицать, что эта брюнетка красивая, да и, наверное, с глубоким внутренним миром. У Каина не было привычек делить девушек на «шлюх» и «любовь всей жизни»; просто сам факт того, что она намеренно пытается привлечь его внимание, да еще и неумело это скрывает — просто анекдот. Его взгляд мазнул по ее бедрам и упал ниже: чересчур короткое черное платье и… каблуки. Высокие.              Он отвел глаза также быстро, как если бы его ударило током. Забавно, что он видел Стивенс даже в таких мелочах — одна лишь мысль: «Она бы обула кроссовки» резала похлеще бутылочного осколка. Да, эта девушка красивая. Да, привлекательная. Но она — не Лэйн, и это, пожалуй, априори делает ее… безвкусной.              — Чего раскис, Казанова? — Ян вонзил локоть ему в бок, и Каин тут же закатил глаза. — Хочешь такое же платье?              Хилл кивнул на девушку из толпы, чьи ягодицы практически наполовину «выныривали» из-под подола юбки.              — Ага. Мой для тебя подарок.              — Ого, ты так любезен, — Ян повторил его позу. — Но, вообще-то, я не планировал менять стиль.              — А почему нет? — поддел друга плечом. — Говорят, топики на парнях выглядят секси. Заведешь себе богатого папочку.              Ян, словно оскорбленный словами Каина, театрально схватился за сердце и наигранно выкрикнул:              — Как пошло!              Каин лениво обвел брюнета глазами, а затем произнес, едва выгибая бровь:              — Кончай уже. Тебе не идет образ раздолбая.              Хилл хмыкнул, поворачиваясь обратно к толпе. Ну и не надо.              — Кстати, о подарках… — протянул почти незаинтересованно.              — Только попробуй. — Перебил друга на полуслове. — Я же сказал, что мне не нужно ничего дарить.              День рождения Алькастера наступает уже через две недели: он умудрился родиться в День святого Валентина. Его часто подначивали этим, сводя все к его «ангельскому» обличию, однако Каину смешно не было никогда: этот блядский всеобщий праздник всегда забирал внимание у его личного праздника. Парень с самого детства понимал, что четырнадцатое февраля ему не принадлежит: все эти пестрые открытки ядерно-розового цвета; красные сердца, пронзенные стрелами; ненавистные плюшевые медведи с табличкой: «Люблю тебя». В магазинах было не сыскать ни одного деньрожденческого шарика, ни одного колпака для именинника. Да даже торты, блять, именно в этот день производили исключительно с этой надписью: «Спасибо, что ты есть, любимый».              А затем Каин стал подростком, и все стало только хуже: у друзей появлялись девушки, и единственное, что он получал — какие-то сухие поздравления за десять минут до наступления пятнадцатого числа. Поэтому со временем Алькастер просто обесценил день рождения для себя — лишь пометка в паспорте. Однако когда он впоследствии познакомился с Яном и Пилеоном, — у которых не было привычки заводить постоянные отношения — он мало-помалу вынес этот день из списка «черных». Но не в этом году.              — Ну ничего-о-о себе! — Ян шутливо всплеснул руками в попытке разрядить обстановку. — Какие мы грозные нынче стали. А как в прошлом году стриптизерш у Пилеона заказывать, так это мы первые.              Каин, наконец, вымученно выдохнул и повернулся к другу полубоком. Он достал электронку из заднего кармана джинсов и ткнул дрип-типом в воздух, как волшебной палочкой из «Гарри Поттера», вскидывая брови:              — Во-первых, он стриптизерш мне чуть ли не на Международный день числа Пи заказывает. — Затянулся и, выпуская дым изо рта, продолжил: — Во-вторых, у меня просто нет желания отмечать.              «Без нее».              — Мало ли, какие у тебя там желания, — снова ткнул в Каина локтем. — Не выпендривайся, великий мученик. Будет тебе подарок.              Алькастер лишь снова тяжело вздохнул, уже не пытаясь даже спорить с другом — какой смысл? Но это весьма любезно со стороны Яна — не напоминать лишний раз о причине, по которой Каин всеми силами пытается улизнуть от празднования собственного дня рождения.              Он помнил, при каких обстоятельствах узнал о… новом возлюбленном Лэйн.              Дело было на вечеринке пару недель назад, и ту ночь запомнила не одна выпитая бутылка. Каин, как это ему свойственно, просматривал профиль Лэйн, — он делал так по нескольку раз на дню — как вдруг увидел одну странную деталь: новый пост. В тот момент Алькастер сидел на диванчике в чисто мужской американской четверке, так что от удивления он моментально выпрямился и подался вперед, намереваясь досконально изучить серию снимков.              Секунда. Его айфон, вообще-то, не имел привычки тормозить, однако именно в эту секунду Каину вдруг показалось, что загрузка идет слишком долго. Он с укором посмотрел на потолок подвала, а затем вернулся взглядом к экрану, на котором уже светилось утреннее селфи Лэйн.              Красивая. Как никогда, блять, красивая: нью-йоркский воздух словно освежил ее.              Вот это у тебя самовнушение, Алькастер. Это «свежее фото» было сделано в твоей же комнате, пока ты спал, — из-за обрезанного фона этого было не видно.              Следующий кадр: селфи, где Лэйн прикрывает лицо собственным бейджем. Какая серьезная мадама, однако. Каин подавил улыбку: все-таки, ей очень идет строгий стиль.              Свайпнул влево. И… блять. Его едва приподнятые уголки губ тут же опустились в безмолвном шоке. Он не был готов увидеть на третьем фото лицо собственного брата. К чему угодно, сука, был готов, но не к этому. Каин в этот момент не почувствовал ничего, кроме оцепенения: лишь приблизил фото, удостовериваясь. И нет, ему не кажется. Это Авель.              Минималистичный дизайн туалета сзади и деловая одежда говорили громче любой отмеченной геолокации —это офис. На фото Лэйн, прикрывая свое лицо — как и на прошлой фотографии — телефоном, расслабленно позирует в зеркале, пока Авель, стоящий рядом с ней, моет руки с улыбкой на лице — расслабленной и излишне лучезарной.              Бред. Это ведь можно списать на совпадение, так? Авель тоже уехал в Штаты два года назад. Правда, Каин не знал, куда именно, — ему было откровенно плевать на жизнь брата — но все же. Может, встретились каким-то образом. Может, Лэйн просто нечаянно спутала Авеля с Каином, а потом выяснилось, что они братья. Да любое, нахуй, объяснение казалось разумнее этого! Даже притянутая за уши выдумка звучит лучше, чем неизбежная реальность. Реальность, с которой Алькастеру пришлось столкнуться после следующей фотографии.              Тот же офисный туалет. То же освещение. Тот же телефон.              Слияние их губ прикрывает лишь чехол Стивенс в отражении зеркала.              Его зрачки сузились, хотя в подвале было темно. Каин видел, как собственные руки пробила мелкая дрожь, совсем бесконтрольная и уязвимая. Оглушение пронзило его слух сначала ударной волной с высоким звоном, а затем — заложенностью в ухе, словно он нырнул в бассейн.              Взгляд споткнулся об описание под постом.              «с любимым куратором 👀»              Идиотский смайлик. Идиотская подпись. Все, нахуй, идиотское.              Каин не мог сделать вдох глубже короткого трепета в груди: воздух вмиг стал свинцовым, полным токсинов и шлаков. Его сердце — будь оно неладно — разогналось до скорости несущейся по полю лошади. Непонятно только: из-за поверхностного дыхания или из-за попытки выбросить адреналин?              Алькастер перевел взгляд вверх, опуская руки себе на колени. Бесполезно: лишь размытые пятна темно-синего цвета; лишь неконтролируемый стук в ушах — собственный пульс; лишь щипание в носу, не предзнаменовывающее ничего хорошего.              Ватные ноги — благо, хоть какие-то его конечности слушаются — на автомате выпрямились и поплелись к бару. Кажется, Ян тогда с удивлением вскинул бровь, но Каин этого не видел. Просто… шел. Шаг. За. Шагом.              Каин не знал, как долго Лэйн пыталась отмыть губы после этого.              