В поисках мести.

Сара умерла, когда мне было семнадцать. Я едва ли могу вспомнить её лицо. В моей памяти всё ещё всплывают отдельные её черты, никак не складывающиеся в общую картину. Вот нам по двенадцать лет. Мы сидим у пруда в деревне, где живёт наша бабушка. Солнце светит ярко над нашими головами, а на дальнем берегу отдыхает семья с тремя детьми. Сара без умолку болтает о мальчике нашего возраста и убеждает меня, что нам стоит подплыть к ним на надувной лодке и познакомиться. Её блестящие зелёные глаза смотрят на меня с такой радостью, что, кажется, мир в них отражается ярче, чем он есть. Мы так и не познакомились с ними, они уехали раньше, чем мы осмелились отплыть от берега. Наверное, они и не вспомнят сейчас ту девочку, чей смех звучал так звонко, что ей смеялись в ответ с каждого берега. Теперь мы в гостиной. В доме пахнет ёлкой, принесённой отцом неделю назад, и мандаринами. Мама разговаривает с кем-то по телефону, готовя салаты на кухне. Сара прыгает от радости, едва сдерживая свой порыв открыть новогодние подарки. Она обожала праздники. Я стою около лестницы и смотрю на то, как её светлые косички прыгают в такт её прыжкам. Вверх-вниз, вверх-вниз. У неё всегда были длинные волосы. Я помню, они пахли розами из-за её шампуня. Я терпеть не мог этот запах. Нам по пятнадцать. В школе скучно, урок математики ведёт нудный учитель с монотонным голосом, от которого хочется спать. Сара сидит рядом, рисует что-то в своей тетради. Я всегда восхищался тем, как легко ей даётся рисование. Я никогда не говорил ей об этом. Она тычет меня в бок ручкой, стоит мне только отвлечься на бабочку в окне. Мой короткий вскрик заполняет кабинет. Учитель хмурится, я краснею, а Сара смеётся, прикрывая рот ладонью. Я вижу её ямочки на щеках и то, как смешно морщится её нос, когда она смеётся по-настоящему. В шестнадцать лет я съезжаю от родителей. Мне нравилось жить с ними, но я поступил в академию, которая находится далеко от дома. Сара молчит. Она редко молчит. В глазах её я вижу печаль. Я обнимаю её на прощание, обещаю приезжать почаще, она говорит, что всё в порядке. Она никогда не умела врать. Её тонкие руки с кучей браслетов, которые я всегда называл безвкусными, обвивают меня, и она прижимает меня к себе так крепко, будто боится, что это последнее наше объятие. Нужно было обнимать её дольше. Меня не было дома год. Я хотел приехать зимой, но дорогу занесло из-за метели, а родители настаивали на том, чтобы я остался в академии. Я остался. Обещал приехать летом, клялся Саре, что, как только учёба закончится, я примчусь домой, и мы обязательно поедем кататься на велосипедах, как раньше. Сара не отвечала. Она молча повесила трубку, и я помню, как злился на неё тогда, ведь я не был виноват в том, что дорогу занесло, а она всё равно обижалась. В мае мне исполнилось семнадцать. Учёба должна была закончиться через две недели. Я мог наконец поехать домой, снова обнять родителей, обнять Сару. Тогда я ещё не знал, что через два дня мне позвонят и скажут, что она пропала. А ещё через четыре дня найдут её тело. Изуродованное, с отрубленными руками и выдавленными глазами, отрезанным языком и сожжёнными волосами. У Сары были тонкие руки с кучей безвкусных браслетов, блестящие зелёные глаза, которые всегда говорили правду раньше, чем она могла сказать и слово, у неё были длинные светлые волосы, пахнущие дурацким шампунем с розами, и язык без костей, из-за которого она могла говорить часами, не смолкая. Они забрали у неё всё. Они забрали её у меня. Убийцей окажется сын судьи. Невысокий парень с вечно бегающими глазами, трясущимися руками и кожей настолько бледной, что Сара непременно сказала бы, что он под наркотиками. Его отмазали. Сказали, что улик недостаточно, что дело слишком запутанное, что место, где нашли Сару, размыло дождём. Но я видел то, как этот подонок улыбался. Я видел, как он смотрел прямо мне в глаза так, будто знал, что останется безнаказанным. Мы вышли из зала суда ни с чем. Мама плакала. Я никогда не забуду эти звуки, больше похожие на завывание раненного волка, чем на человеческое горе. Отец молчал, но я видел, как его кулаки сжимались и разжимались, а челюсти двигались так, словно он пытался стереть собственные зубы в труху. Я смотрел на то, как эта сволочь отъезжает от здания суда на своей дорогой иномарке, купленной на деньги папы-судьи, который ночью будет мирно спать в своей кровати, даже не вспоминая о том, как оставил безнаказанным собственного сына, убившего Сару. Убившего мою сестру. Мне двадцать два года. Я закончил военную академию. Отучился в университете на правоохранительную деятельность. Закончил экстерном. Пошёл работать в полицию. Родители гордятся мной, говорят, что я многого добился, что Сара гордилась бы мной. Но она не гордится, и я знаю это. Потому что каждый вечер она смотрит на меня из зеркала в моей прихожей. И каждый вечер она напоминает мне о том, что её убийца всё ещё на свободе. Я окончил военную академию и прошёл подготовку для полицейских. Я могу подтянуться сотню раз, пробежать несколько километров без передышки и переломить бревно голыми руками. И больше всего сейчас я хочу почувствовать под своими ладонями то, как ломается трахея этого подонка, что оставил меня без сестры.