Контроль

      Леви замечает это не сразу.       У него вообще привычки нет вглядываться в чужие повадки. Он не любит шарить в подкорке, не умеет читать между строк, не роет мелкие детали.       Леви предпочитает, чтобы всё было ясно: разговоры прямые, мысли понятные, мотивы чёткие. Он и сам не петляет, не строит воздушные замки и не прячет характер.       Люди интересуют его постольку-поскольку. Одному в кишащем выродками Подземелье не выжить — Леви сколотил банду. На службе один за всех, и все за одного — Леви сдружился с солдатами.  Они-то, может, так и не считают, но для Леви перекинуться парой слов — уже много, а в бою он за них титаньи глотки перегрызёт.       Эрвин вот — другое дело. Эрвин не скользит между строк — он между строк живёт. Никто в здравом уме не решится заявить, что понимает его всецело. Рядовые даже, несмышлёные новобранцы, наслушавшиеся его упоённых речей о священном долге — и те нет-нет да заподозрят что-то тёмное. Вслух не скажут — дикость! Про себя подумают: странный. Не сказать: страшный — уж как-то слишком. Таинственный, леденящий кровь. Властный.       Эрвин часто общается полунамёками, роняет туманные фразы, роет двойное дно. В нём вряд ли бывает что-то случайно — всегда намеренно. Неосторожность, оговорка, просчёт — намеченные ранее штрихи, часть общей картины.       И сил не хватит сосчитать, сколько раз он Леви дурачил, да и Леви давно уже сбился со счёта. Бывало и жестоко поначалу, и подло; бывало по мелочи и лукаво; бывало сильно, бывало едва ли — но всё ради общего блага, а потому Леви прощал; или для блага личного, и потому Леви не сильно злился.        Оказавшись ближе, Эрвин стал понятнее, но не стал проще. Леви учится читать, учится распознавать сигналы, рвать тонкие материи. Его это безмерно раздражает, но по-другому с Эрвином нельзя.       Леви чертит карту Эрвина в своих мыслях, заполняет её постепенно: мелкими штрихами и широкими мазками. День ото дня, месяц за месяцем и год за годом. Он прекрасно осознаёт, что у Эрвина такая карта есть и на него, только давно закрашенная. Отчего-то, даже не зная всей его жизни, он угадывает все его шрамы: щелкает пальцами — и сразу всё понимает, без лишних слов и лишних слёз. Да и Леви, кстати, не плачет.       Через год они перестали грызться и начали целоваться. Через два — возвращаясь из-за Стен, Леви не заходит к себе — сразу к нему. На втором году, когда Эрвин летит с лошади наземь, оказавшись перед мордой пятиметрового титана, Леви впервые осознаёт, что может потерять его, и хочется раздробить себе череп. Эрвин спасается, конечно — везучий ублюдок! — а Леви к нему прирастает.        Леви замечает это не сразу и даже не сразу верит. Оттого ли что не убеждён, будто Эрвин прирос к нему так же, или оттого что тот всегда держит себя в строгом футляре — да только что-то всё же проскальзывает.       Не тогда, когда он склоняет голову перед дворцовыми лизоблюдами, и не тогда, когда принимает чиновничьи отказы; не когда целует королевский перстень на торжественных приёмах и не когда уходит от спора о целесообразности существования Разведкорпуса. Даже подчиняясь на публику, Эрвин остаётся неподчинённым. В нём нет удовольствия от согласия и нет удовлетворения от приказа. Он всегда держит ситуацию в своей сжатой ладони. Расставляет капканы и захлопывает зубья. Те, перед кем он склоняется, кому подчиняется, не чувствуют ликования в полной мере: оно оседает с привкусом обмана. Их одурачили, но понять, как, они смогут лишь после.       Так бывает с другими, но с Леви…       Когда они спорят, отстаивая полярные мнения, но не поднимают вопросов жизни и смерти, Эрвин уступает. Отступает с каким-то приятным удовлетворением. Ускользающая эмоция, чувство на долю секунды. Его сложно уловить и сложно определить. Мелькает в глазах туманной рябью и тут же испаряется, возвращая Эрвину прежнюю строгость и властность. Контроль.       Леви задумывается: не желает ли Эрвин отпустить? Отдать этот свой контроль хоть кому-то на время. Сбросить с плеч тяжкий груз безоговорочной власти. Не подчинять всех, но самому подчиниться.       А груз ведь на нём и правда огромный, мучительный, для прочих — неподъёмный. Он взвалил его на себя сам, но от этого едва ли легче.       На Эрвине по должности — разгребать всё дерьмо, что наворотили предыдущие командоры; по факту — весь Разведкорпус; по смыслу — всё человечество.       Подчиниться кому-то? Кому?       Леви.        