И, если ему не лгут фото с тусовки, — он даже успел с кем-то подраться. Вот эту деталь Алькастер уже не помнил: помнил только, как на утро Пилеон с безумным азартом потирал ладони и пытался выведать, что же нашло на его ненаглядного товарища. А потом на кухню вошел Ян, всматриваясь в новый пост Лэйн с тем же непониманием, что и Каин ночью. Хилл, как и Торн, знал Авеля лично: имел честь познакомиться с ним на первом курсе. Именно Ян, впрочем, и стал свидетелем изменения фамилии Каина. Так что, зная бэкграунд этой семейки, было несложно догадаться о размере разрастающейся дыры в груди Алькастера.              Каин так и не позвонил ей. Да какой, блять, не позвонил — он даже написать ей был не в силах. Каждый раз, когда Алькастер представлял голос брата на фоне, а следом ее смех: «Ты сам предложил паузу, а теперь одумался?» — он отрезал свое саморазрушение одним коротким щелчком блокировки экрана. Но черновиков сообщений, конечно, было много. Больше, чем он смог бы пересчитать на пальцах.              darkang3l       я хз это шутка такая иои как.не знаю знаешь ли ты, но тот чел с фото — что-то типа моего брата. лэйн, поговори со мной? я ничего не понимаю              darkang3l       я скучаю.я очень блять скучаю и я не понимаю, что происходит.ты уехала на стажировку почти месяц назад, и с тех пор я каждый день думаю о том что я оплошал, что я причинил тебе боль ,но у меня нет возможности ничего испраивть. а потом я вижу новый пост с моим родным братом я не знаю знала ли ты но это очень долгая история, и типа, я прада хочу понять, ты его любишь или просто хочешь меня позлить?              darkang3l       что ты в нем нашла?он предаст тебя также, как предал меня. не верь ему, он пользуется тобой как и всеми остальными              darkang3l       [видео]       смотри какая ты тут сосиска              darkang3l       мне пиздец как больно.не знаю              И еще десятки других, несохраненных и таких живых. Его пальцы дрожали каждый ебучий раз, и каждый ебучий раз он жал на кнопку «удалить» еще несколько минут: даже после того, как сообщения были стерты до основания. Слабый поступок сильного человека или сильный поступок слабого человека? Каин знал: услышит ее голос — и точно сорвется. Сделает шаг вперед — и она отступит на десять. Обнажит перед ней свою уязвимость — и она воспользуется ей: сначала обнимет Каина и погладит по его напряженной спине, позволяя ему расслабиться в этой ласке, — а потом вонзит кинжал прямо в место, где еще секунду назад согревали ее мягкие ладони.              И каждый раз, когда Алькастер распинался в своих пустословиях, — по крайней мере, именно так он их называл — Лэйн ловила эти моменты. Она видела «печатает» в их чате, видела резкие выходы из сети. Стивенс потирала шею, вспоминая удушающий захват Авеля, и это ощущение напоминало рой клубящихся змей. Предательница. Ебаная предательница.              Боль? Нет, что-то намного глубже — скорее, осознание собственной беспомощности. Безысходность, когда один из вариантов — сгореть заживо, чувствуя запах собственной сгоревшей плоти; а другой — утонуть в бездонном болоте, пока топь наполняет твои легкие мелкими паразитами. Что чувствовать лучше: как шок сменяется ощущением стягивающейся кожи, или как ряска заплывает в каждое твое неприкрытое отверстие? Иронично, но в первом случае уничтожается все, кроме фрагментов костей; в то время как во втором из-за естественной консервации с телом-то все будет в порядке, а вот кости пострадают. Впрочем, какая разница? Все равно умрешь.              Каин снова затянулся, по привычке потирая большим пальцем царапину «Л» на электронке. Каждая затяжка отдавала неприятной горечью, но не из-за того, что он выкурил всю жижу: мятно-арбузный вкус напоминал о Лэйн слишком сильно. По крайней мере, сильнее, чем хотелось бы.              — Спрошу еще раз. Откуда у тебя мой любимый вкус? — покосилась на него, не поворачивая головы.       — Сосиска, ты точно заебешь когда-нибудь, — откинулся на быльце скамейки, — почему ты думаешь, что ты одна любишь мяту с арбузом?              Затянулся. Его ноготь споткнулся о царапину, и он провел по ней еще раз, следуя по тонкой кривой линии. Их первый контакт без лишних глаз, — ну, почти — и Каин вспоминал его с некой меланхолией.              Она выдохнула дым и прошептала, словно завороженная:       — Как красиво.       Каин перевел свой взгляд на нее. На ее искорки в глазах, едва приоткрытые губы и немного запутанные волосы.       — Да. Очень.              Каин выпустил пар изо рта, следя за тем, как клубни сначала пытаются слиться с атмосферой вечеринки, а затем, словно отвергнутые, плывут обратно — слишком тоскливые для тупого празднования очередной пятницы.              Да. Точно. Тупое празднование. Лучше слова и не подобрать. Это только кажется, что студенты — взрослые со сформированной лобной долей: на деле большинство из них — подростки, которые наконец выбрались из-под маминой юбки и теперь просто не могут слезть с ощущения запретности. Ничего никогда не меняется: та же выпивка, те же треки, те же люди. И им никогда не надоедает: кто-то целуется в шатких кабинках туалета, кто-то подходит к Каину с целью выбить скидку на товар, кто-то пьет последний шот перед окончательной отключкой — и всех все устраивает. Сплошное дерьмо.              Это весьма лицемерно — думать так, при этом все еще являясь частью этого «дерьма», Алькастер. Ты ведь и сам прекрасно понимаешь, что твои пафосные мысли обращены к самому себе: это ты пьешь одну и ту же выпивку, это твой друг включает одни и те же треки, это ты заставляешь этих людей приходить за новой дозой. Просто пока с тобой была Стивенс, ты смотрел на это сквозь пальцы: бездумно продавал, пока она заказывала шоты в баре. Ты, блять, пообещал ей завязать со своим нелегальным бизнесом, а что теперь? В твоих карманах достаточно товара, по которому, как тебе уже много раз говорил Ян, ты присядешь лет так на пятнадцать. Как минимум.              — Блять. — Выдохнул он, когда до него дошло осознание.              — М? — Ян с непониманием повернул голову. — Что-то случилось?              Алькастер, не отрывая пустого взгляда от толпы, проконстатировал факт:              — Пиздец случился.              Ян изогнул брови, пытаясь понять: когда он успел так накидаться? Вот, что значит: «Выпили одинаково, накрыло по-разному». Брюнет провел ладонью прямо перед лицом друга, из-за чего тот тут же закатил глаза.              — Я ухожу из доли.              Его голос прозвучал сухо. По крайней мере, суше, чем мог: он торговал уже достаточно времени, чтобы привыкнуть к ощущениям забитым статьями карманами. Однако это никогда не было «хобби», ему никогда не доставляло удовольствие рушить кому-то жизнь этим. Наверное, лишь подростковый бунт, со временем начавший приносить деньги, но не более.              — Чего? — Ян нахмурился. — Я нихуя не слышу.              Не путай «слышать» и «понимать».              Каин тяжко вздохнул и повернулся к другу всем телом, вынося приговор:              — Я сворачиваюсь. Ухожу из бизнеса. Перестаю барыжить. Так понятнее?              Музыка в этот момент вскрикнула особенно громко, и они оба поморщились от противного звука колонок. Этой секунды хватило, чтобы Ян наконец осознал смысл сказанного:              — Нихуя себе! — вытянул шею вперед. — Это с чего вдруг?              Звучит так, будто ты главный дилер в этой тусовке, а не без пяти минут юрист.              Каин устало пожал плечами, переводя взгляд куда-то на разбитые трещинки на стенах. У каждой из них, наверное, была своя история, а теперь это просто трещинки. У каждого из нас наступает момент, когда никому нет дела до нашего прошлого: люди видят результат, и этого становится достаточно. Но что делать, если история пишется прямо при тебе?              — Заебало.              Честно, коротко и по делу. Жаль, что главная часть: «А еще я обещал Лэйн», так и не сорвалась с его уст.       

