Меня от тебя кроет

      Жарко. Даже слишком.       Густой, влажный, липкий воздух не даёт сделать глубокого вдоха — приходится работать на износ. Толпа ревёт, басы заставляют вибрировать пол, пот стекает по лбу, шее, спине. В короткой паузе Марин откладывает палочки и под писк фанатов стягивает майку. Предсказуемо приближающийся силуэт Аркаши заметен рывками, между вспышками софитов. Он оказывается достаточно близко, чтобы разглядеть эмоцию на лице: кокетничает, играет бровями, на что Марин закатывает глаза. — Что уже? — спрашивает он, заканчивая партию, когда за спиной предвкушением знакомое дыхание. — Ты красивый, — жаркий тон в затылок и ниже, ниже, пока губы не прижмутся к шее, а зал не закричит от восторга. Вспышки камер, басы в наушнике и хриплый голос вокалиста, с интересом оглядывающегося на парочку. — Да? — мурлычет Марин, игнорируя сладость мурашек, пробежавших по рукам и спине. — Да, — улыбается Аркаша и целует уже в изгиб, параллельно доигрывая свою партию. Приторно нежную, мягкую, медленную, с пошлыми бендами и игривыми слайдами прямо на ухо. Аркаша знает, что делает, поэтому скользит языком вверх, кусает, доводя до тяжести внизу живота. — Продолжай снимать одежду, мне нравится. — Иди ты, — улыбается Марин, на автомате отбивая ритм. Как хорошо знать следующую партию памятью мышц, потому что, когда Аркаша сбивает так, думать не хочется от слова совсем.       Напряжение внизу живота даёт о себе знать, и Марин наслаждается этим мазохистским чувством невозможности получить удовлетворение, ведь даже ноги свести не выйдет. Аркаша постоянно находится рядом, и Марин не может оторвать вечно прилипающего взгляда от его татуировок на руках и шее.       Такт-такт-такт. Марин притихает, все инструменты замолкают. На счёт один удар по хай-хэту и вни-и-из… Аркаша вступает жёстко, всегда оглушая. Вновь наступает, но в этот раз его взгляд меняется. Марин с лёгкостью его узнаёт. — Снова балуешься? — спрашивает, когда на них сакцентирован свет. Аркаша молчит. Каждое его действие отвечает на вопрос коротким «да»: шаг ближе, обязательно встать сзади, напрягать. Марин на секунду отключается от мира, погружаясь в музыку и жаркий ритм. Этой секунды хватает, чтобы Аркаша оторвался от партии, ведь не он в ней главный и можно пошалить, накрыл ладонью чужую шею и жёстким давлением вынудил запрокинуть голову. Марин пропускает удар, но тут же вливается в мелодию.       Профессионал, как-никак. — Продолжай, — настаивает Марин, когда черёд Аркаши вступать. Тот отпускает руку, перебирает зазубренные аккорды, цепляет струны особенно жадно, но и не забывает склонить голову так, чтобы между губами осталось меньше пары сантиметров. Сбитое дыхание и навалившаяся лавиной страсть сбивает с толку. Они не прекращают играть, держат желание на расстоянии, пока свет не соскальзывает с них и двигается по сцене дальше.       Вокал заполняет их обоих, инструменты глохнут, веки опускаются сами.       Марин тянется, Аркаша не отказывает.       Больше десяти лет в одной группе со своими взлётами и падениями, разговорами по ночам, новыми идеями и насильственно приглушённым желанием, раскрывающимся на сцене.       Мокро, горячо, откровенно. Они сталкиваются зубами, двигаются, просят. Искрами в губах, тяжестью в теле и головокружением шепчется безмолвное признание. — Пиздец, — выдыхает Марин, не в состоянии собрать себя из кусочков даже после такого короткого поцелуя. — Меня от тебя кроет, — только на двоих, губами в губы. — Меня тоже.       Ещё одно мягкое жадное соприкосновение — и они возвращаются к музыке, хотя, если бы было можно прямо сейчас растечься по полу и слиться в один организм, они бы не отказались от такого удовольствия.       Как же тяжело после настолько заманчиво приятных ощущений не сорваться, не уйти за кулисы, но оба продолжают, бросая однозначно неоднозначные взгляды друг на друга.