Неспроста же он так ведёт себя с ним: то ли намекает, то ли желания невольно прорываются.       Леви задумывает это проверить.       Он изучает. Смотрит под разными углами, пробует слова всякие, пытается плести сети. Да только бесполезно. В играх Эрвин всегда впереди: на пару шагов — из уважения, по факту — на все пять-десять. На его поле победить невозможно.       Леви решает действовать напрямую, в лоб, как он умеет. И здесь ему равных нет, и здесь Эрвин ему не соперник.       В кабинет Леви заходит как обычно — без стука, усаживается в кресло привычно — закинув ногу на ногу, смотрит на Эрвина прямо — без стеснения, в упор.       Тот, как водится, копошится в бумагах: пишет сто раз переписанные доклады, заполняет набившие оскомину прошения, читает чёрт их знает какие по счёту и смыслу отчёты. Свеча на углу стола плавится, превращаясь в огарок. Пламя отплясывает, дребезжа на стенах. Перо скрипит о страницы.       Эрвин поднимает голову, кивает, едва улыбнувшись, и вновь окунается в работу.       Они ведь, на самом деле, часто сидят так вечерами: Леви пьёт чай, Эрвин бьётся о стену бюрократии, и всё на своих местах, и всё как обычно. Правильно.       Да только вот что-то…       Недосказанности между ними нет, но что-то всё равно висит в воздухе: то ли кажется, то ли правда. Будто Эрвин знает, что Леви задумал, и готовится увильнуть.       Да нет. Не может. Не знает.       А даже если и так — не всё ли равно? У Леви план простой, а потому надёжный. И действовать он будет просто, а потому получится.       Он коротко хмыкает, привлекая внимание.       Не отрывая головы от стола, Эрвин чеканит лаконичное:       — Я занят.       — Отвлекись, — буднично огрызается Леви.       Эрвин вскидывается. Леви с лёгкостью выдерживает его стальной взгляд. Остаётся невпечатлённым.       — Леви.       — Эрвин.       Эрвин дёргает уголком губ, шумно вздыхает и трёт глаза. Не злится пока что —  скорее, раздражён и немного устал.       — Я хочу сделать кое-что, — признаётся Леви, ничего больше не дожидаясь.        Опустив ладони от покрасневших век, Эрвин смотрит на него утомлёнными глазами. Действительно устал. Да не немного — адски устал, на самом деле. Показывать просто не любит.       — Мне правда нужно закончить. Это важно.       После возвращения из очередной вылазки прошло не так уж много дней, а людей вот полегло немало. Не ново, но тяжко. Ещё один комплект боевой формы был отправлен в утиль — так много в него въелось крови. Не своей, конечно — сослуживцев. Себя Леви цапнуть не дал —  товарищам вот повезло меньше.       Дело в Разведке обычное: пересчитали трупы, собрали обглоданные конечности, развезли по семьям — и опять за работу. На службе нельзя горевать.        Леви не говорил ни с кем день, только летал на тросах УПМ по тренировочной площадке, да упражнялся с ножом, пуская его меж пальцев. А Эрвину нужно теперь собрать всю кровь, рассечённые внутренности и людские огрызки, чтобы занести в сводки на бумаге.       — Нам не хватает людей. Но, что важнее, снаряжения, — мрачно выдыхает Эрвин, складывая руки в замок. Звучит страшно, потому что правда.        Погибших ему жаль — это Леви знает, — да только смирился. Эрвин верует, что новобранцев в Разведку привлечь сможет, а вот снабжение надо ещё выпросить, вымолить: не пламенными речами, не священными войнами, не горящими глазами, а строгими доводами. Эрвин справится в итоге, но нужно время.        Тряхнув тяжёлой головой, он добавляет:       — Твой отчёт я, кстати, так и не получил.       Леви кривит губы. Он срать хотел на бумажную работу, но сделать всё равно придётся. Позже, когда силуэты багровых пятен исчезнут с обратной стороны век.        Момент для близости отвратительный, но лучше и не придумать.       Обоим нужно расслабиться. Рассечь натянутое напряжение. О боли они не говорят — грызут на пару молча или выстанывают исступлённо в губы.       — Ночью почту не доставляют. Закончишь завтра.       Леви поднимается из кресла. Решительно огибает стол и накрывает ладонью руку Эрвина, зажавшую перо. Рука расслабляется, перо падает, взгляд оттаивает.       — Я хочу кое-что сделать, — упрямо повторяет Леви. — С тобой.       Эрвин улыбается снисходительно. Ладонь разворачивает, сплетая их пальцы. Немного грустит.       — Леви, я правда…       — Я собираюсь связать тебя.       Брови взлетают вверх, заламываются.       — О, — выдыхает Эрвин. — Интересно.       — Думаешь, шучу? — Леви опирается о край стола. Насмешливый взгляд выдерживает. Складывает руки на груди. — Я никогда не шучу, Эрвин.       Эрвин едва ли тушуется.        — Ты шутишь довольно часто, просто не все понимают.       Ну как раскрытую книгу, честное слово. Да и хрен бы с ним.       — Раз так хорошо меня знаешь, — размеренно тянет Леви, — скажи: шучу я сейчас или нет?       Лукавая улыбка касается губ. Эрвин оборачивается, забывая о бумагах, тянет Леви к себе, опустив руки на бёдра. Беззастенчиво сжимает.       — Ладно, — стелет шёлково. — Скажи мне, чего ты хочешь.       Леви опускает руку ему на плечо. Сжимает, нагибается. Свободной рукой обхватывает челюсть, встречаясь взглядом. Говорит ровно, без стеснения:       — Я свяжу тебя, привяжу к кровати и возьму сверху.       Смех у Эрвина мягкий-бархатный. Звучит-перекатывается.       — Хорошо.       Эрвин поддаётся наигранно, не всерьёз. Такое Леви уже сто раз видел. Просто так он свой контроль не отдаст — придётся вырывать с боем.        Леви командовать умеет — выучился. Приказы отдаёт, строго спрашивает, ждёт подчинения. Воспитывал в себе это годами: пробовал, ошибался, взращивал авторитет. Но по природе своей он одиночка: не любит ни следовать, ни вести. Манипулировать тоже не особо умеет: ни плести сети, ни расставлять капканы.        Эрвин с этим как будто рождён. Власть плещется в его крови, растёт в его костях. Эрвин плетёт сети как кружева и рубит головы врагов как развлечение. Даже склоняясь, Эрвин заставляет склониться. Даже уступая — побеждает. Разыгрывает уловки как карточную партию. Сжимает все нити в кулаке и управляет кукольным театром.       Эрвин самодостаточный и самую малость самодовольный. Вцепился в свой контроль как дикий зверь в обглоданную кость. Держит крепко-накрепко. Отхлестать бы его за это. Искусать. В губы, в плечи, в бёдра.       Леви склоняется ниже, удерживает голову Эрвина ровно, окунается в поцелуй жадно. По-звериному хищно, влажно.        Эрвин пытается перехватить инициативу: по привычке, интуитивно — Леви не даётся. Отстраняется, едва чувствует, что его тянут на себя. Хватает Эрвина за форменный китель, дёргает.       — Пошли.       В спальне Леви быстро разжигает свечи, ориентируясь уже по-свойски. Усаживается на кровать нарочито расслабленно, окидывает Эрвина тягучим взглядом. Распоряжается коротко:       — Раздевайся.       Эрвин стреляет насмешливым взглядом, но не противится. Отточенно снимает китель, вешает на спинку стула. Расстёгивает сапоги, отставляет в сторону. Ремень, пояс — щёлк, и нет их. Брюки тянет медленнее, точно дразнит самую малость.        Леви припадает взглядом, смотрит неотрывно. Чего уж там — любуется. Грех не любоваться. Плавит глазами широкую спину, спускается к бёдрам — крепким, рельефным, — останавливается на ягодицах. Бесстыдно наслаждается.       Эрвин расстёгивает рубашку издевательски педантично: по пуговицам, как по нотам. Уже почти сбрасывает с плеч, но Леви обрывает:       — Оставь. — На вскинутую бровь добавляет: — Нравится, как на тебе сидит.       Усмешка у Эрвина короткая, но красноречивая. Доволен собой.       Леви поднимается с места, подходит к нему вплотную. Руками сжимает предплечья, через ткань ощущая тепло кожи. Закатывает рукава рубашки, освобождая запястья, и игнорирует испытующий взгляд.       Без лишнего командует:       — Ложись.       Эрвин послушно укладывается на кровать. Расправляется, вытягивается во весь рост свободно, не смущаясь. Играет с Леви взглядом, развлекается.        Леви оглядывает его, почти обнажённого, перед собой. Из одежды лишь рубашка — да и та не много скрывает. Ему ведь и правда идёт. Есть в этом что-то… эстетически приятное. Леви не может объяснить словами, но от одного вида плавится.       Возбуждение собирается в теле, тянется к паху, окутывает.       Леви щёлкает пряжками, расстёгивая ремни УПМ, в которых проходил весь день с тренировки. Те свободно валятся на пол.       Сегодня Леви летал немного. Смотрел, как летают другие, и пробивал ладонью лицо. Ремни после так и не снял — и правда, уже как вторая кожа стали.        Ох, и намучился он с ними в своё время. Учился, что называется, в полевых условиях. В Подземном городе нужно всё осваивать быстро, а ему еще друзей обучать. Пока разбирался, что куда продевать и как переплетать, изобрёл пару новых ругательств. Хотелось бросить раз сто, но Леви собрался и разобрался. Теперь с закрытыми глазами наденет. Ну и снимет тоже.        