***

      If I told you that I loved you       Tell me, what would you say?       If I told you that I hated you       Would you go away?       Now I need your help with everything that I do       I don't want to lie, I've been relying on you              — Будь добр, выключи.              Ее жесткий холодный голос совершенно разнился с мягкой горячей водой, которой она сейчас мыла посуду. Лэйн редко разговаривала с Авелем: предпочитала высказывать все гадости у себя в голове. И Колдуэлла, судя по всему, это устраивало: он часто приводил к себе девушек, совершенно не стесняясь Стивенс; курил свой ментол, от которого щипало в носу и глазах. Со вторым Лэйн так и не смирилась: вечно проветривала окна; а вот первое приняла практически с милосердием: он не приставал к ней, и это просто не могло не радовать. Лэйн смотрела на него со стороны и пыталась провести параллель с действиями, которые он совершал два года назад, — все тщетно. В его показушном образе была продумана каждая деталь: вплоть до угла, под которым он наклоняет голову.              Она заметила, что на работе парень держит кружку строго правой рукой: один раз Лэйн не провернула ее соответствующим образом, и Авель переместил чашку из одной ладони в другую с какой-то особенной брезгливостью. Но самое интересное: вне работы Колдуэлл сжимал свои бокалы для коньяка исключительно левой.              Еще у Авеля была привычка вечно предлагать Стивенс сигарету, как если бы она действительно хотела. Первые несколько раз Лэйн молча окидывала его смеряющим взглядом, ежась от холода, — он постоянно всучивал их на улице — и шла к его машине. Затем девушка впервые приняла его «жест заботы», но это было отнюдь не проявление покорности: скорее немой бунт, заключающийся в коллекционировании этих сигарет в кармане своего серого пальто. Как будто если она возьмет одну двадцатую часть его «добра», это сделает ее более властной в его глазах.              Авель никогда не позволял ей садиться на заднее сидение. Говорил: «Это делает меня похожим на таксиста», — что, вообще-то, звучало весьма забавно. Лэйн каждый раз подавляла улыбку, вспоминая эту фразу, — Колдуэлл замечал и ставил себе определенные галочки.              Он редко выводил ее на эмоции, да и она не особо-то и выводилась. Их сожительство стало почти приятным: наверное, если бы этот мужчина не намеревался пробить ей череп еще месяц назад, Лэйн бы назвала его дружелюбным. Колдуэлл выполнил слово: ни разу не поднял руку и даже голос на девушку не повысил — предпочел действовать изощреннее. Единственное, что он позволял себе — редкие колкие фразы-напоминания об их совместном прошлом и будущем.              А иногда и не фразы. Иногда, как сейчас, он просто включал ту самую песню, с которой у них все началось два года назад. И Лэйн — стоит отдать ей должное — еще ни разу не реагировала на такие неприкрытые провокации. Внутренне, безусловно, она мечтала схватить ту же перьевую ручку и пронзить кожу Авеля вновь, — но теперь уже, чтобы исход был летальным наверняка. Все в груди натягивалось до состояния одной гитарной струны, и Стивенс была готова поклясться: Колдуэлл видит эту реакцию. И оттого, что он это еще и умело скрывает, хотелось взвыть. Хотя нет, сначала убить, а потом взвыть — иначе тогда есть риск, что этот ублюдок умрет в благоговении.              Это был первый раз, когда Лэйн попросила его выключить песню. Девушка изо всех сил пыталась прозвучать убедительно, — так, словно это просто отвлекает ее от насущных дел. И пусть ее голос, ровный и, несомненно, уставший, не выдал ее нервозности, зато напрягшиеся бицепсы сделали это. Наверное, если бы не сегодняшняя дата, Стивенс могла бы отреагировать как-то иначе.              День рождения Каина отозвался тяжестью не только для самого Алькастера, но и для Лэйн. Она видела, что парень вечно мелькает в сети, набирает какие-то сообщения, стирает, набирает снова. И самое мучительное, пожалуй, было осознание: «Я причиняю ему боль». Пост: «месяц отношений с любимым парнем» появился на ее страничке ближе к вечеру, и Каин больше не заходил в их чат. Несложно догадаться, почему.              Друзьям по поводу Авеля девушка не сказала ничего, хотя вопросов было много. Лишь: «Мы знакомы еще со школы. Я просто поняла, что любила его все это время», в котором из правды было только первое предложение. Лишь сухие игнорирования вечных звонков и сообщений. Лишь: «Ваш Каин сам отказался от меня, а теперь за голову взялся?», пока Колдуэлл сидел рядом с ней и наматывал ее локоны на свои пальцы. И снова это чувство. Безысходность.              — Почему? Думал, она тебе нравится. — Говорил о песне.              — Нет.              Вода била по ее пальцам, вырисовывая на подушечках сморщенные узоры. Лэйн мыла посуду нарочито медленно, дабы отложить столкновение с Авелем в гостиной на потом. Каждая тарелка была перемыта с пару троек раз и столько же раз отполирована сухими салфетками. А Стивенс все вычищала и вычищала, будто она — преступница, заметающая следы своего проживания в доме Колдуэлла. Даже спустя месяц Лэйн продолжала пугаться холодных стен после пробуждения — эта квартира никогда не перестанет быть чужой.              — А мне очень нравится. — Он начал чеканить строчки в унисон с припевом. — Я слаб и тоже устал. Я в силах признать, что мне не устоять перед пламенем любви.              Авель положил телефон на диван экраном вниз и сделал шаг в сторону к Лэйн.              — Я чувствую, как она сжигает меня. — Шаг. — Я чувствую, как она сжигает тебя. — Шаг. — Надеюсь, что я не погублю себя. — Подошел почти вплотную. — Надеюсь, что я не обременю тебя.              Лэйн одним нажатием выключила кран, делая тем самым гул в квартире чуть тише. Но песня все еще играла, — и играла она так отчетливо, что Лэйн почти физически могла ощущать солнце на своей темной школьной форме. Стивенс не нужно было оборачиваться, чтобы знать: этот дьявол сейчас стоит прямо за ее спиной. Он, блять, дышит ей в затылок, прекрасно зная, что у нее под рукой нож. И это пугало больше всего: он дарит ей эту вседозволенность, давая себе отчет в том, на что она способна. И одновременно с тем Авель понимает, что ни одну из своих способностей она сейчас не применит.              — Почему ты так хочешь сломать меня?              Вопрос, что давил на нее все эти два года, сорвался с ее губ на одном дыхании. Лэйн выпалила это и тут же пожалела: Авель только что убедился, что все его игры работают.              — Сломать тебя?              Стивенс не видела его лица, но могла предположить, что он выглядит не то удивленно, не то удовлетворенно: наверное, вскинул брови и расплылся в улыбке. По крайней мере, голос у него звучал именно так.              Его присутствие сзади сменилось присутствием сбоку: Лэйн боковым зрением заметила, как он оперся на холодильник левой стороной, скрестив руки на груди. Молчание казалось мучительным, но Лэйн не позволила себе вздрогнуть: она и так уже дала слабину перед ним на мгновение.              — Ты путаешь понятия, Лэйни. Я спасаю тебя.              Что ты делаешь?!              — Что ты делаешь?! — Лэйн повернула голову в его сторону.              Музыка все еще играла на фоне.              Авель, кажется, вовсе не смутился такой реакции Стивенс. Он лишь пожал губы в обратной улыбке и продолжил, не сводя глаз с ее дрожащих ресниц.              — Я уже говорил, Лэйни. Ненависть слишком энергозатратна, чтобы я хотел сломать тебя.              Да, Авель. Ты так сказал. Но знаешь что? Ты не умеешь чувствовать. Ни любовь, ни ненависть, ни боль, ни счастье. И все те, кому ты рушишь жизни, знают: ты делаешь это не из ненависти, а из исключительного желания позабавиться.              — И из-за этого ты считаешь, что спасаешь меня? — голос Лэйн едва дрогнул на последнем слове.              Авель даже не моргнул.              — А разве нет? Я делаю тебя сильнее. Я даю тебе то, чего ты хотела все это время. Ты можешь сколько угодно делать вид, что встречалась с моим братом не потому, что он похож на меня. Ты можешь бежать, пытаться спрятаться. — Он наклонился к ней и процедил: — Но ты принадлежишь мне. Всегда была и будешь. И если тебе тяжело дышать — открой окно.              — Лэйн. — Хрипотца в его голосе заставила Стивенс тяжело сглотнуть. — Во-первых, для тебя я Авель.              Тук. Тук. Тук.              — Лэйни… — провел по нижней губе. — Прости, я…       — Замолчи.       Ее рот впился в его с новой силой, новым остервенением, ведь последнее, что она хотела бы слышать сейчас — просьбу остановиться.              Раз. Два. Три.              — Потому что люблю тебя, — ложь сорвалась с его уст также умело, как и все предыдущие фразы, — но если тебе правда нужно развеяться — хорошо.              Очнись.              — И ты понимаешь, что эта любовь незаконна.       — Я понимаю, что мне плевать на закон!              Он тебе врет.              — Лэйни, куда же ты? Вечеринка в самом разгаре.              Он никогда не был искренним с тобой.              — А теперь поговорим на равных, маленькая дрянь.              Ни тогда.              — Я уже говорил, Лэйни. Ненависть слишком энергозатратна, чтобы я хотел сломать тебя.              Ни сейчас.              — Вот только ты упускаешь одну важную деталь — я тоже накуренный.       Стерпев нахальский дым в лицо, Лэйн вставила, не думая ни секунды:       — И тоже уязвимый?              И ты ничего не можешь с этим сделать.              — Ай! Сука! — схватилась за костяшки, подпрыгивая на месте от боли.       Каин, до этого готовый сказать ей еще несколько ласковых, встрепенулся.       — Лэйн! — практически подлетел к ней и поднял ее руку вверх, осматривая. — Тебе больно?              Ведь единственный, кто был искренним —              — Блять, сосиска, ты можешь нормально его держать?! Он падает!       Лэйн нахмурила брови, сжимая ручку зонта сильнее.       — Ну извините! Меня сейчас ветром снесет!              младший брат человека, который выпотрошил твое нутро.              — Блять?! — он усмехнулся, складывая руки на торсе. — Беги, нахуй.       Эмоции Лэйн сменились с торжествующей на искренний испуг. Она только сейчас осознала, что Каин в несколько раз превосходил ее по физической силе, из-за чего ей действительно могло несдобровать.       — А ты догони!              И ты потеряла его.              Ее организм сработал на автопилоте — как попытка вычистить все то, что она так усердно копила в себе с декабря. Лэйн не плакала тогда, после расставания с Каином. Не плакала, когда узнала, что Авель — ее куратор. Она не плакала, когда он избивал ее до сотрясения мозга. Но сейчас, под давлением его грязных слов, этих чертовых воспоминаний и, что самое главное, ощущения тупика, когда в небо летит монетка с одинаковыми сторонами — слезы, наконец, нашли выход.              В глазах внезапно стало чересчур тесно, будто что-то тяжелое плещется внутри. Лэйн почувствовала, как в горле образовался тугой, тянущий ком, давящий на нос. Ее мышцы лица непроизвольно исказились в попытке стереть эту безумную эмоцию, но есть одна загвоздка: эмоции проходят за девяносто секунд, а вот чувства остаются в памяти навсегда. В груди внезапно стало слишком мало пространства, словно из нее выкачали весь кислород.              Лэйн попыталась вдохнуть чуть глубже и сразу же ощутила, как слезная жидкость смешивается с естественной слизью в носу. Звуки насморка раздались в помещении, и это стало трофеем для Авеля. Однако он даже бровью не повел: продолжал изучать ее реакцию, не приближаясь, но и не сдвигаясь.              Лэйн посмотрела вверх, как если бы это помогло ей остановить весь ужас этого необратимого процесса. В глазных круговых мышцах неумолимо защипало, — блондинка вонзила ногти в ладонь, пытаясь заглушить скребущих на груди кошек.              Fallin' again, I need a pick-me-up       I've been callin' you "friend," I might need to give it up              Лэйн потянулась к переключателю крана, чтобы обдать лицо и ладони холодной водой, однако Авель не дал ей этого сделать.              Секунда.              Его объятия такие теплые.              Авель сгреб ее двумя руками, укрывая тем самым от всего постороннего мира. Он сжимал ее безвольное тельце так, словно опасность действительно поджидала где-то извне, а не внутри этого кукольного домика, в котором каждый так или иначе играет свою роль. Сейчас он играет роль ее спасителя.              Один единственный всхлип повлек за собой сотни других, и ее плечи затряслись, как у самой настоящей принцессы — хрупко и с таким надрывом. Беззвучно, практически, — только едва различимые попытки проглотить внезапно очерствевший воздух. Авель положил свой подбородок ей на голову, и она, несмотря на щекочущие слезные дорожки, попыталась его оттолкнуть. Бессмысленно — Колдуэлл держал ее так крепко, что даже если бы она не плакала, навряд ли бы выбралась.              — Я… — вяло ударила кулаком по его плечу. — Я хочу… мне…              Ее голос, истошный и исходящий откуда-то глубже, чем из горла, утонул в его зеленой толстовке. Лэйн дрожала каждой мышцей, как после силовых тренировок. И Авель чувствовал это: его рука прошлась вдоль женского позвоночника сначала в одном направлении, затем в противоположном. От этих поглаживаний девушка затряслась еще сильнее, из-за чего рыдания стали громче. Она не должна была плакать в его объятиях. Не должна была видеть в нем человека, который может ей помочь. Но она позволила себе источать рваными завываниями, ведь она уже попалась в его ловушку.              — Чш-ш-ш. Тише, девочка. Тише, маленькая.              Лэйн замотала головой — смесь из ее слез и соплей липким пятном осталась на его свитшоте. Стивенс хотела отпихнуть его: хотела забить кулаками по его груди, хотела вытереть слезы тыльной стороной ладони и ринуться прочь из этого проклятого дома — но вместо этого ее ноги подкосились, и она просто сползла на пол, словно расплавленное стекло. Авель, нужно отдать ему должное, сел рядом с ней. Девушка задыхалась от запаха лабданума, что окружил ее, и это стало двойной атакой: она не могла вдохнуть не только из-за слизи в носу, но еще и из-за этого тяжелого аромата.              — Поче…му?.. — снова задала этот вопрос.              Авель проскользил взглядом по кухне — идеально чистой, идеально пустой, идеально его. Безликая квартира встречала его изо дня в день на протяжении нескольких лет, и его это более, чем устраивало. По крайней мере, он так думал. А затем взор опустился на макушку Лэйн, что подрагивала из-за своей безумной истерики. И ответ — не столько правильный, сколько пугающе честный — вылетел из него:              — Ты — мое творение, Лэйни. Чш-ш-ш… — начал качать ее в своих руках. — Тебе больно. И, будь уверена, боли будет много. Но ты выстоишь, потому что я обучил тебя этому. Не терзай себя.              В ее висках внезапно загудело, — в особенности, в правом — так что Лэйн не сразу поняла смысл сказанного Авелем. И лучше бы не понимала и дальше: каждое его слово отпечаталось в ней глубоким рубцом.              Инородное тело застряло в горле — Стивенс почти физически чувствовала, как по ее шее текут струйки крови. Ее тело отвергало собственное сердце: орган бился невпопад, из-за чего у Лэйн моментами темнело в глазах. И именно в тот момент, когда ее рука непроизвольно сжалась на его толстовке, она произнесла скачущим голосом:              — Ударь… Ударь меня…              Авель выгнул бровь, продолжая поглаживать девушку по голове. Платина оставалась на пальцах тонкими ниточками, и он каждый раз со спокойным лицом отводил руку в сторону, выпуская ее волоски на свободу.              — Зачем? — тихо усмехнулся. — Думаешь, так тебе будет проще меня ненавидеть?              Именно. Именно поэтому, блять, ты должен прямо сейчас схватить нож и вырезать на ее животе свое имя. Потому что только тогда все, наконец, разъяснится. Только тогда она сможет с уверенностью сказать, что никогда не искала в Каине тебя. Только тогда враг перестанет сливаться с остальной массой, и только тогда она, наконец, обретет надежду. Но когда ты гладишь ее голову и спину, когда шепчешь ей слова успокоения и покачиваешь в своих объятиях, она почти забывает о том, что ты с ней сделал.              — Я… — глотнула воздуха. — Я уже тебя ненавижу…              Колдуэлл немного наклонил голову, и девушка ощутила это своей макушкой. Его довод, чересчур расчетливый для данной ситуации, вклинился в разговор:              — Ненависть — не экономно. И ты, как маркетолог, должна это знать, Лэйни.              Ее недосмех, который она так старалась выжать из себя, тут же слился с ее рыданиями. Она попыталась промолвить, не поднимая головы:              — Ты… — сглотнула. — Предлагаешь мне любить тебя?              Авель вновь провел ладонью по ее острым лопаткам, из-за чего Лэйн опять почувствовала ток правом виске. Все в ее теле связано пугающим образом — кроме отстающего сердца, само собой.              — Нет, Лэйни. Любовь и ненависть — две стороны одной монеты. Это слабость. Это уязвимость. Я не прошу любить, а ты не проси бить себя.              «Но когда ты бьешь меня, это ощущается, как поцелуй. Потому что ни одна пощечина не сравнится с ощущением собственной беспомощности из-за рыданий в твоих объятиях.»              Ее плечи затряслись вновь, и теперь она не пыталась ничего сказать. Не пыталась оттолкнуть, но и не цеплялась за его толстовку. Просто терпела. Просто… разбивалась на тысячи осколков, пока он собирал ее заново — но не в «до», а в свое собственное «после».