***

      Шанс остаться наедине выпадает тут же после концерта: знакомая полупустая кладовка в конце коридора, запирающаяся изнутри. Раньше необходимая, чтобы избежать интервью. Теперь — просто необходимая.       Они едва успевают скрыться от остальной группы глупым бегством, чтобы остаться незамеченными. Хлопок двери, шумные голоса за ней, вспышки фотокамер. Аркаша зажимает его прямо у входа, ведь в тесной кладовке всё заставлено коробками со старым оборудованием. — И что мы им скажем? — всё ещё стараясь отдышаться, спрашивает Марин, а ладони сами тянутся к мокрому торсу. — Искали струны, — улыбается Аркаша, улавливая сбитое дыхание, смешавшееся с собственным. — Тебе не похуй?       Темно, но маленький луч света из-под двери позволяет видеть возбуждённые карие напротив. — Похуй, — соглашается он.       Желание слишком густое, требовательное, чтобы не подчиниться грязным мыслям. Аркаша вжимает его, расстёгивает ремень и зацеловывает шею, не прекращая ни на секунду. Марин тянет его пропотевшую футболку, снимает, опускает руки, не позволяя полностью доминировать, но, когда пальцы бесстыдно заползают под бельё, давят на влажное напряжение, вымученный стон сам слетает с губ. Желание накрывает ещё одной волной, более сладкой.       А Аркаше явно понравилась его реакция, раз он прижимается к его паху своим, уводит в поцелуй, настоящий, абсолютно нетрезвый, пошлый до блеска губ, а после с любопытством двигает рукой, выбивая почву из-под ног. — Блять, — выдохом, звоном в ушах. Аркаша улыбается, хотя сам тает от ощущений.       Рука в штанах двигается быстро, жёстко, вынуждая выгибаться, всхлипывать и пробираться под резинку чужого белья. — Тебе же не может быть настолько приятно… — самодовольно тянет Аркаша, когда Марин застревает в немом стоне. — Завались, — шипит он в ответ и наконец добирается до чужого напряжения.       Теперь черёд Аркаши терять контроль. — С-сука… — срывается с ярких губ. Рука, до этого упиравшаяся в дверь позади Марина, бесконтрольно сгибается — и Аркаша чуть ли не всем телом наваливается на него, едва соображающего.       Марин усмехается, продолжая двигать рукой в чужих штанах. — Что такое? Тебе же не может быть настольк- м-м… — его передразнивания сбиваются жадным, пропитанным страстью поцелуем. Он настолько необходим, что они не могут оторваться, ублажая один одного.       От камер их отделяет одна тонкая дверь. Надо бы вести себя потише, но это становится невозможным, когда ощущения возвращают в безумную подростковую влюблённость. Марин толкается в его горячую ладонь, отрывается от губ на секунду, чтобы простонать невнятную просьбу, а после снова целует, не в силах насытиться.       Стук в дверь.       Они не останавливаются. Сумасшедшие взгляды, тяжёлые вздохи, губы, цепляющиеся за чужие. Только не на грани они будут останавливаться. — Эй, что вы там делаете? Это кладовка только для персонала… — Кончи, — шепчет Марин, не сдержав прокатившейся по телу дрожи. Аркаша почти сдаётся от жара, который заставляет и так нетрезвое сознание мутнеть. Шелест одежды и громкие стоны, застрявшие в горле.       Пара толчков — Марин выгибается, до отметин сжимает крепкое плечо. Аркаша прячется в изгибе шеи, за сомкнутыми в полоску губами пытается скрыть стон, абсолютно очевидный по своей сути, но сдаётся, когда пальцы особенно сильно напрягаются на чувствительном месте. — Что вы там делаете?! Охрана!       Марин облизывает губы, улыбается. Аркаша тихо смеётся, всё ещё дрожа от быстро наступившего оргазма.       За дверью шум рации, заинтересованные журналисты, шаги — неразбериха. Аркаша, вдыхая знакомый запах, достаёт ладонь из чужих штанов, вжикает молнией, когда слышится возня: кто-то пытается вскрыть замок снаружи. Марин, усмехнувшись, не спеша вытирает руку о первую попавшуюся коробку и, застёгивая свой ремень, тянется за поцелуем. Аркаша отвечает. — Нам пиздец, — смеётся Марин. — Зато весело, — не без улыбки.       Ещё один поцелуй — и дверь распахивается. Аркаша выходит первым, прикрывая ладонью глаза от вспышек. Марин следом. И, честно говоря, в этот раз им совершенно плевать на будущие горячие новости: переплетаются пальцы, а дверь гримёрки, в целом, не так далеко.