Уперев колени в край кровати, Леви плетёт узор на Эрвиновых запястьях. Вьёт ремни всё туже и туже. Вяжет к изголовью. Голубые глаза поблёскивают. Глядят снизу вверх — забавляются.        Леви дёргает крепленье на пробу, хмурится. Отходит на пару шагов, наблюдая результаты своих стараний. С прикованных запястий переводит взгляд на плечи: напряжённые, насильно поднятые; на широкую грудь, размеренно вздымающуюся, едва прикрытую краями рубашки. От груди к талии — мельком — и обратно к лицу. Эрвин расслаблен: не волнуется, не напрягается — и правда, только этого и ждал, что ли? Губы, неизменно сегодня, с улыбкой.        Леви кивает на переплетённые ремни.       — Проверяй.       Эрвин дёргает руками вперёд. Не во всю силу явно. Ремни не расплетаются, но он не сильно-то и старался.       — Эрвин, — Леви складывает руки на груди, глядит исподлобья. — Я же сказал, что не шучу. Проверяй нормально.        Уголок губ Эрвина вздрагивает в легкой ухмылке. Он пробует ещё раз: дёргает руками во всю мощь — изголовье кровати трясётся и жалобно скрипит. Не разваливается разве что.       Ну и силы в нём — Леви ли не знать.        — Что ты скажешь, если захочешь, чтобы я остановился?       Эрвин хмыкает.       — Это обязательно?       — Ты заставлял меня придумывать всякое дерьмо, Эрвин. Твой черёд.       Он и правда на этом особенно сильно настаивал. В конце концов Леви выдал первое, что пришло в голову. Не хотелось заморачиваться. «Колокольчики». Эрвин долго не мог успокоиться — до выступивших слёз смеялся. Леви послал его всеми мыслимыми матами раз двадцать. Слава Стенам, использовать так и не пришлось. Эрвин никогда не делал ничего такого, что бы Леви хотел остановить.        — Хорошо. Военная полиция.       — Ты больной?       — Нет шанса, что я захочу сказать это добровольно во время нашей близости. А если они и правда нагрянут, то предупредить в любом случае стоит.        Поддаваться не хочется, но Леви всё равно смеётся: скомканно и себе под нос.       — Как хочешь.       Он быстро избавляется от одежды и через мгновение уже оказывается рядом. Нависает над Эрвином, привязанным к кровати. Чувствует, что тот всё ещё не отпустил до конца, не отдался в его руки. Да только Леви уже завёлся. Решил и решился. Стеснения в нём нет и капли, неуверенности —  самую малость, да и с этим Леви поборется.         Уложит Эрвина под себя, подомнёт и отымеет.       Чёрт возьми, от одной только мысли приятно. Кровь гудит в венах, стучится в виски. В паху становится жарко. Член, наливаясь возбуждением, твердеет.        Леви впутывает пальцы в пшеничные пряди, сжимает, оттягивает. Заставляет запрокинуть голову и вглядывается в голубые глаза: свет в них пляшет дьявольским блеском.       Леви целует жадно. Глубоко и мокро. Сжимает пальцами челюсть, забирает глубокий стон как стимул двигаться дальше. Жрёт Эрвина взглядом, из рук не выпуская. Иронично спрашивает:       — Ну и что мне с тобой делать?       Эрвин было открывает рот для ответа — Леви пресекает попытку, грубо прижав ладонью губы. Закатывает глаза картинно, с показным раздражением.       — Рот у тебя, когда надо, не закрывается, что ли? — Ухмыляется самодовольно, увлечённый идеей. — Знаю чем занять его.       Леви перебирается к Эрвину ловко и быстро. Упирает колени по бокам от его плеч, выпрямляется. Потирает ладонью свой возбуждённый член, оказавшись пахом перед лицом. С наслаждением выгибает спину и ёрзает тазом, неотрывно глядя в бесовские глаза напротив.        Эрвин интуитивно облизывает губы: увлажняет, понимая, к чему всё идет. Леви прислоняет к ним свою влажную головку. Медленно водит по открытым губам, ощущая жаркое дыхание на возбуждённой плоти.       — Возьми, — хрипло приказывает.        Эрвин повинуется. Втягивает раскрасневшуюся мокрую головку в рот, жадно посасывая. У Леви вырывается стон. Намеренно сдерживаться он не собирался, но и быстро сдаваться не планировал. Старается вернуть себе ровное дыхание и продержаться подольше.       Он погружает член глубже. Мажет головкой по нёбу и скользит дальше: на сколько хватит в глотке места. Эрвин покорно принимает, опуская челюсть ниже и открывая рот шире. Жмёт губами напряжённый ствол, влажно причмокивая.       У Эрвина это всегда хорошо получалось.       Леви шумно выдыхает, дёргая тазом. Качает бёдра, погружаясь то глубже, то почти выскальзывая. Он задаёт рваный темп с самого начала, но только позже понимает: когда Эрвин давится, кашляя, и на его глазах выступают слёзы.        