***

И снова шум, и снова вечеринки

Я вдребезги. Глушу попытки

Забыть тебя, оставить все как есть

И лучезарно пропадаю

Надеюсь, сможешь мне осточертеть

Пока в забвении пребываю

Пиздец. А я б ведь отказался

От вечности ради тебя одной

Хотя, блять, нет. Все это уж не важно

Я знаю, ты придешь и зацветешь весной

И все в тебе цветет неумолимо

Я не провел тебя в тот путь беспроводной

Между Британией и Нью-Йорком. Твой силуэт

В толпе выискиваю зорко,

Но вижу только мрак и шквал

Такой, что, нахуй, я ебал

Ты бы сказала: "нам тут тесно"

И я б пошел с тобой влитой,

хоть, может, даже без одежды

Но ты щас с ним. А я с тобой

Да отъебись ты от меня. Исчезни, нахуй

Здесь так душно

Нет заменителей тебя. Довольна?

Польщена?

Ведь мне почти и не больно.

Лишь чуть-чуть, где было укушено

Одно целое? Серьезно?

Ведь это всего лишь игра.

Тут скорее «под прицелом»

Ведь все что любили теперь обесценено

Осталась одна лишь дыра

Хз как закончить свою одиссею

Ты стала рискованной панацеей

Сторис твои бьют в глаза

И текст мой, как видишь, скуднеет

Жаль, что все это — вода

Как раздавить меня, ты знала

Даже я не знал, смешно

Блять, да боже, нахуй, правый

«полюбила не того и любила все то время»

Да пошли вы, блять, пешком

***

      — Да вы в хлам пьяные! — Анхея выстроила брезгливое выражение лица. — Почему из всех людей вы выбрали позвонить именно мне?!              Пилеон, сидящий на бордюре возле клуба, пожал плечами с глупой улыбкой. Четырнадцатое февраля однозначно удалось — и оно обязательно аукнется им всем завтра. Вообще-то, Алькастер наотрез отказался праздновать свой день рождения — но, конечно, его слова мало кого волновали. Друзья просто поставили его перед фактом: «Так и так, едем в клуб». А Каин, который уже увидел новый пост Лэйн, просто отбросил телефон в сторону и молча накинул кожанку на плечи.              Один шот. Второй. Виски и, кажется, что-то чересчур сладкое, что он слизал с ложбинки текильщицы. Солоноватый вкус ее пота — вполне естественного для душного клуба — вперемешку с алкоголем отпечатался на языке дешевым триумфом. Он помнил, как азиатка в костюме ковбойши впилась пальцами в его затылок, направляя его голову вверх. В ее глазах мелькнуло что-то смутно напоминающее возбуждение, и когда Каин все же оторвался от нее, горячее женское дыхание опалило его губы:              — Такое нельзя. Но ты мне нравишься.              Она заменяла некоторые «л» на «р», что явно выдавало в ней девушку из Страны восходящего солнца. Милая японочка.              — Я знаю. — Усмехнулся. — Ты тоже ничего.              Текильщица проскользнула взглядом по его спадающим на лицо пепельным прядям, по его голубым глазам и такой нахальной, совершенно не свойственной ее культуре, ухмылке. Помялась еще пару секунд, то ли отговаривая себя от этой идеи, то ли просто формулируя фразу на английском.              — Хочешь отойти?              Раньше его зрачки, вероятно, полностью поглотили бы радужку — однако сейчас они сузились и остановились на ее волосах. Каин молча достал кошелек из заднего кармана джинсов и, не скупясь, протянул ей несколько купюр.              — Я сегодня не в настроении, извини. Купишь себе что-нибудь.              Девичьи щеки порозовели, а затем она немного подпрыгнула от радости: такие щедрые клиенты встречались редко.              — Спасибо! — округлила глаза. — Стой, а ты точно не хочешь… ну…              — Нет. — Плюхнулся на место рядом с Пилеоном. — Бери уже.              И она практически упорхала обратно в толпу, на ходу развязывая свою красную клетчатую рубашку. Ладно, теперь Каин понял, как работает благотворительность. Однако это не отменяет того факта, что эта девушка все еще… все еще не Лэйн.              Следующие шоты больше не щекотали его нутро, зато Пилеон, кажется, с каждым глотком развязывался все больше. Ян — самый благоразумный из всех троих — до последнего отказывался напиваться. Но, как это часто бывает, предлог-оправдание «раз в год-то можно» дал о себе знать, и вот они втроем уже разучились читать.              То ли пиво в этом клубе крепкое, то ли Пилеон просто потерял счет всему выпитому, но его рука нащупала телефон в кармане и, невзирая на излишнее любопытство Яна под боком, набрала номер Анхеи.              — Приве-е-е-е-е-ет! — промурчал с каким-то особенно озорным настроем. — Что делаешь?              Дебил. Гудки еще не закончились.              Анхея, спросонья подумав, что это вибрация будильника, подняла трубку, но ничего не сказала. И нажравшийся в стельку Торн отчего-то, блять, подумал, что ее копошения по ту сторону экрана — это она сейчас с другим парнем развлекается. Он театрально распахнул глаза и пропыхтел в трубку:              — Синклер, если ты чпокаешься с другими мужиками у меня в звонке, я тебе этого не прощу!              Анхея вскрикнула от внезапного голоса Торна прямо над ухом. Увидев, что это был далеко не будильник, она тут же подпрыгнула и выкрикнула прямо в телефон:              — Ты идиот?! Я сплю в такое время! Я убью тебя! Блять! Напугал!              Ее руки хлопнули по матрасу возле себя, как завершение ее безудержного испуга, а затем пришло внезапное осознание: она спит, а он нет.              — Что случилось? Ты где? — выпалила на одном дыхании.              Торн бы солгал себе, если бы не расплылся в улыбке после этой фразы. «Ты где?», которое звучало сейчас громче признания. «Я сплю в такое время!», что означало, что она одна. Ему казалось, что он молчит всего пару секунд, но, судя по всему, явно дольше, ибо Анхея снова зашипела:              — Торн, не зли меня, сука!              — Ха-ха-ха! А я не знаю, где мы. Да, Каин?              Недовольное полусонное бормотание раздалось где-то на фоне, и Анхея вымученно прижала ладонь ко лбу.              — Идиоты, блять. Скинь мне гео.              Впоследствии этой задачей занялся именно Ян: он хотя бы умел тыкать на экран телефона, а не на чехол. И пусть он так и не понял, почему Пилеон просто не заказал такси, он не стал терзать себя этими вопросами — крепче спать будет.               Торн и Хилл умостились на двух крошечных задних сиденьях. Каин, как почетный владелец машины — на днях он съездил к родителям и пригнал ее к универу — расположился на пассажирском, бросая редкие взгляды на спящих друзей в зеркало заднего вида.              — Ты ведь не настолько пьяный, да? — голос Анхеи вклинился в их напряженное молчание.              Каин лениво перевел взгляд с уползающих огней на профиль Анхеи.              — Смотря что ты имеешь ввиду под словом «настолько».              Анхея сухо пожала плечами, плавно разворачивая машину вправо.              — Не настолько пьяный, чтобы захотелось позвонить ей.              Каин не ответил. Его рука нащупала испаритель Лэйн (а может, теперь уже его?) в кармане куртки, и он потер большим пальцем царапину в левом нижнем углу.              — Достаточно пьяный, чтобы позвонить ее подруге с просьбой забрать.              — Это не ты мне звонил. — Уместно напомнила она.              Каин хрипло рассмеялся, пронзая плывущий сбоку тротуар каким-то излишне значимым взглядом.              — Точно, извини. Это был мой влюбленный по уши друг, который трусит тебе признаться уже несколько месяцев.              Анхея поджала губы, цепляясь за руль до побеления в костяшках. Крутанула его влево, и они снова выехали на практически пустую трассу. Ей нужно было ответить что-то вроде: «Ты несешь бред» или: «Тебе откуда знать?», но вместо этого она лишь отрешенно изрекла:              — Я знаю.              Окей, вот это уже было неожиданно.       Каин перевел на нее взгляд из-под изогнутых бровей и уточнил:              — Знаешь?              Анхея дернула уголком губ, пожимая плечами в его жесте. Ее лицо моментально обрело предыдущее выражение, слишком пустое и непроницаемое.              — Знаю.              Каин посмотрел в зеркало заднего вида еще раз, как бы проверяя, спит ли друг. Убедившись, что Торн уже видит десятый сон, он сухо отчеканил:              — И что ты будешь с этим делать?              Анхея, как не следовало бы делать водителю, ненароком вжала ногу в педаль чуть сильнее. Ее челюсть совершила небольшое круговое движение, прежде чем она протянула:              — А что мне с этим делать? Я не умею быть второй. Не умею ждать, пока он натаскается со своими однодневками и выберет ту, которая забирает его и его друзей пьяными в три часа ночи. — Она судорожно сглотнула. — Дай, пожалуйста, закурить. Если у тебя есть. И если можно.              Каин ответил не сразу. Его взгляд приклеился к торпеде, как если бы там расположилось какое-нибудь пятно. Лишь спустя несколько секунд он произнес:              — Как знакомо. — Голос прозвучал… не его.              Алькастер достал уже теплую от собственных пальцев электронку Лэйн. Протянул Анхее, не поворачиваясь, однако ее тихий смех все же заставил его это сделать:              — А знаешь… — затянулась. — Я ведь и взатяг курить не умела.              Облачко дыма вылетело из ее рта, и она одной рукой вырулила направо.              — А потом появился он, и вот я уже не могу говорить о своих чувствах без сигареты в руках. Хотя, если честно, вкус странный.              Каин сощурился.              — Жалеешь о том, что вы познакомились? — протянул почти незаинтересовано.              О, Алькастер. Если бы ты только знал, в каких именно обстоятельствах они познакомились — навряд ли задавал бы такие вопросы.              — Жалею. — Ответила искренне. — А ты жалеешь, что познакомился… с ней?              Вопрос был весьма бестактным, учитывая, что они редко общаются друг с другом. А если принимать во внимание, что Лэйн — ее лучшая подруга, этот диалог вообще становится нонсенсом: обсуждать ее с ее же бывшим парнем — это весьма… лицемерно. Но игнорировать то, что произошло — двойное лицемерие.              «Любить тебя стало ошибкой       И я совру, если скажу: "жалею”…»              — Нет. — Сжал кулаки в карманах. — Это сложно выразить словами, но я не жалею. Я знаю, что это была ошибка, но я бы с удовольствием повторил ее снова и снова. Я все еще готов простить ее.              Анхея не ответила. Впервые она замолчала, поглощенная шумом редко проезжающих мимо машин. Теперь настал ее черед говорить: «Как знакомо», однако она не стала — иначе тогда бы пришлось объяснять, за что именно она готова простить Торна.              Синклер не знала, что Пилеон слышал их диалог от начала до конца.

