Редкая удача

Жизнь текла размеренно, ничего не менялось в расписании. Утром он просыпался от стука тележек, потом шёл умываться и завтракать. После — массаж и разминка. До обеда расхаживал по саду в одиночестве или с Саймоном. Тот не особенно любил выходить, но соглашался на предложения Джона. Сам МакТавиш старался не докучать ему прогулками, поэтому иногда они просто сидели вместе в его комнате или на террасе — превратив это в традицию. Саймон в конце концов бросил курить, а Джон нет, но сократил курение до минимума. Их начали часто видеть вместе. Нэнси, увидев их, округлила глаза. Позже от Саймона Джон узнал, что у того репутация старого ворчуна. В первые годы здесь он только и делал, что гонял от себя любого. — Из-за их помощи чувствовал себя беспомощным, как грудной ребенок, — пояснил Саймон. Джон понимающе кивал. О себе тот говорил мало. Ни о службе, ни о молодости, ни о детстве. Джона это устраивало, хоть ему и хотелось знать о нём хоть что-нибудь. Вечерами они травили шутки. Юмор у Саймона был унылым и никуда не годным — настолько, что от этого хотелось смеяться. И Джон хохотал. Скоро близилась осень. Воздух становился всё холоднее, а суставы болели так, что не согнуть и не разогнуть. Особенно тяжело давалось Саймону с его травмой. Он коротко объяснил, что получил ранение во время одной из последних миссий. Подразделение попало под миномётный обстрел, он прикрывал отход группы, когда рядом взорвалась мина. Крупный осколок попал в передне-латеральную поверхность бедра, задев прямую мышцу. Начался некроз тканей — мышечные волокна отмирали, а из-за инфекции хирургам пришлось удалить значительную часть, примерно пятнадцать-двадцать процентов четырёхглавой мышцы, чтобы спасти ногу. Теперь Саймон не мог разгибать ногу в полной мере, и при ходьбе его подкашивало — нога подгибалась сама собой. Такие ранения часто оставляют после себя не только физическую боль, но и фантомные боли в мышце, которой нет. Саймон чувствовал, что мышцу «сводит судорогой» или «жжёт огнём» — особенно в сырую погоду. Мельком Джон видел рану на бедре — глубокий звездчатый шрам, а сама мышца на этой ноге выглядела провалившейся, запавшей по сравнению со здоровой. Джон часто беспокоился за Саймона и, как наседка, обхаживал его со всех сторон. МакТавиш был не из тех, кто любит телячьи нежности, но было приятно положить голову на плечо и вместе молчать, пока не задремлют. Саймону, оказывается, было не пятьдесят, как он думал, а семьдесят. Джон пошутил, что тот в сто будет выглядеть на восемьдесят. — Ещё бы дожить до этих восьмидясяти, — фыркнул Саймон, и эта шутка Джону не понравилась. Думать о будущем не хотелось. Особенно сейчас, когда он нашёл счастье. Райли прижимался губами к его виску, когда мужчина резко замолчал. За окном застучали редкие капли дождя, с каждой минутой усиливаясь. На душе стало паршиво. Многие его бывшие одноклассники уже ушли, оставив после себя лишь надгробные плиты. В этом месяце в доме престарелых не стало троих: Луизы О'Брайн, Джошуа Тайлера и Мари Браун. А за всё время ушло... достаточно. Теперь он снова ждал своей очереди. На этот раз — в этих четырёх стенах. — Слишком громко думаешь, — прервал Саймон. — Что случилось? — Ничего. — Он улыбнулся и потянулся за поцелуем. Губы у Саймона были обветренными, шершавыми и мягкими одновременно, с каждым движением он становился настойчивее, но по-прежнему неторопливым. Поцелуй получился тягучим, как патока, словно они никуда не спешили, будто впереди была вечность, а не пара лет, отмеренных склерозом и больным сердцем. — Жаль, что я не встретил тебя раньше, — сказал Джон, перебирая пальцами седые волосы на затылке. — Я рад, что встретил тебя именно сейчас, — уткнувшись носом в шею, прошептал Саймон.