Леви кивком извиняется, вытаскивая член изо рта. Оставляет возле губ. Мягко очерчивает нижнюю, мокрую от слюны. Эрвин плавно обводит головку языком, едва ощутимо щекочет уздечку.        Даже глотая его член раньше, Эрвин держал всё под своим контролем. Всегда так было. Эрвину нравилось вить из него верёвки — Леви с удовольствием вился. И огрызался если, артачился, то только для вида. На деле — плавился, горел и подставлялся.        Ещё со времён их первых попыток близости. Когда они мастурбировали себе сами, просто находясь рядом, и поначалу было неловко. Эрвин направлял. Потом начали касаться друг друга, неумело немного и скомканно. Эрвин руководил. Он же и предложил впервые сделать всё, «как полагается». Предложил аккуратно, но с неприкрытым желанием.        И прежде чем сделать это, Эрвин вылизал его член, исцеловал все бёдра и искусал всю кожу. Потом отымел до потери пульса. Леви хотелось на стенку лезть: сначала от боли, потом — от наслаждения.        Теперь же —  и это доходит не сразу —  управлять процессом предстоит самому. Эрвин не сможет задать темп, выбрать глубину, вовремя отстраниться — руки связаны. Осознание пьянит и туманит мысли. Леви может делать с ним, что хочет и как хочет. И, чтоб его, Леви сделает.       Он водит головкой члена Эрвину по губам, мешая слюну с предэякулятом. Наблюдает, как Эрвин оставляет на ней смазанные поцелуи. Ладонью поглаживает ствол, спускается к мошонке, массируя яйца. Запускает пальцы в Эрвиновы волосы, сжимает сильно, тянет на себя. Двигает тазом навстречу. Выстанывает:       — Лижи.        Шершавый язык проходится по всей длине: Леви охотно подставляет. Кончик чертит по выступающим венам, обвивает набухшую головку. Вязкие капли остаются на языке. Эрвин сглатывает, смотря Леви в глаза, и лижет дальше.        Тяжело дышит — грудная клетка ходуном ходит. Леви тоже не железный: на стоны срывается, выгибается в пояснице, толкается тазом вперёд. Берёт член у основания и погружает в рот, но теперь плавно, осторожно, чтоб не переусердствовать. Эрвин охотно берёт его, втягивает, прижимает язык ниже, чтобы шло легче. Гортанно стонет — мычит, скорее.        Леви имеет его рот с упоением, с жаркой усладой, с истомой. По вискам струится пот: и у него самого, и у Эрвина тоже. Мокрая чёлка липнет ко лбу. Бёдра сводит томной судорогой, в паху густеет удовольствие.        Он хватает Эрвина за волосы обеими руками. Исступлённо насаживает на свой член, с силой надавливая на макушку, и оттягивает обратно, управляя ритмом. Забывшись в наслаждении, двигается всё настойчивее. Склоняет голову Эрвина, уже особо не церемонясь. Вот так: глубже, вверх-вниз, быстрее, бери, бери, бери.       В порыве отшвыривает его затылком об изголовье кровати. Останавливается, бросая обеспокоенный взгляд, но тот лишь мотает головой, как может, показывая: всё в порядке — и Леви опять возвращается к ритму.        Глаза у Эрвина туманные, одурманенные. Смотрят пьяно, размазано. Чаруют. Подстёгивают.       Леви стискивает зубы. Челюсть немеет от напряжения. Бёдра подрагивают, покалывают накатывающим наслаждением. Член пульсирует, тяжелеет. Ходит во рту судорожно, скользит по глотке, почти не выныривая.       По подбородку Эрвина стекает слюна: вязкая, густыми каплями тянется — Леви стирает махом, мазнув костяшками. Хватает его за челюсть, придерживает.        — Сожми крепче, — выдыхает. — Сейчас кончу.       Эрвин послушно сжимает губы вокруг ствола, сдавливает. Влажно чмокает, мыча. Рвано тянет носом воздух.       Леви, чувствуя накатывающую разрядку, впивается в макушку Эрвина намертво. С силой тянет на себя, заставляя взять так глубоко, как тот только сможет. Стонет сквозь стиснутые зубы: дико, отчаянно, по-звериному. Воздух не выдыхает — выплёвывает.       Зажмуривается. Давит глазные яблоки веками — искрятся. На маты дыхалки не хватит, так что он и не пытается. Вбивается бёдрами хаотично, коротко и наконец — застывает. Замирает на миг, оглушённый истомой. В рот Эрвина изливается.        Тот с готовностью принимает всё, сглатывая. Леви достаёт член из его рта, поглаживая ствол ладонью. Оставляет последние капли спермы на губах  — Эрвин и их слизывает: охотно, глядя в глаза, упивается. Вдыхает наконец полной грудью. Смаргивает.       