Редкая удача

У Джона нет семьи. Нет жены и детей, как у нормальных людей. О нем, старом и дряхлом, некому позаботиться. Только племянники старшей, давно почившей сестры, которых он нянчил в детстве и которые «впихнули» его в дом престарелых. Он их не винит. Понимает: они давно выросли, у них своя жизнь, свои дети. И никто не готов взять к себе беспомощного дядю, которому за шестьдесят, когда у самих такие же «спиногрызы», без помощи в туалет не сходящие. В своем одиночестве он винил только себя. Он сам не захотел заводить семью. С его работой это не представлялось возможным. Когда твоя жизнь висит на волоске, не хочется думать о семье, которая может остаться без отца. А он был уверен, что умрет на этой бойне. Статистика пополнения была проста, как выстрел в затылок: после каждой пятой миссии личный состав редел на четверть. Остальные «счастливчики» возвращались частями — треть приносили на базу кусками: ящик с ногами, брезент с руками. Склад трофеев рос быстрее, чем казарма. Старость — редкая удача, выпадающая не всем. Из всего взвода дожить до нее удалось лишь тем, кого война пощадила и не оставила на поле боя. Он счастливчик, которому фортуна улыбнулась. Дом престарелых встретил его запахом — сложным, густым, въевшимся в стены. Пахло хлоркой, дешевым освежителем, лекарствами и еще чем-то неуловимо сладковатым, тленным. Этот запах преследовал повсюду: в коридорах, в столовой, даже в собственной комнате, сколько он ни открывал окно. Дом был уютным и выглядел приятно. Чистые полы, стены, улыбчивый персонал. Молоденькие девушки обхаживали стариков. Ему досталась комната с видом на сад и пруд. Пенсионеры гуляли по саду. На первом этаже была гостиная, где играли в настольные игры — чаще всего в шахматы или карты — или смотрели телевизор. Тот орал слишком громко — старики плохо слышали, и ведущие новостей надрывались так, что их голоса эхом разносились по холлу. Кто-то постоянно крутил ручку громкости, и от этого скачущего шума к вечеру начинала болеть голова. Телевизор был и у него в комнате: старый, квадратный, с толстым стеклом, похожим на лупу. Племянница Элизабет спросила, как ему новый дом. Не скажет же он, что не нравится, ему и так было стыдно. Поэтому он кивнул и сказал, что быстро найдет друзей. Она улыбнулась и попрощалась. Он долго осваивался. Никогда не думал, что окажется в таком месте. Кто вообще думает? Жизнь не готовила его к этому. К чему угодно, но не к этому. От тоски он изнывал, как брошенный пес, но вскоре привык. Привык к тому, что в шесть утра по коридору начинают греметь тележки с завтраком. Привык к кашлю за стеной — сосед Рик, надрывно кашлял каждую ночь, и этот звук въелся в тишину. Привык к тому, что в столовой всегда кто-то плачет, кричит или просто бормочет, уставившись в одну точку. Вскорее он познакомился с местными. Марта курила, как паровоз, на берегу озера. Сидела на скамейке, ссутулившись, её пальцы, скрюченные артритом, с трудом удерживали сигарету. Кожа на руках была в коричневых пятнах, тонкая, как папиросная бумага. Он подсел, попросил сигаретку. Давно не курил — как только отправили на пенсию, бросил, — но тут захотелось. Разговорились. Марта, худая, с острыми скулами, большими черными глазами и тонкими