---

Джон стоял перед маленьким мутным зеркалом и не мог завязать бабочку. Тихо матерился сквозь зубы. Пальцы, до этого послушные, сейчас напоминали дубовые коряги, а бабочка — чёрная в серебристый горошек, которую он достал со дна чемодана, — висела криво. Один конец длиннее другого, и никак не хотел завязываться в полноценный узел. Он уже думал бросить эту затею и пойти без бабочки на осенний бал, который устраивали в доме престарелых вечером. Нэнси и Шелли развесили бумажные флажки, принесли тыквенный пирог и даже умудрились притащить какой-то местный оркестр. Джон охотно согласился прийти вместе с Саймоном. Пока он скрипел зубами, пытаясь завязать несчастную бабочку, сзади раздался голос: — Ты чего кряхтишь, как паровоз? Джон поднял глаза к зеркалу. В отражении стоял Саймон, придерживаясь за косяк. На нём была тёмно-синяя рубашка с длинными рукавами, и МакТавиш в который раз подумал, что этот человек в свои семьдесят лет выглядит как модель с обложки для пенсионеров-сердцеедов. — Бабочку это... — он махнул рукой на шею, на которой болталось нечто несуразное. — Двадцать лет не надевал. Видимо, память отшибло вместе с навыками. Саймон подошёл молча. — Давай я. Джон развернулся. С близкого расстояния можно было легко разглядеть каждую сеточку морщин вокруг глаз, каждую седую щетинку, пробивающуюся на подбородке. Руки у Саймона были тёплыми и сухими, когда он коснулся его шеи, убирая кривой бант. — Расслабься, а то как истукан стоишь, — беззлобно проворчал он, расправляя концы. — Легко тебе говорить, — цыкнул Джон. — Сам, небось, всю жизнь бабочки носил. На парады, приёмы... — Я тридцать лет в бронежилете и берцах проходил, — перебил Саймон, ловко закручивая узел. Джон хмыкнул, глядя на его сосредоточенное лицо. Тот прикусывал губу, поправляя узел, и это было до умиления смешно. — Бабочку носил последний раз на выпускном, — вдруг сказал он, дёрнув бабочку. Глаза Джона округлились — Райли никогда не говорил о прошлом. — На школьном выпускном? — Ага. Просидел весь вечер в углу, потому что ко мне боялись подходить. — Почему? — Потому что я смотрел на них как волк на овец. — Саймон поднял глаза, и в чёрных зрачках мелькнула усмешка. — Тогда я был зол на весь мир. — А сейчас? Он закончил с бабочкой. Но руки не убрал, разглаживая несуществующие складки на воротнике, и задержал ладонь на плече. — Сейчас размяк. — Саймон улыбнулся. — Старый дурак. Бабочка сидела идеально. Ровно, аккуратно, как на картинке. Джон разглядывал своё отражение в зеркале: на него смотрел пожилой мужчина в приличной рубашке и с безупречно завязанной бабочкой, а позади стоял Саймон, положив подбородок ему на макушку. — Хорош, — одобрил тот. — Хоть сейчас на сцену. — Это ты хорош, — выдохнул Джон. — Идём, красавчик.