***

      Февраль сменился мартом, а март — апрелем. Весна подобралась к Лондону сначала оплакивающими зиму дождями, а затем солнцем, едва выглядывающим из-под оков белокурых облаков. Не сказать, что повышения в температуре стали критическими — однако теперь на снег не было даже намека, который оставляла зима. День постепенно становился длиннее, а ночи — короче, что значительно уменьшало отведенное на раздумья время. Не то, что бы Каин не был этому благодарен: безусловно, в какие-то моменты думать о Лэйн становилось пыткой. Но в те редкие мгновения, когда Алькастер забывал всю подноготную их отношений, ему становилось тепло — и речь не о погоде. Впрочем, все во Вселенной стремится к балансу: как только он вспоминал, что они уже давно не вместе, тепло улетучивалось. На смену ему приходил отвратительный скрежет вилки по стеклу — иначе это чувство и не назвать. И тогда Каин задавался одним единственным вопросом: «Раз ты, Бог, так стремишься к равновесию, неужели одна секунда добрых воспоминаний весит столько же, сколько весь последующий час, проведенный в муках?». Ответ напрашивался сам собой, но Алькастер отказывался брать его во внимание. Не сейчас.              Осознание, что ему стукнуло уже двадцать один, застегнулось на его запястьях тяжелыми наручниками. Как там это называется? Кризис четверти жизни? Научные названия — не его конек, зато он очень четко понимал: жизнь движется. Она течет, летит, в то время как сам Алькастер лишь едва успевает доползти. Но проблема в том, что когда он все-таки касается этой часовой стрелки, он упускает из виду одну важную деталь: она совершила на один круг больше, чем он. И со временем эта разница становится ощутимой, но грань так или иначе уже стерлась.              Время ускользает, словно зыбкий песок, оставляя после себя лишь неприятную сухость на пальцах. Это было видно по тому, как в самом дальнем ящике стола он обнаруживал конспекты не со второго курса, а с сентября третьего. Время ускользает: Каин больше не ловит себя на мысли, что ему нужно продать товар к следующей пятнице. Время ускользает: он больше не оборачивается на каждую встречную юбку. Время ускользает.              — Ян. Спишь?              Полушепот Каина раздался прямо из-за полуприкрытой двери. Единственное, что мелькнуло — его пепельная макушка, выглядывающая так неловко, словно он занимался подглядыванием.              Хилл промолчал. Разумеется, блять, промолчал — пять утра, нормальные люди даже будильники на такое время не ставят. Каин хотел уж было закрыть дверь с той стороны, как вдруг заметил пачку сигарет на столе друга.              Алькастер помнил, что Лэйн сегодня приезжает. Не знал, когда именно, но знал, что сегодня — Нельсон случайно обмолвился на одном из факультативов. Пары стали своеобразной пыткой для Каина после уезда Стивенс, однако он заставлял себя приходить на них — иначе есть риск подтвердить, что ему не все равно.              И именно из-за этих известий о приезде блондинки, все его нутро встало дыбом. Казалось, за эти три месяца он успел привыкнуть к отсутствию ее сопения по ночам; к новым обоям телефона; к вечно уставшему виду в отражении зеркала. Но когда он услышал ее имя впервые за весь этот срок — до этого люди предпочитали тактично умалчивать о ней в его присутствии — он понял: ничего, блять, не забыто. Его сердце ненароком забилось чаще, и он искренне хотел верить, что это всего лишь реакция на напоминания о невыигранной стажировке. Хотел, но при этом минимум семь раз зашел в их чат. На этот раз парень не стал вводить никаких лиричных строк — просто перечитывал ее сообщения, написанные накануне их разлуки.              А в эту ночь он и не спал вовсе — все хотел покурить, но не мог: мятно-арбузный вкус стал каким-то чрезвычайно… триггерным. Хотя, наверное, даже не столько сам вкус, сколько подик: эта царапина «Л» мозолила глаза слишком сильно.              Алькастер не выдержал. Ему нужно было затянуться чем угодно, кроме этого гадкого — да, именно так — сладковато-холодного дыма. Хотя, нет. Наверное, где-то на подкорке у него все же имелся список из желательных и нежелательных вкусов. И если выбирать между кисловатой вишней и теплой табако-ванилью, Каин однозначно выбрал бы первое.              Он бесшумно проскользнул в комнату Яна, наблюдая за спящим другом. Хоть кто-то в такое время спит.              Руки сами потянулись к помятой глянцевой пачке, и это было так странно — чувствовать картон, а не цинковый сплав в своих руках. От непривычки Каин даже немного повертел ее меж пальцев, цепляясь за кричащие надписи глазами. Упаковка уже была полуоткрыта, — видимо, Ян курил накануне — так что Алькастер просто бросил на друга еще один извиняющийся взгляд и распахнул пачку до конца, игнорируя ее назойливое скрипение.              Ого, а Хилл любитель покурить. Из двадцати сигарет в пачке осталось всего три — и, насколько Каин помнил, Ян покупал их несколько дней назад. М-да, всем троим нужно брать аскезу — иначе рак легких нагрянет также внезапно, как… неважно.              Сверток оказался зажат между большим и указательным, и Каин положил упаковку обратно на стол. Зажигалка находилась в его комнате — и нужна она, как говорится, редко, но метко. Он уже хотел было развернуться и пойти к себе, как вдруг взгляд отчего-то поймал шторы, через которые проглядывала тонкая полоска света — но не от солнца, а лишь от туманного утреннего неба.              