губами, рассказывала о молодости сиплым, с хрипотцой голосом, после каждой фразы надрывно кашляя. О том, как с восемнадцати лет путешествовала по миру с хиппи на фургончике. Глядя на нее, он сразу понял: она бунтарка. В ее облике было много пестрых цветов — выцветший сарафан, яркая косынка на жидких седых волосах, дешевые бусы. Следующим стал Артур, высокий и сухой. Двигался медленно, с трудом, словно каждое движение причиняло боль. Когда брал шахматную фигуру, костяшки пальцев белели от напряжения, а суставы издавали тихий щелчок. Его судьба была другой. «Скучной, как у всех», — так он сказал. В душу Джон не лез. Они вместе играли в шахматы в саду, и Артур его обыгрывал. В сотый раз кряду. Иногда Артур засыпал прямо за доской — просто закрывал глаза и ронял голову на грудь, а он сидел и ждал, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Познакомился и с сотрудниками. Милая Шелли с рыжей копной кудрей. С ней часто была дочка Анна. Такая маленькая и хрупкая. Иногда он смотрел на детей и жалел, что своих нет. Но быстро отбрасывал эти мысли. Не о чем было думать: он прожил жизнь достойно. Как он думал. По вечерам отдыхал на террасе в кресле-качалке. Оно жалобно поскрипывало в такт движениям. Вечерний воздух приносил сырость от пруда, и старые кости начинали ныть, предчувствуя перемену погоды. Где-то в темноте ухала сова, и от этого звука по спине бежали мурашки. В тот вечер он ему хотелось курить, но сигарет не было. Рядом сидел мужчина с выбритыми висками. Почему «мужчина», а не «старик»? Потому что, хоть тот и был пожилым, по внешнему виду не скажешь. В хлопковой темно-синей футболке, облегающей каждый бугор накачанных мышц. В медицинской маске, так что точно сказать, сколько ему лет, было невозможно. Но по тяжелому взгляду, морщинкам между бровей и в уголках глаз, по седым волосам — примерно под пятьдесят. Сам Джон тоже выглядел ничуть не хуже в свои шестьдесят шесть: многие говорили, что он не выглядит на свой возраст. Каждое утро делал разминку, бегал и тягал железо, хоть сотрудницы и ругались, что в его возрасте так нельзя: потянет спину или, не дай бог, грыжа появится. Заметив его взгляд, мужчина повернул голову. Черные. Глаза черные, как смоль. А ресницы белые, почти прозрачные. На них он конкретно залип. — Есть сигаретка? — спустя долгое время спросил он. Голос сел, появилась хрипотца, словно давно не пил воды. Мужчина достал из серых спортивных штанов пачку и протянул. Рука крупная, с выступающими венами, но пальцы дрогнули, когда протягивал пачку, — мелкая старческая дрожь, которую он, кажется, пытался скрыть. Он поблагодарил и вынул одну. Дым заполнил легкие, а после вышел с выдохом. — Джон МакТавиш, — представился и протянул руку. Мужчина посмотрел на руку, потом снова на лицо. Джон был как щенок: прилипчивый, вечно желающий со всеми познакомиться. Не хватало только под хвост залезть. Но руки не подал и коротко ответил: — Саймон Райли. — И спрятал пачку обратно. Голос прокуренный, хриплый до мурашек. Они снова замолчали. К его удивлению, повисшее молчание не было неловким. Ровно наоборот — даже приятным и успокаивающим. Саймон умел отгонять не только окружающих своим мрачным видом, но и мысли. Впервые за долгое время он сидел с пустой головой.

