Сомнения

      В головне с самого утра игает «Red Dragonfly» Чо Ёнпиля. Наверное, отголосок какого-то дурного сна. Вот так он и переступит очередную черту, думает Мансу. С песенкой на фоне, которую так и хочется начать напевать вслух. Вещь настолько обычная, настолько бытовая, что Мансу с трудом верит, что преступления действительно могут совершаться вот так.       Совершаться не машинами для убийств, вроде терминатора, а людьми.       Когда Мансу подбегает к машине Чхве Сончоля и напрашивается «в гости», он чувствует стрелу боли в области своего многострадального зуба. Будто нечто свыше пытается предупредить его о плохой затее. Но, пока он следует за машиной к дому, боль проходит. А когда боль проходит, Мансу быстро о ней забывает.       Стоя в довольно роскошном доме Сончоля, Мансу не удается отделаться от предложения выпить, и он заливает в себе целую кружку ядерной смеси пива и водки. И в десне снова что-то начинает ныть, плакать, скулить. Как он мог забыть, что больной нерв у него во рту ненавидит холод? Он морщится.       Мансу не привык к сильной физической боли. Он даже не знал, можно ли вообще к ней привыкнуть, или это бред, и он будет хотеть залезть на стенку каждый раз, когда пульсация воспаленного нерва становится слишком агрессивной.       Сончоля понесло на рассказы о его жизни. И Мансу пытается слушать, правда. Он даже дает советы, будто не собирается сделать с этим человеком нечто невыносимо жуткое пару часов спустя. Но боль уже очень сильная. Мансу много раз пожалел, что разбудил ее этой кружкой холодного «ёрша». Он знает — если боль проснулась (а сон у нее очень чуткий), то так просто она не успокоится.       Мансу старается не морщится. Вдруг это будет выглядеть грубо — кривиться, будто съел дольку лимона, пока собеседник делится своими проблемами? Но не подавать виду вовсе... это выше его сил. Он периодически хватается за правую щеку, но от прикосновения нерв начинает ныть еще больше.       — Зуб болит? — спрашивает Сончоль, отвлекаясь от рассказа о своей работе. Язык у него уже слегка заплетается. Скоро он наверняка будет настолько пьян, что уснет.       — Это ничего, — врет Мансу. — Продолжайте, пожалуйста.       — Да я ж вижу, что болит.       Смысл отрицать? Смысл притворяться перед человеком, которого ты все равно собираешься... нет, Мансу не решается произнести это даже мысленно.       — Пиздец как болит, — признается он. Минут десять назад ему стало неловко перед этим едва знакомым человеком, когда с языка сорвалось слово «блять». А Сончоль посмеялся. Удивительно, как легко Мансу дается второе матерное слово.       (К убийствам он тоже привыкнет?)       Мансу быстро отогнал эту мысль.       — Ай-й, — Сончоль качает головой. — У меня нет обезбола...       «У богатых что, никогда ничего не болит?» — думает Мансу.       — ...но существует... знаешь... — продолжает он, путаясь в произносимых звуках. — ...массаж. Выглядит странно, но боль ослабляет.       Мансу открывает было рот, чтобы снова сказать, что это пустяки, но боль вопит сильнее, и он затыкается.       Почему он сопротивляется, когда ему предлагают помощь? Из-за гордости? Да нет. Просто не хочет, чтобы Чхве Сончоль был к нему добр. Иначе будет еще тяжелее сделать то, о чем Мансу трусит даже подумать. А он ведь решил, что у него «нет выбора», так?       (Ты уверен, что нет?)       Не уверен.       А Сончоль тем временем настаивает, чтобы Мансу хотя бы попробовал сделать то, что он предлагает. Похоже, он искренне хочет помочь. Видимо, знает не по наслышке, что понятие «зубная боль» только кажется безобидным.       Сончоль прижимает свой большой палец к месту между носом и верхней губой.       — Надави вот здесь, — говорит он, — и держи... ммм... минуты три.       Мансу повторяет за ним, прижимая палец изо всех сил. Боль не уходит полностью, но будто идет на компромисс. Уже не скулит, а скорее жалобно хнычет.       — Работает, — говорит Мансу, не скрывая удивления.       И, хоть облегчение и прекрасно, за ним приходит сожаление. Боль мешала ему слишком много думать. Он почти дошел до состояния, когда все, кроме пульсации нерва, оказывается на другом конце галактики. Но, может, так и надо? Может, сама судьба заставляет его начать думать? Он знает — если он прекратит притворяться, будто не собирается...       (убить человека)       ...то отступит в ужасе.       Особенно если осознает, что этот человек, кажется, совсем не смотрит на Мансу как на мусор. Это сам Мансу зациклен на мысли, что он неудачник, лишившийся работы. Мансу и сам это знает... только знать и верить — разные вещи. А рядом с людьми, которые богаче и успешнее его, Мансу чувствует свою ничтожность особенно остро.       Выпитый алкоголь совсем не помогает. Как обычно, он делает только хуже... делает хуже то, что уже было запредельно паршиво.       Больной нерв заходится в диком вопле, и даже чудо-массаж уже не кажется спасением. Мансу издает стон, но не только от боли. От всего.       Он ощущает на себе сочувственный взгляд и не хочет это видеть.       В голову приходит идея. Опасная и пугающая.       В ящике на кухне лежат инструменты. Мансу уже не помнит, откуда он это знает, но они там лежат. Среди них наверняка есть плоскогубцы или гаечный ключ.       Он встает с кресла и идет к ящику. Часть его сознания, еще не затуманенная алкоголем, надеется, что он не сможет, не осмелится, испугается боли, крови, испугается, что все пойдет не так.       И тогда он, может, и на убийство не решится.       Мансу находит здоровенный гаечный ключ. Стоит уронить эту железку - можно сломать палец ноги. Но он держит инструмен крепко. Он знает, как обращаться с такими вещами. Он много работал в саду и при постройке своего дома.       Он засовывает часть инструмента, очевидно грязного, грозящего инфекцией, в рот, и фиксирует шатающийся зуб прежде, чем мысль о столбняке или о чем-то подобном приходит ему в голову. Нерв заходится в предсмертном вопле боли, и Мансу просто хочет облегчения. Он даже не обращает внимания на испуганные вскрики Сончоля, который, наверное, думает, что Мансу сошел с ума.       Поколебавшись в последний раз, Мансу тянет гаечный ключ со всей силы. Через несколько секунд рот заполняется кровью. Зуб (непривычно огромный, ведь Мансу впервые видит его с корнем) оказывается зажат в щупальцах гаечного ключа, как трофей.       Какое облегчение.       Шокированный Сончоль смеется и говорит, что Мансу крутой.       А Мансу чувствует, что способен на все.