Ноги сами поплелись к стеклу, как если бы это действительно было важно — обеспечить друга комфортом после пробуждения. В комнате не было душно, но и морозной свежести тоже не прослеживалось: просто комнатная температура, обусловленная естественным дыханием. Но даже несмотря на закрытое окно, Каин почувствовал на своей коже холод характерного лондонского тумана — настолько близко были сейчас кроны деревьев.              Алькастер вспомнил, как в сентябре Ян подглядывал за ним и Лэйн прямо отсюда. Это было так давно и так недавно одновременно: казалось, еще вчера он протягивал ей свою жижу, пока она косилась на него, как на ненормального, — на самом деле это было семь месяцев назад. Забавно, что с мертвой точки они так и не сдвинулись: что тогда незнакомцы, что, как выяснилось, сейчас.              Горькая усмешка, слишком шумная для такого тихого утра, разрезала пространство. Каин уже поднял руку, чтобы прикрыть штору, как вдруг его взгляд упал вниз. Ладонь замерла в воздухе, так и не встретившись с тканью. Вместо этого Каин лишь едва подался вперед, щурясь — из-за этого блядского тумана, походившего на дым гусеницы из «Алисы в стране чудес», пришлось поднапрячь зрение.              Два силуэта, окруженные белой дымкой, расположились на лавочке — той самой, на которой когда-то расположились они. Блять! Да не может же все, нахуй, напоминать о ней! Он отходит от этих отношений дольше, чем они фактически были — это ненормально. Ненормально пытаться выискивать ее в шумной толпе на вечеринке, прекрасно зная, что она в США. Ненормально надеяться, что она напишет одним поздним вечером — ведь она не напишет. Ненормально… до сих пор хотеть ее также, как и в первый день знакомства. Правда теперь с одним несокрушимым уточнением: всю ее. Не только тело, но и нутро, которое прямо заявило: «Я любила твоего брата все это время».              Стоп. Ему кажется или… да нет. Нет же. Навряд ли это…              Каин подался еще ближе, чуть ли не сталкиваясь лбом с холодным стеклом. Его зрачки задрожали в попытке зацепиться за хотя бы малейший намек, что это не те, о ком он думает, но все тщетно. Как обычно, проигрывался самый худший вариант из всех возможных.              Лэйн сидела на лавочке, подтянув одну ногу к себе в ломаной, но оттого вальяжной линии. Вторая же безвольно свисала, едва покачиваясь из стороны в сторону. Она закинула один свой локоть на переднее колено, а второй расположила на спинке лавочки — как самая настоящая королева. Девушка подносила к губам какой-то белый сверток — судя по всему, сигарету, а не косяк — и выпускала дым изо рта так небрежно, что Каин почувствовал, как у него внезапно кольнуло в сердце. Он отогнал наваждение, что появилось как-то чересчур внезапно, и вгляделся в дальний силуэт.              Алькастер был готов поклясться: на мгновение ему показалось, что он увидел в сидящем рядом парне себя. Словно это они с Лэйн сейчас сидят там, курят какие-то дешевые сигареты и просто… просто молчат.              Но это был не он.              Это был тот, кого Каин презирал до глубины души; тот, кто подставлял его все детство; тот, чья жизнь — одно сплошное притворство; тот, кто забрал у него его девушку.              Авель сидел чересчур близко к ней — Каин себе такое в их первую встречу не позволял. А потом до Алькастера дошло: это и не первая встреча.              Он хотел отвести взгляд. Хотел, но не мог: просто следил за тем, как ее нога мерно качается из стороны в сторону, словно в такт какой-то завывающей мелодии. Лэйн вовсе не выглядела так, будто только что вернулась из аэропорта, хотя чемоданы рядом с ними намекали об этом весьма открыто. Синие прямые джинсы, излишне офисная блузка и… не ее любимые белые кроссовки, а какие-то… какие-то несвойственные ей черные каблуки, которые она, цитата: «презирает всей душой».              Ее волосы стали чуть длиннее: теперь уверенно касались начала поясничного отдела. Лэйн выглядела немного неестественно в этой среде, и Каин не сразу понял, что именно его смущает. Ответ был прост: волосы чересчур прямые. Учитывая то, какая на улице влажность, у нее уже должны были завиться хотя бы кончики, но они так и оставались идеально вытянутыми. Ни одного залома, ни одной, блять, неровности — каждая деталь в ее образе оставалась безукоризненной. Выглаженной десятки раз, проверенной у зеркала со всех сторон. И плевать, если бы Лэйн изначально являлась таким человеком, но нет — Каин заведомо знал, кто подарил ей эти качества.              Взгляд метнулся в сторону: Авель что-то говорил Лэйн, пока она лениво скользила глазами от выпускаемых кольц дыма к его лицу. Сигарета в пальцах Каина отсырела из-за того, как вспотели его ладони. Он брезгливо откинул ее на подоконник, не сводя глаз с голубков, а потом понял: Стивенс тоже… тоже курит сигареты.              Не электронку. Сигареты. И отчего-то Каин прекрасно понимал, что они вовсе не вишневые.              Авель улыбнулся своей показной улыбкой, и Лэйн отразила его лицо — мягко, лукаво, как может только она. Девушка прикрыла глаза и откинулась назад, пока ее грудь поднималась и опускалась в тихом смехе.              Достаточно.              Каин не мог вынести этого зрелища: теперь это не просто «она смеется с ним, хотя со мной — ни разу». Теперь это: «она смеется с ним точно также, как и со мной, если не еще искренней».              Он отвернулся и пошел прочь, проглатывая унижение, ревность и отчаяние. Гремучий коктейль, если его не взбалтывать — однако вместе они образовывают неплохое трио из невысказанных обид, ярости и попыток все изменить.              Пока они так и остались по отдельности, — но кто знает, насколько надолго?