---

Наутро он занимался в саду. О чем-то шутил с другими такими же спортсменами. Подтягивания дались с трудом — плечо противно ныло, а ладони, несмотря на мозоли, скользили по металлу. Рядом на скамейке сидел толстый старик в панаме и бессмысленно смотрел перед собой, время от времени раскачиваясь. Санитарка подошла к нему, вытерла слюни и что-то ласково прошептала. Джон отвернулся. Пробежал два круга вокруг озера. Сердце колотилось где-то в горле, в боку закололо, и он сбавил шаг, переходя на тяжелую одышку. У скамейки у воды две старушки, согнутые почти пополам, кормили уток черствым хлебом. Утки орали, дрались, а старушки смеялись беззубыми ртами. Почему-то надеялся увидеть здесь вчерашнего знакомого. Саймона не было. Словно испарился. Или вчера он видел призрака, галлюцинацию на почве одиночества. Черные глаза накрепко въелись в мозг, и он был вынужден признать: Саймон ему нравился. Стыдно признаться, но, просыпаясь утром, он думал не о том, как размять затекшую спину, а увидит ли сегодня этого угрюмого человека с тростью. Он хотел попытать удачу и разговорить его. Снова сидел на скамейке на берегу с Мартой. — Ты не знаешь некого Саймона Райли? — спросил. — Саймон Райли, — протянула женщина, пробуя имя на вкус. Потом отрицательно замотала головой. — Вчера познакомился. А сегодня найти не могу, — затянулся и выпустил дым. — Лучше узнай у персонала, дорогой. — Она махнула рукой, сморщенной, в старческих веснушках. — Они точно знают. — Точно. — Он затушил сигарету и попрощался. Решил спросить на ресепшене. По пути лавировал между каталок — кого-то везли на процедуры, кто-то сам, цепляясь за стенки, брел в столовую. Из одной комнаты доносился плач — женский, надрывный, с подвыванием. Из другой — монотонный голос телевизора. Пахло чем-то вареным и неаппетитным. Там как раз была Нэнси. Перебирала бумаги и подняла глаза. — Джон, — блондинка протянула его имя, — как ваши дела? Вам нужна помощь? — Нэнси, привет, все отлично. — Он улыбнулся. — Ищу Саймона Райли, поможешь? Девушка тихо зашипела сквозь зубы и сморщила нос, будто вспомнила что-то неприятное. — Райли, — потерла глаз, размазывая черные тени. — Зачем он тебе? — Просто. Найти не могу. — Он в своей комнате. Не часто выходит. — Пожала плечами. — Неразговорчивый. — Ну, ничего. Я не таких разбалтывал. Даже трупы от меня убегали. — Хохотнул. — Он нелюдим. Пятый год здесь, так ни с кем и не познакомился. — Понятно. А где он живет? — На третьем этаже, левое крыло, двести двадцать пятая. Лучше заходите вечером. — Хорошо. Спасибо. Девушка кивнула и продолжила работу. А у него прибавилось больше вопросов, чем ответов. Почему именно вечером? Почему на него так реагирует Нэнси? — Чего ты задумчивый? — Артур вывел его из раздумий во время очередной игры. — Четвертый раз проигрываешь. Скоро перестану с тобой играть. — Прости. — Джон поставил коня на f5 и сразу понял ошибку. Пальцы плохо слушались, фигура выскользнула и упала на доску, сбив несколько пешек. Артур за два хода поставил мат. — Познакомился вчера с Райли. — С Саймоном Райли? — уточнил Артур. — Да. Ты его знаешь? — Немного. Вроде бывший военный. По ночам кричит от кошмаров. — Откуда знаешь? — За стенкой у него живет Ларри. — Он указал на старика лет восьмидесяти в коляске. — Рассказывал. — Ясно. Что-нибудь еще? — Нет. — Артур снова расставлял шахматы медленными, артритными движениями. — А тебе зачем? — Просто интересно. — Пожал плечами. О своем новом увлечении он не хотел, чтобы кто-то знал, особенно Артур. Не то чтобы секрет. Просто не хотелось трепаться языком и слушать потом слухи. Первым таким увлечением был Йохан, австриец со светлыми волосами из параллельного класса. Но симпатия была невзаимной. Потом Карл, тоже блондинчик. Тоже не срослось. И с третьим, имени которого не помнит, тоже не повезло. Познакомились в армии, симпатия была взаимной, но вскоре он погиб. С тех пор Джон ни к кому не привязывался. Привязанность была роскошью, не по карману. Но сейчас ничего не мешало, кроме скоротечности времени и вероятности, что Саймону не нравятся мужчины. Время — вот главный враг. Не пули, не осколки, а эти тикающие часы в груди, которые могут остановиться в любую минуту. Но не попробуешь — не узнаешь. Вечером он курил на излюбленном месте. Качалка привычно скрипела. В темноте сада ухала сова, от этого звука по спине бежали мурашки. Из открытого окна на втором этаже доносился кашель — надрывный, сухой, с хрипами. Саймона, к сожалению, не было. Но идти к нему в комнату без повода не хотелось. Он понимал его нелюдимость. После службы единственное, что хочется, — тишины. Затушил сигарету и попытался встать с кресла, но нога не слушалась. Совсем. Висела плетью, чужая, тяжелая, словно налитая свинцом. Видимо, перенапрягся за день: сначала утренняя зарядка, прогулка с Мартой, затем шахматы с Артуром. Такое бывает, когда нервы на пределе, организм напоминает о себе: отключает конечность, как от розетки. Врачи говорили, это последствия травмы и перенапряжения. Сегодня ногу. А бывало, что к вечеру руки тряслись так, что он не мог держать ложку. Приходилось есть в одиночестве, в комнате, чтобы никто не видел позора. Годы берут свое, тихо вздыхал он. Поэтому от него и отказались родные. Сложно с таким калекой, который к тому же шутить не умеет. Его шутки-прибаутки нравились только таким же старикам. На помощь пришла Шелли. Увидев, как он пыхтит, пытаясь передвигаться на одной ноге вдоль стены, она принесла коляску и отвела в комнату. Он только и делал, что виновато улыбался и в тысячный раз извинялся. Она принялась делать массаж — не ноги (это бесполезно, когда нерв отключен), а поясницы и плеч. Ее молодые, сильные пальцы давили на застарелые узлы мышц, было больно, но он терпел. Кожа под ее руками казалась чужой — дряблая, в пигментных пятнах, с набухшими венами. Массаж нужно было делать каждый день, утром и вечером. Самостоятельно не получалось — невозможно дотянуться. Это бесило до чертиков. Но он молча терпел.