Леви оседает на нём, расслабляет ноющие бёдра. Уперев ладони в лоснящуюся потом грудь, перелезает, спускается на край кровати. Жмурится. Волосы мокрые, липкие, лезут в глаза — отбрасывает. Дышит — отдышаться не может. Облизывает пересохшие губы. И плавится.        Затёкшие мышцы ног ноют, покалывают сладкой болью. Интересно, как там Эрвин? Запястья наверняка горят, перетянутые. Ужаленные крепкой вязкой. Скованные.       Леви оборачивается заторможено. Лениво греется в лучах наслаждения. Хрипит:       — Как руки?       Эрвин пробует двигать плечами. Плавно разминает шею. Улыбается.       — Нормально.       — Никакой Военной полиции?       — И близко нет.       Оба посмеиваются: лукаво, друг друга разглядывая.        У Эрвина голос тоже хрипит. И губы, наверняка, побаливают. И челюсть затекла. Леви тянет к нему руку, скользит по шее, обхватывает подбородок. Аккуратно придерживает. Накрывает его губы своими. Целует плавно, размеренно, пока не кусается.       Оглядывает его в который раз, да наглядеться не может. На голове у Эрвина беспорядок: волосы спутались, взмокли. Липнут ко лбу, такому же влажному. Пот струится по вискам, по шее, ключицам. Связанные руки напряжены до дрожи. Мышцы проступают, перекатываются.       Бесовские глаза следят неотрывно. Поблёскивают и лаской, и голодом. Заманивают.       Леви бросает взгляд ниже, к паху. С удовлетворением отмечает, что член у Эрвина уже твердый, истекает предэякулятом — значит, понравилось. Леви останавливаться не собирается, он только начал, но пока не восстановятся силы, можно и…       Он берёт член Эрвина в руку. Неспешно поглаживает вверх-вниз, взяв ладонью в кольцо. Эрвин дёргается, выгибая спину. Бёдрами ёрзает, подставляясь, толкаясь в руку. Роняет алчущий стон.       — Позаботишься и обо мне теперь? — с излишней дерзостью спрашивает.       — Тц. Ничему жизнь не учит, — отхлёстывает Леви. Выпускает член из руки тут же — в наказание. Поднимается выше, припадает к Эрвиновой груди. Цепляет руками края рубашки, оттягивает, оголяя кожу. Играется. Обнажая зубы, бормочет: — Разорвать бы её да пихнуть тебе в рот.       Эрвин смотрит с вызовом: ну попробуй.       А Леви ведь и правда пробует. Да не пробует — делает. Рвёт белую влажную от пота ткань, открывая плечи. Интересно, как Эрвин будет оправдываться, запрашивая новую, в отсутствие экспедиций за Стены? Какую отмазку придумает? Впрочем, это проблема не Леви, а Эрвин, разумеется, справится.       Леви рвёт ткань на лоскуты, выбирая подходящий: чтобы и рот Эрвину заткнуть без проблем, и чтобы тот не задохнулся, желательно. Найдя, комкает и, не встречая сопротивления, заталкивает в рот. Эрвин терпит, не дёргается. Глазами только стреляет: тёмными, жаждущими.        Леви отступает, довольно хмыкая.       — Так-то лучше. И никакая Военная полиция не поможет.       Эрвин явно что посмеивается. Не вслух только — не получится. А всё равно вид у него довольный. Пьяно смотрит. Наслаждается. Прав был Леви, что ли? Наверное. Тут уж правым быть вдвойне ему нравится.       По торсу Эрвина он спускается медленно, точно нехотя. Лениво целует кожу, облизывает. Она у Эрвина медовая, влажная. На вкус — солоноватая. Мышцы, напряжённые под кожей, вздрагивают. Каменеют, забиваются.        Губы касаются низа живота, прослеживают полоску волос. Соскальзывают ниже, по внутренней стороне бёдер порхают, не задерживаются.        Эрвин мычит низко. Зубами сжимает кляп, выворачивается. Поднимает таз навстречу, просит прикосновений. Выпрашивает. Ишь какой!       Леви ухмыляется хищно. Облизывается. Оглядывает пульсирующий возбуждением член, но как будто не замечает. Поднимается, складывая руки на груди. Улыбку заламывает:       — Спой мне.       Эрвин вскидывает брови.       — Не хочешь?        Леви обхватывает его член и жадно трёт головку в ладони, массирует, размазывая ползущие капли.       Эрвин мычит через кляп, сжирающий стоны.       Леви с удовлетворением усмехается:       — Ну что за песня.        Довольный, он поглаживает свой член, снова твердеющий. Гладит плавно, размеренно. Смотрит на Эрвина прямо, не отворачивается.        Ещё слишком рано. Нужно подождать да подразнить его до кучи. А потом отодрать, чтобы ползал неделю скрюченный.       Леви нависает над Эрвином снова. Упирает руки по бокам и смотрит —  в предвкушении мается.        Торс у Эрвина широкий. Накачанный и твёрдый. Искусать, излизать так и просится. Белеют только старые шрамы — боевые отметины.        