Без права на ошибку

      Глядя на шею монсеньора, на которой сегодня красовался легкий шейный платок, Ричард невольно задавался вопросом, с чего бы вдруг Алве вздумалось повязывать ярко-синий платок, тогда как в иные дни монсеньор довольствовался белыми воротничками от блуз. На молчаливые вопросительные взгляды оруженосца Рокэ отвечал не иначе, как хмыканьем себе под нос, в то время как Хуан, и даже Пако, приходивший к монсеньору с докладом, отметив заинтересованность Ричарда, шикнули ему, чтоб перестал так сильно глазеть. Глазеть оттого, к слову, хотелось еще больше.        Пару раз Рокэ, притрагиваясь мимолетом к собственной шее, чуть вздрагивал, что, в свою очередь, обеспокоило Ричарда еще сильнее: кто мог ненароком или же намеренно доставить первой шпаге Талига хоть какую-то рану? Это ведь совершенно немыслимо!       Ричард вспомнил, как больно ему было, когда в первый же день пребывания в доме Рокэ тот отметил, что с его рукой что-то не так.        — Снимите перчатку, — приказал тогда Рокэ, не давая ни секунды на оспаривание его решения. Услышав же тихое сопение от боли в ответ, когда Ричард, попробовав, едва не взвыл от боли, Рокэ позволил оставить перчатку на руке, властно взяв оруженосца за плечо и буквально швырнув в кресло. — Кладите руку на стол.        Тогда боль была резкой и короткой. Ворон сорвал разрезанную перчатку, отбросил изящный стилет и присвистнул. Последовал краткий разговор о человеческой глупости и упрямстве, а после — Рокэ заставил его выпить касеры — жидкого огня, не иначе! Сразу стало жарко, боль немного отпустила, зато кабаньи головы на противоположной стене стали дрожать и двоиться.        Ричард помнил, что было страшно. И больно. Слишком больно. Так, будто его тычут изнутри железом, а он обязан остаться тверд и незыблем, в то время, как его подводит собственное тело. Перед глазами все плыло и покачивалось, потом в нос ударил резкий отвратительный запах, и в голове прояснилось. В тот раз, выползая из кабинета, Ричард благодарил своего монсеньора за то, что тот помог ему не лишиться руки. Теперь же, видя, как осторожно Рокэ касается собственной шеи, Ричард боялся, что кто-то сумел подобраться к его эру.        — Может, стоит вызвать лекаря? — робко поинтересовался Ричард во время вечерней трапезы, застав своего монсеньора врасплох этим вопросом.       — У Вас что-то случилось, юноша? От проповедей нашего доброго кансильера голова болит?       — У меня всё в порядке, монсеньор. Я…- не зная, как сказать: а Рокэ и вовсе смотрел на него тем самым пронизывающим взглядом, отчего хотелось проглотить язык, Ричард замялся, — я беспокоюсь о Вас.        — Обо мне? — присвистнул от удивления Рокэ. — С чего бы вдруг мне стать объектом Вашей добродетели, привитой Вам эсператистской и олларианской религиями вместе взятыми?        Насмехается. Вновь насмехается, и плевать непобедимому Рокэ Алве на глупые тревоги его юного оруженосца. Если кто-то посмел ранить Рокэ Алву в шею — одно из самых опасных мест, то разве мог он — Ричард — хоть как-то ему помочь? Но разве мог проигнорировать? Слуги Алвы отчего-то отмахнулись, не вдаваясь в подробности: Хаун, поменявшись в лице, и вовсе посоветовал Ричарду поскорее забыть и не забивать себе этим голову. Но разве Ричард мог игнорировать, видя ту боль, которую испытывал его монсеньор от любого, даже самого несущественного, прикосновения шеи к тугому синему платку?        — А с чего бы Вам повязывать синий платок, вместо красного, на котором, как известно, крови не было бы видно? — вопросом на вопрос ответил Ричард. — Вы должны были обратиться к лекарю: этот дискомфорт видно невооруженным глазом. Подумать только, какая халатность! — Ричард говорил и говорил — бранил и отчитывал, так же, как и маленькую Айрис, ободравшую коленку на горном склоне и стесняющуюся сказать об этом матери. А Рокэ, едва поняв, о чем именно пытается рассказать ему его не на шутку встревоженный оруженосец, тихо рассмеялся.        — Вы неподражаемы в своей непорочности, юноша. Даром, что было вчера. Это — выше всего, что я когда-либо слышал о поцелуях.        Рассмотрев во всех подробностях изменение выражения лица Ричарда, поалевшего за секундыот кончиков ушей до пят, Рокэ, сняв с себя легкий синий платок, явил взору юноши пару багровых пятен на собственной шее. Те и впрямь больше походили на гематомы, нежели на знаки близости.       Узнав правду, Ричард сперва опешил, а после понял, что у него в груди тянет от жгучей зависти: он завидовал, ведь наверняка либо прелестная Марианна, либо холодная, как северный лёд с Надорских гор, Катари подарили его монсеньору это клеймо страсти.       — Я… — Ричард опустил взгляд. — Я прошу прощения у господина. И…       — И заколоть меня в поединке не удавалось еще ни одному из людей чести, жаждущих этого так сильно, — завершил мысль Рокэ, думая о чем-то своем. — Вы, верно, хотели что-то спросить, Ричард? Не стесняйтесь, сегодня я в хорошем расположении духа: Вы сумели изрядно меня позабавить.       К закатным тварям матушкино надорское воспитание, отчего о главных детородных функциях Ричард черпал информацию из старых книг, пьяных россказнях однокашников и, что очевидно, попадая в столь нелицеприятные ситуации, как эта.       — Как именно это получается? — спросил Ричард, переминаясь с ноги на ногу. — То есть, поцелуй, он ведь… — нужные слова никак не находились.- Это ведь по-другому. А укус — были бы отметины зубов, так что…        Не ожидая, пока Ричард выплеснет на него все свои догадки и размышления, Рокэ подходит вплотную и, не видя отпора, проводит наглядную демонстрацию. Продолжительный поцелуй в шею пылкий, яркий и горячий. Кажется, у Ричарда начала немного кружиться голова, а всё его естество умоляло о том, чтоб это мгновение длилось, как можно дольше.       Символ страсти, собственности, доминирования. Выходит, кому-то и Ворон позволил взять над собою верх? Или же это просто один из видов проявления нежности и заинтересованности в партнере? Знак того, что проведенная вместе ночь была хороша, и не более того?        Как сложно понять!        Руки Алвы были повсюду: вот он придерживает Ричарда за загривок, словно рьяного скакуна; а вот уже гладит по волосам; и спускается к твердым плечам, и…       Жар от чужих губ Ричард ощущал даже тогда, когда чувство уже стало фантомным. Один поцелуй — ничего более. Даже не в губы, как обычно принято у влюбленных людей, а в шею. Не то поцелуй, не то укус. Что-то между: всё и сразу.        — Надеюсь, теперь, когда Ваше любопытство полностью удовлетворено, я могу вернуться к своим делам? Вчера Марианна была более отзывчива, впрочем, в Вашей холодности даже есть какой-то шарм.       — Д-да, — кивнул Ричард, не совсем понимая, что именно от него хотят: мыслей в голове не осталось.       Это приятно! Так будет всегда и с каждым, или только с одним конкретным человеком, пристально глядящим на него своими синими, как сапфиры глазами, и улыбающемся так, словно выиграл важное сражение?        — Если больше вопросов нет, можете быть свободны. И да. Юноша, — окликнул Рокэ уже на пороге. — Не забудьте раздобыть себе шейный платок.