---

Вечеринка оказалась не такой громкой, как в его молодые годы. Обычная столовая с пластиковыми столами и стульями теперь была украшена разноцветными гирляндами, тянущимися из угла в угол, а посредине стоял длинный стол, заваленный угощениями. Народу было много. Кто-то в ярких нарядах, кто-то просто в чистом. Все суетились, переговаривались, некоторые уже пытались танцевать под звуки аккордеона. Когда они вошли, несколько голов повернулись в их сторону, и Джону стало неловко под этими взглядами. Но Саймон, вечно невозмутимый, подтолкнул его в спину. — Не тормози. Марта стояла у столика у окна в яркой шали со стаканом яблочного сока в руках. Увидев Джона, она подняла стакан и кивнула в знак приветствия. Артур, высокий и сухой, кружил в танце с маленькой пухлой старушкой в розовом платье. Их движения были неуклюжими, скованными, но он старался, и на лице у него блуждала редкая улыбка. — Ого, — Шелли окинула их взглядом. — Вы сегодня нарядные и красивые, всех старушек до инфаркта доведёте. Девушка хихикнула, суетясь за столом с угощениями. Она подала напитки Джону и пожелала хорошего вечера. Взяв два стакана с соком, он один протянул Саймону. Тот принял, но пить сразу не стал, окидывая зал каким-то странным взглядом. — Ты чего? — спросил Джон. — Давно не был на таких мероприятиях, — Саймон покрутил стакан в руках. — Если честно, вообще не был. В армии, конечно, корпоративы случались, но это совсем другое. — А сейчас? Саймон посмотрел на него. — Сейчас я с тобой. Джон стушевался и покраснел от этих простых слов. Хотел что-то ответить, но оркестр заиграл ритмичнее, и он ничего лучше не придумал, чем это: — Потанцуем? — он протянул руку Саймону. — Я не умею. — Я тоже. — И на мгновение Джон подумал, что Райли откажет, замкнётся в своей раковине. Но Саймон поставил стакан и взял его за руку. — Только не наступай на больную ногу, — предупредил он. — Постараюсь. Они вышли в центр зала, где уже кружилось несколько пар. Джон положил руки ему на шею, тот одной рукой обнял его за талию, другой держался за трость. — Я правда не умею, — тихо сказал Саймон. — Просто повторяй за мной. Они двигались. Медленно, неуклюже, то и дело наступая друг другу на ноги. Джон чувствовал, как слегка прихрамывает Саймон, перенося вес на здоровую ногу, как напряжены его пальцы на талии. Но они двигались. Кружились, ошибались, сбивались с ритма и начинали заново. — Я боюсь, — вдруг начал Саймон и на вопросительный взгляд продолжил: — У меня никогда не было отношений. И я не знаю, как это делать правильно. Джон затаил дыхание. Он остановился, заставив Саймона замереть вместе с ним. Вокруг продолжали кружиться пары, кто-то задел их плечом и извинился, но он не обратил внимания. Взял лицо Саймона в ладони — осторожно, словно тот был сделан из тончайшего фарфора — и посмотрел в чёрные глаза, в которых сейчас не было и намёка на привычную суровость. — Если бы ты тогда не сделал первый шаг, не сказал всё напрямую, сейчас этого всего не было, — выдохнул Саймон. — Сидели бы в разных углах и боялись. Я тот ещё трус. — Я тоже боюсь, — Джону было сложно говорить. — Боюсь, что это всё закончится. Что завтра проснусь — а тебя нет. Или меня. Так что мы оба трусы. Он провёл большим пальцем по скуле Саймона, чувствуя под кожей тепло и мелкую дрожь. — Бояться нормально, — усмехнулся Джон. — Так что перестань переживать, что делаешь что-то не так. Посмотри на нас. Мы танцуем. Плохо, коряво, наступаем друг другу на ноги. Но делаем это. — Да. — Губы Саймона дрогнули, он прижался лбом ко лбу Джона и выдохнул — с облегчением, словно сбросил с плеч непосильную ношу. И поцеловал — крепко, но бережно, вкладывая в этот поцелуй всё то, что не мог сказать словами. Джон чувствовал, как вздрагивают ресницы Саймона об его щеку, как пальцы впиваются в ткань рубашки на спине, как сердце напротив бьётся — в унисон с собственным. Где-то рядом охнула старушка, засмеялись санитарки. Кто-то присвистнул. Оркестр заиграл что-то медленное, и они снова закружились — два немолодых человека, которые наконец перестали бояться.