В поисках мести.

День выдался достаточно скучным. Настолько скучным, насколько он вообще мог быть таковым у полицейского из небольшого города в Подмосковье. Никаких грабежей и, к счастью, никаких убийств. Хотя к счастью ли? Я не жестокий человек, но должен признать, произойди сегодня хотя одно громкое престпуление, день выдался бы куда более интересный. Хотя, возможно, оно и к лучшему, что ничего не произошло, разбираться с документами и сидеть отделении допоздна мне определённо не хотелось. Только пара вандалов на детской площадке в одном из спальных районов, бабушка, клявшаяся, что в квартире сверху кого-то убивают (как оказалось, подростки устроили вечеринку, пока родителей нет дома), и кучка алкашей, подравшихся около вокзала по причине того, что не смогли поделить банку пива. Ничего интересного. Ничего, что могло быть хоть как-то разбавить череду серых будней, больше похожую на неизменно повторяющийся день сурка. Я не любил свою работу. Признаться честно, какое-то время даже думал уволиться, хоть не проработал тут и двух лет. Впрочем, идея исчезла из моей головы так же стремительно, как и появилась. Я не имел права уволиться. Смотря на то, как часть моего отдела работает, спустя рукава, а другая часть откровенно забивает на вызовы, которые они посчитали недостаточно серьёзными, я не смел даже задумываться о том, чтобы уйти. Как я мог? Хоть кто-то ведь должен был помогать людям, раз эти бездельники ничего не делают. А помогал ли я вообще? Это уже совершенно другой вопрос. Помогал я, должно быть, так же хорошо, как мог помогать тот, что сам устал от собственной жизни, не имея сил помочь даже самому себе. Но я старался. Бог, если он есть, свидетель того, как я старался. Тем более, у меня дома жила моя собственная мотивация. Точнее сказать, не жила. Существовала. Просто существовала, как существует воздух в лёгких - не дотронуться, не поговорить, но стоит ему исчезнуть, сложно будет не заметить отсуствие. Вообще сложно использовать слово «жизнь» по отношению к человеку, который умер больше пяти лет назад. Она не жила в моём доме. Просто была там. Встречала меня с работы, провожала меня молчаливым, осуждающим взглядом. Она никогда не смотрела на меня так при жизни. Я не уверен, что она вообще была способна смотреть так на кого-либо. Её зелёные глаза, раньше такие блестящие и честные, были стеклянными, вечно холодными, ненавидящими. Я не уверен, ненавидела она меня или того самого человека, чьё лицо снилось мне в ночных кошмарах. Мне казалось, меня. Да, наверное, она ненавидела меня даже больше, чем своего убийцу. Потому что я не приехал, не навестил, не успел обнять. Потому что я прожил пять лет в бездействии. Пытался оправдать себя тем, что я был молод, ничего не мог сделать, не имел права. Но она знала – я и сам ненавидел себя каждый день за то, что позволил ему тогда уйти из зала суда с улыбкой на лице и решением о том, что он невиновен. Он был виновен. Он убил её с особой жестокостью, он осквернил её тело настолько, что на опознании отец чуть не упал в обморок, а хоронить её пришлось в закрытом гробу. Он не просто лишил её жизни. Он забрал её у меня, у родителей, у друзей. Он забрал человека, который никогда не делал и ни за что не сделал бы ничего плохого. Сейчас она делала. Смотрела на меня так, что порой хотелось выколоть самому себе глаза, лишь бы не видеть этот взгляд. Но она не виновата, он сделал её такой. Я вернулся с работы, снял куртку, ботинки, поставил сумку на полку и всеми силами пытался не смотреть в зеркало, так как знал, что она стоит там, смотрит на меня своим немигающим взглядом. Честно признаться, мне ещё повезло. Когда она впервые появилась там, я даже выдохнул с облегчением. Я всегда знал, что она вернётся, и боялся, что увижу то, что от неё осталось. Отсутствие рук, глаз, языка, волос. Но в зеркале стояла Сара. Стояла такой, какой