---

Утром подвижность вернулась, и день проходил как обычно. После прогулки вернулся и увидел Саймона. Сердце, старое, изношенное, вдруг забилось часто-часто, как у мальчишки. Заметно оживившись, он решил подойти к мужчине, который шел по коридору и свернул к выходу. Найдя нужную макушку на улице, сделал вид, что проходил мимо, и поздоровался. Саймон посмотрел своими черными глазами. — Как жизнь, старина? — начал с банального панибратства. Тот нахмурил брови, словно он говорил на незнакомом языке. Взгляд скользнул по лицу, и от него не ускользнуло, как оценивающе оглядели его всего. Но ничего не ответил. Просто пожал плечами, опираясь на трость. Трость старая, с потертой рукояткой, и он заметил, как побелели костяшки пальцев, сжимающие ее. До этого Саймон ходил, прихрамывая. Движение было асимметричным — короткий толчок тростью, затем медленное, напряженное перенесение веса на больную ногу. Каждый шаг давался с трудом, но он не позволял себе ни стона, ни гримасы боли. Только желваки на скулах играли под бледной кожей. — И у меня. — Джон выдохнул, а после добавил: — У опытного сапера на лице — невозмутимая мина. Да? Саймон не шелохнулся, только уголок глаза дернулся. И он принял это как знак, что шутка понравилась. — Саперы не шутят. — Спустя минуту ответил. — Они ошибаются. Он не обиделся. Даже наоборот — в глазах загорелся какой-то огонек, будто Саймон подтвердил его надежды. — Значит, не сапер? — спросил. Но Саймон промолчал. — Будем играть в угадайку? Саймон медленно повернул взгляд на него. В черных глазах не отражалось ничего — ни раздражения, ни интереса. Пустота. Как в снайперском прицеле. — Я не играю. — Ответил и отвернулся, делая шаг. Джон смотрел, как Саймон уходит. Взгляд упал ниже, на округлые ягодицы, обтянутые плотными джинсами. Внутри кольнуло — остро, почти болезненно, тем желанием, которое он считал давно похороненным. Чертово искушение.

---

Следующую неделю они виделись три раза, но он только и делал, что донимал Саймона болтовней и между делом разглядывал достопримечательности мужского тела. Саймон был Аполлоном, божеством, имя которому «секс на палочке». Это, похоже, замечал и сам Саймон, но ничего не говорил. Предпочитал отмалчиваться. Он выяснил, что Саймон завтракает раньше всех, когда столовая пуста. Обедает тоже в одиночестве, уткнувшись лицом в угол. Гуляет только в сумерках, когда персонал сгоняет стариков внутрь, боясь, что простудятся, но его не трогают. Мест, где можно было встретить, мало. Он подкарауливал то возле столовой, то на террасе вечером, и они вместе курили. Каждый раз, когда пальцы случайно соприкасались, передавая зажигалку, по телу пробегала дрожь, не имеющая ничего общего с утренней ознобью. В один из дней Саймон, наверное устав от всей этой беготни, подал голос. — Ты всегда так смотришь? Джон слегка дрогнул, словно его поймали за чем-то неприличным. — Как? — Как голодный пес на кусок мяса. Он нервно хохотнул. Саймон все прекрасно понимал. — А ты всегда такой нелюдимый? Или только при мне строишь невидимую крепость? Саймон поднял взгляд. Черный, глубокий. В нем на мгновение мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Я уже построил. — Крепость? — уточнил он. — Бункер. — Поправил Саймон и достал вторую сигарету. А потом тихо добавил, скорее для себя, глядя на сигарету: — Бросать нужно... Разговор был окончен. Но, возвращаясь в комнату, Джон сиял. Саймон впервые сам заговорил. Добровольно. Это был прогресс.

---

Это была череда странных встреч. Саймон привычно молчал, иногда улыбался одними глазами на его шутку, и это скупое движение стоило больше, чем пустая болтовня с другими. Он ловил себя на том, что ждет этих мгновений. Утром, делая зарядку, думал не о том, как бы не потянуть спину, а о том, увидит ли сегодня Саймона. И когда видел — сердце пропускало удар, а потом начинало колотиться, напоминая, что оно еще работает, еще живет. Вечером прокручивал в голове их диалоги, выискивая скрытый смысл. Марта заметила перемены. За очередной болтовней, глядя, как он светится, она сухо произнесла: — Смотрю, ты нашел кого-то. Он поперхнулся воздухом и закашлялся. — С чего ты взяла? — Помолодел лет на пять. — Она вытянула ноги и разлеглась на скамейке, запрокинув голову. Шея в глубоких морщинах, как старая кора. — Любовь творит чудеса. А еще этот одеколон. Несет от тебя за версту. Он хмыкнул. Марта, как всегда, была до неприличия прямолинейной. — Нормальный одеколон.