Некоторые из них Леви помнит кровоточащими ранами. Например, этот. Он ведёт по полосе над рёбрами, слабо поглаживая. Тогда Эрвин налетел на клинок уже разорванного товарища. Повезло — сам не убился. Или этот. Пласт неровной кожи, точно сеть, на боку. Это когда Эрвин свалился с лошади на полном скаку и прочертил собой землю. Опять повезло — встал, не сожрали.        Других тоже много: крупных и мелких. На груди, на плечах, на животе и на бёдрах. Они появились задолго до Леви. Наверное, большинство заработал, будучи дурным новобранцем. Теперь вот поднаторел, ранится редко, зато всегда чуть ли не насмерть.       Леви осторожно оглаживает шрамы. Целует мягко, сочувствуя боли, но в остальном нежничать он не намерен.       Леви припадает к его животу. Облизывает проступающие кубики пресса, очерчивает языком. Ползёт выше, вгрызается в напряжённую грудь. Точит зубы о багровеющую кожу —  рубинами осыпает. Зализывает, собирая капельки пота. Танцует языком вокруг соска. Мажет по темнеющей ареоле и втягивает твердеющую горошину. Прижимает зубами. Гоняет туда-сюда, посасывает. Перебирается к другому соску: укусить, лизнуть, поцеловать — всё просто. Эрвин в восторге.       Выстанывает под ним, извивается. Гнёт спину, выворачивает. Нетерпеливо подаётся вперед, подставляется под жадные губы. Рубашка в зубах поглощает крики, так что глухо мычит — иначе завыл бы.       Леви оставляет его грудь. Поднимается выше и ловит под подбородок ладонью голову. Эрвин плывёт. Глаза затуманены. Тёмные. Просящие. Ресницы подрагивают. Сказка.       Леви поднимается, ощущая тяжесть в паху. Возбуждение снова окутывает, колется. Бежит сквозь низ живота к члену. Сжатым комом сворачивается.       — Подожди, — коротко бросает Леви, слезая с кровати.       Промаргивается. Лижет опухшие от ласк губы. Хлопает по щекам, концентрируясь.        В прикроватной тумбе по-свойски находит бутылку с маслом, некогда позаимствованную в лазарете. Льняное, золотисто-янтарное, за стеклом скорее не плещется — перекатывается.        Леви льёт его обильно на руки, размазывает жирную густоту. Холодное — разогревает в ладонях, растирая. Присаживается у ног Эрвина. Командует:       — Давай. Помоги мне.       Эрвин услужливо раздвигает ноги, разводя колени в стороны. Выпячивает таз вперёд. Нетерпеливо ёрзает.        Леви разглядывает его. Член колом стоит, изнывает без внимания. Ниже — анальное отверстие: нетронутое, сжатое. Нужно начать. Леви кружит пальцем по кольцу мышц, ощущая, как оно вздрагивает под подушечкой. Погружает первую фалангу быстро, не размениваясь. И снова по кругу — растягивает.        Дальше — быстрее. Палец погружается целиком, без сопротивления. Эрвин выгибается, постанывает. Сам охотно насаживается.        Леви растягивает старательно, но наспех. Сил нет терпеть. Эрвина помучить — одно, самому мучиться — неохота. Второй палец быстро дополняет первый. Они вращаются, сгибаются, стеснённые упругими стенками. Третий Леви проталкивает, уже изнывая. Собственный член тянет возбуждением. До боли тянет, до треска.        Убедившись, что пальцы ходят свободно, Леви их вынимает. Поглаживает разведённые ягодицы.       — Всё, — комментирует, быстро глянув в глаза. — Сейчас.        Эрвин рвано кивает.       Леви растирает масло по своему члену, вдыхая дёргано, через рот. Размазывает блестящую жидкость по стволу равномерно. Задерживается на головке на пару мгновений, потирая пальцами, и приставляет к растянутому входу.       Понимает, что так неудобно. Чертыхается. Подхватывает Эрвина под ягодицы, заставляя поднять таз на себя.       — Давай, — требует. — Цепляйся ногами.       Эрвин обвивает его талию, скрещивая ступни за спиной. Ну и ножищи у него — удавиться! Длинные, мощные. Тяжёлые, но Леви и правда очень сильный. Многие не верят, на него глядя, да только того же Эрвина он с поля боя на себе утаскивал, бывало. А теперь вот поднимает за задницу, чтобы отыметь. Иронично. И грязно — хоть глаза мылом полощи после этого.       Леви толкается слитно. Махом входит наполовину и не сдерживается — скулит. Закидывает голову назад и жадно хватает ртом воздух. Смотрит в потолок, давая Эрвину привыкнуть.        Тот стонет яростно, через ткань — сдавленно. Рвёт скованные руки вперед, едва ли не подпрыгивает. Ремни не даются, не разваливаются. Леви внутренне ликует — не зря проверяли.        До конца Леви тоже входит быстро — уже яйца болят от возбуждения. Внутри у Эрвина узко. Член так и сдавливает, обволакивая. Леви замирает, не двигается. Растягивает давящие стенки. Позволяет себе отдышаться.       