я её запомнил – с зелёными глазами, светлыми косичками и ямочками на щеках. Правда, она больше не улыбалась тепло. Скалилась, хмурилась, но никогда не улыбалась. Думаю, никто бы не улыбался, если бы погиб так. В голове всё ещё порой всплывала её яркая улыбка, делавшая её похожей на солнце. Сердце сжималось от мысли, что она больше никогда не улыбнётся так. По крайней мере, я был уверен, что она никогда не улыбнётся мне. Мой взгляд зацепился за зеркало соврешенно случайно, и я мысленно выругался. Она стояла там. Конечно, она стояла там. Она всегда стоит там. А я не могу туда не смотреть, потому что понимаю, что больше никогда не увижу её нигде, кроме этого дурацкого зеркала, купленного по дешёвке на рынке. Жалкие двести рублей и погибшая сестра, смотрящая на меня каждую секунду моего пребывания в квартире, впридачу. Её зелёные глаза снова смотрели на меня так, будто хотели накричать на меня, назвать меня идиотом, но она молчала. В последнее время она молчала чаще. Раньше, в первые месяцы, когда она только появилась, она говорила постоянно. В основном о том, как она выколола бы мне глаза. Не своему убийце, а мне. Её скверная привычка обвинять меня во всех грехах этого мира вместо того, чтобы искать настоящего виновного, осталась с ней даже после смерти. Неудивительно. Помнится, даже в детстве, когда отец, злясь на меня, начинал ругать и её тоже, Сара обижалась не на него, а на меня. Возможно, она была обижена на меня всю жизнь просто за факт моего существования. Но при жизни она хотя бы улыбалась мне. Я старался не обращать на неё внимания. Прошёл на кухню, вытащил пельмени из морозилки, положил в раковину, чтобы разморозились, ушёл в ванную мыть руки. Всё как обычно. В моей жизни не менялось ничего. Даже мысли были однообразными. Каждый вечер я думал только об одном: найти этого подонка Бегунова, найти его судью-отца, и перерезать им глотки. Пусть сяду, пусть разрушу жизнь и себе, и своим родителям. Но разве я мог спокойно жить с мыслью о том, что сволочь, убившая мою сестру, и его отец, отмазавший его, сейчас живут, пока моя сестра гниёт в холодной земле? Хотя, скорее, гнию сейчас я, а сестра моя сейчас стоит там, в прихожей, и ненавидит меня всем своим мёртвым существом. Не могу винить её в этом, я и сам виню себя. Каждый чёртов день. И буду винить даже после того, как сотру семью Бегуновых с лица Земли. Буду винить, потому что ничего другого не останется, потому что смерть виновных уже не вернёт мне Сару. «Перережь себе горло,» - послышался голос из прихожей. Или он был в моей голове? Я не уверен. Мне всегда казалось, что она говорит оттуда, с места, где она стоит, из зеркала. Но сколько раз она говорила со мной, столько раз никто иной, стоящий даже прямо в прихожей, не слышал её. - Извини, сестрёнка, но нет, - посмеялся я, хотя в горле пересохло, а ладони непроизвольно сжались в кулаки. - Кто же тогда избавится от семейки Бегуновых, если меня не станет? Она не ответила, но мне показалось, что в квартире стало холоднее. Сара никогда не любила признавать, что я прав. Я пошёл на кухню, но есть расхотелось. В последнее время аппетита не было вообще. Взяв упаковку пельменей из раковины, я забросил их обратно в морозилку. Ушёл в спальню, пока она продолжала прожигать мою спину взглядом. Клянусь, я чувствовал его на своей коже, словно острия ножей, впивающееся в мои лопатки. Я невольно повёл плечом, будто пытаясь отогнать это ощущение, но оно никогда не уходило. И я знал, что оно не уйдёт, пока я не удовлетворю желание Сары. Или это было моё желание? Сама она никогда не просила убить их. Казалось, она даже не вспоминала о своём убийце. Единственным её желанием было довести меня до самоубийства. Возможно, и выполню и это её желание. Когда-нибудь. Но не сейчас. В спальне было темно. Я вообще не особо любил свет. Признаться честно, после того звонка пять лет назад, даже