---

В тот вечер Саймон сидел на террасе и ждал его. Не курил, просто сидел, уставившись в темноту сада. В свете тусклого фонаря лицо казалось высеченным из камня — неподвижное, суровое, но он уже научился видеть за этой маской что-то другое. Он сел на соседнее кресло. Качалка жалобно скрипнула. — Думал, ты не придешь. — Тихо сказал Саймон, не поворачивая головы. — А я думал, ты не ждешь. — Ответил и протянул сигареты. Саймон взял. Их пальцы на миг соприкоснулись — сухая горячая кожа и прохладные шершавые пальцы. От этого прикосновения перехватило дыхание, словно снова двадцать. — Не ждал. — Спокойно ответил, прикуривая. Огонек зажигалки осветил бледное лицо. — Но знал. — Откуда? Пожал плечами, выпуская дым в темноту. — Ты как будильник: трещишь надо мной в одно и то же время. — И тебя это бесит? — Осторожно спросил. Саймон замолчал надолго. Где-то в доме залаяла собака, закричала санитарка. Из холла доносился приглушенный гул телевизора. Джон уже решил, что ответа не будет. Но потом, когда тишина стала осязаемой, Саймон ответил: — Нет, не бесит. Он улыбнулся, чувствуя, как в груди разливается что-то теплое и давно забытое. Надежда.

---

Однажды он застал Саймона в библиотеке. Новая локация, но, похоже, тот бывает здесь часто. Пахло пылью и старыми книгами — тем запахом, который он помнил из школы, из той жизни, казавшейся теперь чужой и далекой. Саймон сидел в углу с книгой, придерживая пальцами страницы. — Что читаешь? — Спросил, присаживаясь рядом. Стул жалобно скрипнул. Саймон поднял глаза поверх страниц. Без маски лицо казалось уязвимым, хотя он понимал, что это иллюзия. Саймон не мог быть уязвимым. И все же — морщины вокруг губ, глубокий шрам над бровью, седина в волосах.. Время не щадит никого. — Стихи. — Ответил и, заметив удивление, добавил: — Если морда дубовая, значит, внутри кора? — Я думаю, если морда битая, то внутри сталь. — Честно ответил. — Сталь ржавеет, Джонни. А стихи — нет. Он ничего в этом не понимал, но когда представил, как Саймон читает стихи в пустой комнате, внутри что-то дрогнуло. — Прочитай мне. — Попросил он. Саймон смотрел долгим взглядом. Потом открыл страницу наугад и начал читать. Голос низкий и хриплый, но когда он читал стихи, хрипота становилась музыкой. «Я научилась просто, мудро жить, Смотреть на небо и молиться Богу, И долго перед вечером бродить, Чтоб утомить ненужную тревогу…» Джон слушал. В библиотеке было тихо, только где-то мерно тикали старые часы. Он смотрел на руки Саймона, держащие книгу, — крупные, в выступающих венах, с пигментными пятнами. Руки, которые многое умели. Которые, наверное, убивали. И которые сейчас держали книгу. И впервые за долгое время показалось, что эта комната стала ему родной. Не казарма, не поле боя, не этот дом престарелых, а именно этот человек напротив. — Ахматова. — Саймон закрыл книгу. — Про женщин, страдающих от любви. Тебе должно быть близко. Он рассмеялся. Громко, искренне, от души. Саймон дернул бровью, но в уголках глаз собрались морщинки, которые он распознавал как улыбку. — Ты шутишь? — Спросил, отсмеиваясь Джон. — Нет. Это факт. — Саймон, ты шутишь, я слышу. Тот пожал плечами и уткнулся обратно в книгу, но он видел слабую улыбку, и ему это нравилось.