Да только воздух тоже будто какой-то горячий, плавленый — никак не напиться им. Душит. Застревает в горле комом — приходится сглатывать.       Выждав достаточно, Леви вытаскивает член наполовину и снова толкается внутрь. Стонет. Повторяет еще раз.       Эрвин выгибается лихорадочно. Подставляется под движения, ёрзает бедрами. Грызет зубами мокрую ткань, пропитывая слюной. Откидывает голову.        Леви двигается в нём широко, размашисто, не стесняясь. Вдалбливается членом в тесный проход. Выскальзывает и возвращается.        Поясницу тянет от Эрвиновой тяжести. Мышцы ноют. Леви перехватывает его задницу поудобнее, удерживает, заставляя не дёргаться. Трясёт головой, от пота отмахиваясь. Отплёвывает воздух, застревающий в горле. Зажмуривается. Дьявол, какой же он узкий.       Открывает глаза и встречается с умоляющим взглядом. Эрвин изнывает. Мучается удовольствием.        Леви опускает взгляд к его члену: возбуждённому и всё ещё нетронутому. У Эрвина уже, наверняка, звёзды перед глазами кружатся-выплясывают.       — Побаловать тебя, что ли? — ехидно интересуется.       Эрвин энергично отзывается, покачивая бёдрами — у самого руки-то заняты.        — Ладно, — уступает Леви. Хлопает его по сцепленным ногам. — Держись посильнее.       Эрвин перехватывает его талию заново, цепляется, что есть силы. Давит так, что аж больно становится. Леви, как может, перекладывает его вес на одну руку — другой тянется к члену.       Сжимает твёрдый ствол ладонью, собирает с головки вязкие капли. На руке еще осталось масло — мешает с ним, и начинает двигать. Быстро, яростно, точно одержимый. Закончились плавные прелюдии.       Эрвин так рвётся вперёд всем телом, что изголовье кровати едва не разваливается. Пытается выкрутить сжатые руки. Дёргает исступлённо и извивается.       Леви шипит на него, требуя успокоится: итак весь вес одной рукой удерживает. Тяжело. Держится. Синхронизирует ритмы: коротко и быстро скользит в Эрвине и его член так же ласкает-поглаживает.         Эрвин так стискивает ему рёбра, что весь воздух аж выбивает. Забывшись, бьёт пятками в спину. Больно бьёт, зараза. Как бешеный.       — Ну и засранец же ты, Эрвин, — шипит Леви сквозь зубы.        С ритма не сбивается. Выдерживает.       Наслаждение кутает жаром. Искрится под кожей. Мурашками бежит по позвоночнику. Член пульсирует и подрагивает, готовясь к разрядке.        Леви осаждает себя немного, чуть замедляется. Двигается плавнее, тягучее. Стискивает член Эрвина в руке.        Эрвин толкается в его ладонь горячо, пламенно. Пара движений  — и кончает, брызгает спермой в ладонь. Стон даже сквозь ткань прорывается. Леви дольше ждать не намерен —  и так всего перекручивает.       Подхватывает Эрвина снова на обе руки и качает тазом вперёд. Вот так: раз, два, три… Вспышка. Взор ослепляется. Тело сжимает сладкой истомой. Он неприкрыто стонет во весь голос. Повинуясь белой пелене, расслабляется.       Эрвин лениво расплетает ноги. Леви, как может аккуратно, опускает его на кровать — да всё равно почти что бросает: руки затекли, сил нет.       Сползает на край кровати, стараясь прийти в себя. Всё ещё немного потряхивает. Волосы мокрые, хоть выжимай. Да и простыни тоже: сбитые, потные. Чёрт, придётся идти мыться. Хрена с два он так спать ляжет.        Леви трёт виски. Сглатывает. Задумывается об Эрвине, лежащем за его спиной. Искусанном, вылизанном, залитом его спермой. Закусив губу, Леви довольно улыбается.       Хорошо это было. Ну просто замечательно.       Он оборачивается к Эрвину. Вынимает комок рубашки из его рта, и Эрвин сухо отплевывается, разминая челюсть.       Леви тут же орошает его влагой поцелуя. Лениво, размерено двигается. С мокрым звуком отстраняется.       Тянется к ремням, распутывает связанные руки. Эрвин морщится — затекли явно — и заторможенно опускает их вниз. Крутит запястья, разминает.        Леви кивает:       — Ну что?       — Пальцы вроде двигаются.       — Ну значит, не отвалятся.        Эрвин давится смешком.        Леви валится рядом с ним на кровать и растекается. Опускает голову на плечо.        — Спасибо, — выдыхает Эрвин мягко.       — Благодаришь за то, что отымел тебя? Сильно я тебя головой приложил всё-таки.       Эрвин снова посмеивается. Тянет Леви к себе на грудь, одной рукой поглаживая. Обнимает за плечи. Прикрывает глаза.        — Думаю, ты все понял.        — Понял. Раз понравилось, думаю, повторим в скором времени.