солнце стало для меня невыносимым. Я помню как ярко оно светило, когда голос моей матери говорил мне о том, что стало с моей сестрой. Будто смеялось мне в лицо, говоря, что мир до сих пор живёт, планета крутится, а времени и жизни наплевать на то, что я лишился части своей души. Поверить не могу, что прошло уже больше пяти лет. Воспоминания обо всех этих годах стёрлись, стали похожи на старую, пыльную пластинку. В семнадцать лет я думал, что умру без сестры. В десять лет я думал точно так же. Но мне уже почти двадцать три, Сары нет больше пяти лет, а я всё ещё жив. Это до сих пор кажется мне неудачной шуткой. Порой мне снится, как я просыпаюсь, а она стоит надо мной и улыбается во все зубы, с этими глупыми ямочками на щеках, и говорит, что последние пять лет были просто затянувшимся пранком. А потом я просыпаюсь по-настоящему с горечью на языке и чувством пустоты внутри. В комоде наощупь достаю папку. Небольшой синий файл, купленный ещё во времена моего обучения в академии. Раньше в нём хранились мои документы, теперь в нём хранятся фотографии. Игорь Бегунов на заправке в районе около пятой школы, Евгений Бегунов едет с работы на своём Porsche, Игорь Бегунов стоит на кассе в магазине в центре города, покупает очередную пару дорогих кроссовок, Евгений Бегунов в окне своего дома, рассматривает какие-то файлы. Десятки фотографий. Десятки свидетельств тому, что эти твари не заслуживают жить. Свидетельства полному отсуствии совести и чувства вины, если судить по тому, в какой роскоши они продолжают купаться каждый день, давно позабыв о девушке, которую сгубил один из них. Их досье из полиции, их имена, фамилии, даты рождения, номера, места проживания. Я рассматриваю их каждый день, просто чтобы напомнить себе о том, почему я ещё жив. Потому что у меня нет права умереть, пока живы эти двое. На часах уже час ночи. Я и сам не заметил, как рассматривал содержимое синей папки в течение последних двух часов. «Ну ничего,» - сказал я сам себе так тихо, что слова смешались с дыханием. – «Ещё немного осталось. Ещё немного, Сара, и я отомщу им за тебя. И тогда ты будешь свободна.» Желала ли Сара вообще быть свободна? Я точно не знал, а спрашивать у неё не хотелось. Уверен, на любой мой вопрос она бы ответила словами о том, что я должен перерезать себе горло. Пока рано. Я закрыл папку, положил её обратно в комод. Если бы мои коллеги знали чем я занимаюсь, о чём думаю каждый вечер, что планирую и с кем разговариваю, находясь дома в одиночестве, едва ли они смогли бы улыбаться, смотря мне в глаза, как делают это обычно. Но они не знают. Никто не знает. Родители вряд ли обрадовались бы, узнай они о том, что единственный оставшийся у них сын, их гордость и любовь, планирует убийство. Но это ведь не убийство, лишь месть. Такие, как они, не заслуживают жизни. Сара заслуживала. Она была живой, настоящей, сложной, но тёплой. А они – твари, что забрали её у мира. Забрали её у меня. И такие, как они, никогда не заслуживали того, чтобы жить. Я уснул на холодной твёрдой подушке, которую ненавидел, в квартире, которую терпеть не мог, в звёздную ночь в середине ноября. А деревья во дворе смотрели на меня через приоткрытое окно и шептались о том, что должно случиться очень скоро. Они наверняка тоже осуждали меня, но я не спрашивал их мнения. Точно так же, как не спрашивал любого другого мнения последние несколько лет. Единственное, что меня волновало, - голос из зеркала прихожей, который принадлежал Саре. Сара умерла, когда мне было семнадцать лет. Но я знал, что она никогда не умрёт. Потому что часть её всегда жила во мне. Потому что мы родились вместе, потому что мы не знали никого так же хорошо, как знали друг друга. Потому что только Сара знала почему я плакал по ночам, когда мне было тринадцать, и только я знал почему она не любила красный цвет с тех пор, как ей исполнилось девять.