---

Наутро он проснулся с твердым решением прекратить ждать у моря погоды. Не будет больше играть в кошки-мышки. Время — единственное, что у них в избытке, и единственное, чего катастрофически не хватает. Каждое утро он просыпался с мыслью: а вдруг сегодня — последний? Не для него, так для Саймона. Сердце может остановиться во сне, инсульт — за завтраком. В их возрасте нельзя откладывать. После завтрака поднялся на третий этаж. Лифт не работал, пришлось идти пешком. На втором пролете сердце забилось где-то в горле, остановился перевести дух, ухватившись за перила дрожащей рукой. С перил слезала краска, под пальцами чувствовались неровности старого дерева. Левое крыло. Двести двадцать пятая. Дверь закрыта. Постоял немного, собираясь с духом, и постучал. Тишина. Постучал еще раз, громче. На этот раз дверь щелкнула и открылась ровно настолько, чтобы в щель можно было разглядеть черный глаз. Саймон смотрел без удивления, словно ждал. Из-за двери пахло его запахом — смесью табака, лекарств и чего-то неуловимо мужского, отчего сердце забилось быстрее. — Чего тебе? — Голос хриплый со сна. — Поговорить. — Твердо сказал. — Впустишь? Саймон молчал. Он уже подумал, что дверь захлопнется и он останется в коридоре один с дурацким сердцем, готовым выпрыгнуть из груди. Но дверь открылась шире. — Заходи. — Буркнул Саймон и, прихрамывая, поплелся вглубь комнаты. Он перешагнул порог. Комната была такой же, как у него: та же мебель, тот же телевизор, тот же вид из окна. Но одно отличие: здесь царил идеальный порядок. Ни пылинки. Даже подушка на кровати лежала так ровно, словно ее только что погладили. Личных вещей не наблюдалось, словно тут и не жили, только на столе стояла рамка с фотографией. Он задержал на ней взгляд. Группа мужчин в камуфляже, молодых, улыбающихся. Такие молодые, такие живые... Саймона среди них не было. — Не смотри. — Резко сказал Саймон, захлопнув рамку лицом вниз. — Прости. — Он поднял руки. — Привычка осматриваться. Саймон хмыкнул, сел на диван возле окна. Опустился медленно, осторожно, словно боялся, что суставы не выдержат. Сам он опустился на краешек стула, внезапно чувствуя себя незваным гостем в чужом мире. — Говори. — Приказал Саймон. Он глубоко вздохнул. Слова, которые репетировал всю ночь, разлетелись, как стая испуганных птиц. В горле пересохло, ладони вспотели, как в восемнадцать на первом свидании. Осталось только одно, самое главное. — Я не знаю, что между нами происходит. — Начал, чувствуя, как язык прилипает к нёбу. — И не знаю, хочешь ли ты этого. Но я хочу. Хочу быть рядом. Не просто курить на террасе, не просто трепаться ни о чем. Хочу быть по-настоящему… как… Голос прервался. Он вдруг остро осознал, какой он старый, какой смешной — сидит тут, мнется, как подросток, с дрожащими руками и колотящимся сердцем. Саймон молчал. Лицо под маской было непроницаемо, только глаза — темные, бездонные — смотрели в упор и не мигали. — Я старый. — Продолжил он. — И ты тоже не молод. Посмотри на нас: один с тростью, другой с ногой, которая отключается, как старый телевизор. У нас нет времени на игру в «подойди-отойди». Я не знаю, сколько мне осталось. Тебе тоже. И я не хочу тратить время на то, чтобы бояться сделать шаг. Я всю жизнь боялся. Боялся привязаться, боялся потерять. А теперь мне нечего терять, кроме тебя. Ты мне нравишься, Саймон. Он наконец выговорился. Вдохнул и выдохнул. Теперь все зависело от Саймона. В комнате повисла тишина. Густая, так что можно резать ножом. Он слышал, как тикают настенные часы, как где-то в коридоре проехала тележка, как за окном чирикнула птица. И свое собственное сердце — гулкое, неровное, старое. Саймон медленно поднялся с дивана. Движение далось с трудом, он оперся на трость и, прихрамывая, сделал шаг к нему. Потом еще один. Остановился прямо перед ним, нависая своей массой. Он задрал голову, глядя снизу вверх в эти черные глаза. Саймон протянул руку — ту самую, с выступающими венами и старческой дрожью в пальцах — и медленно, очень медленно снял маску. — Дурак ты, Джонни. — Сказал тихо, и в голосе впервые за все время он услышал что-то, похожее на нежность. — Я всю неделю только и делал, что ждал, когда ты перестанешь трепаться и сделаешь наконец это. Он был готов к отказу. Понял бы, если не взаимно, принял бы как стоик. Но не был готов, что Саймон, опираясь здоровой рукой на спинку стула, наклонится и поцелует его.