nettles

Бартош проснулся, как всегда, от звона металла в ушах. Капитан Троски уронил свой наплечник и выругался. Всегда – пожалуй, было слишком сильно сказано, но такое случалось достаточно часто. Если он просыпался до того, как капитан Томаш начинал одеваться, то всегда мог отсчитать время до подъема сотника с точностью до секунды. Пока Бартош жил с ним в одной комнате, ему никогда не приходилось полагаться на крик петуха или громкий стук в дверь, чтобы проснуться утром. Он перевернулся на другой бок и прислушался к шуму, с которым Томаш надевал свои доспехи: кольчужные рукава, ещё один наплечник, перчатки. В тишине он слышал каждый вздох мужчины, когда тот одевался. Он кряхтел и ворчал, облачаясь в бесконечные слои ткани и металла. Иногда по утрам он приоткрывал глаза, чтобы понаблюдать за своим капитаном из-под ресниц. Ему не нравилось это делать, это вызывало в груди чувство стыда, от которого было трудно избавиться. Любопытство — зверь, как и желание — ещё один зверь. Их было трудно обуздать. Бартош не уверен, когда именно начал по-настоящему обращать внимание на капитана; в Праге он знал так много людей, похожих на него. Всё же ни один из них не заслужил ничего, кроме беглого взгляда или отстраненной симпатии. Его расстраивало не то, что он испытывал интерес, а то, почему он его испытывал: у него был самый продолжительный период воздержания в его жизни. Капитан Томаш, казалось, всегда был чертовски близок к рыцарю. Сколько вечеров он провел, молясь о том, чтобы его чувства перешли к кому-нибудь другому – к конюху или к чересчур дружелюбному гонцу, который уйдет с восходом солнца, – к кому угодно, только не к капитану Томашу. Возможно, это была просто фамильярность, но даже если Томаш и был похож на всех тех людей, которых Бартош знал в Праге, он был не совсем таким, как все. Именно на этих тонких различиях, по мнению рыцаря, его мозг так невыносимо зациклился. Все уверенные в себе, прямолинейные мужчины Праги происходили из благородных семей. Они были хорошо образованы, хорошо говорили и хорошо себя вели, даже если их рты никогда не закрывались. Капитан Томаш был простым работягой – он был родом из безымянной деревушки и пользовался доверием, потому что достаточно усердно работал, чтобы заслужить его. Он был грубым, бесцеремонным и обаятельным. Бартош постоянно думал о том, что вопросов «почему» слишком много. Он даже не мог считать капитана Томаша своим другом – конечно, они были дружны, но этого и следовало ожидать от людей, которые делили друг с другом спальню. Томаш был вежлив, Бартош был вежлив в ответ. Однако вежливость не могла скрыть того, что рыцарь все еще чувствовал себя здесь чужим. Бартош наблюдал, как капитан подтягивает штанины своих шоссов и как он их завязывает. Томаш никогда не бросал взгляда на Бартоша, пока одевался, – никогда. Он не был уверен, стало ли от этого его скрытное наблюдение лучше или хуже. Можно предположить, что это зависело от того, думал ли Томаш, что его сосед выше этого, или ему просто было все равно. Последнее казалось более вероятным. Как рыцарь и думал: они не были друзьями, и он сомневался, что Томаш был о нем высокого мнения. Бартош не был новичком в замке Троски, но он был новее большинства. Мужчины здесь не проявляли к нему интереса. Его роль мастера фехтования и личного телохранителя ставила его выше других стражников, оруженосцев или персонала замка. Рыцарь старался быть справедливым и скромным в отношении работы. Он был уверен, что иерархия поставит его и Томаша почти в равные условия, но то, что они были равны, все еще не делало их друзьями. Так даже лучше. Брюнет всегда был одинок, его душа могла приспособиться к этому снова на новом месте. Его дни в Тросках были рутинными даже во время войны, спасибо хотя бы за это. Он вставал, одевался, съедал все, что подсовывала ему розовощекая повариха. Он делал все, о чем просили его Гашек или его лорд. До войны ему приходилось в основном стоять на посту и париться в доспехах, но теперь он регулярно гонял стражу до изнеможения. Это также мало способствовало укреплению его отношений с людьми. Большинство из них были достаточно хороши, чтобы разобраться с деревенским сбродом, но бесчинствующие бандиты были новой разновидностью дьявола. Мужчина сомневался, что многие из них смогли бы победить, даже если бы их было больше в разы. В удачные дни он покидал замок вместе с фон Берговым и несколькими людьми. Хотя то, что это был «удачный» день, полностью зависело от того, удалось ли патрулям предыдущего дня удержать бандитов подальше от дорог. Капитан Томаш неплохо справлялся с этой задачей, казалось, на каждый лагерь, который они уничтожали, на следующий день появлялось еще два. Судя по тому, что он слышал из вечерних жалоб Томаша в их комнате, это была тяжелая битва при любых обстоятельствах. Бартош полагал, что у него нет причин ныть из-за того, что раз или два в неделю ему приходится сталкиваться с бандитами, когда в замке есть люди, которые убивают их изо дня в день. Он мог бы быть еще более благодарным за то, что ему не приходилось штопать их раны. Сегодня был неудачный день, и Бартош провел все утро, пытаясь за несколько часов обучить горстку охранников технике, на освоение которой у него ушли дни в Праге. Его взгляд несколько раз останавливался на капитане Томаше, который входил и выходил из внутреннего двора. В последний раз рыцарь получил удар деревянным мечом в живот за свою рассеянность. Заслуженно. Солдаты устали, и он отпустил их. Их техника была не идеальной, но приемлемой. Когда солнце поднялось над горизонтом, голод снова взял верх, и Бартош вернул деревянные тренировочные мечи на место, прежде чем отправиться на кухню. Или он направился бы на кухню, если бы камергер не окликнул его с другого конца двора, как только он зашел в помещение. Мужчина редко виделся с камергером, что было большой удачей. Ульрих обладал колючим характером. Видите ли, хотя охрана замка и не приняла Бартоша с распростертыми объятиями, он быстро завоевал доверие нескольких горничных. Возможно, дело было в его внешности, а может, они просто оценили то, что у него, казалось, отсутствовали те же плохие манеры, что и у мужчин в замке. Что бы это ни было, ему рассказали об управляющем замка Троски больше, чем ему хотелось бы знать. Неудивительно, что этот человек избегал посещения часовни. — Сэр Бартош! Лорд фон Бергов требует вашего присутствия в своих покоях сейчас же, — прокричал старик, и в животе у Бартоша заурчало, когда он развернулся и направился в другую сторону. По всей вероятности, это было сделано просто для того, чтобы уведомить телохранителя о предстоящей в ближайшие дни вылазке, а вместе с ней – приказ: наточи свой клинок, начисти доспехи. Гашек обращается к своему господину, когда Бартоша впускают в покои. Хотя Бартош, должно быть, вошел в конце разговора, он может предположить, что речь идет о вассалах Бергова. До всех этих неприятностей с бандитами они были ненадежны, на них трудно было положиться. А теперь выжать кровь из камня будет проще, чем держать их в узде. Большинство выездов Бергова из замка были связаны с улаживанием разногласий со своими вассалами, и, судя по всему, следующий ничем не отличался. Многие бы сказали, что фон Бергов был женат на леди Маркете из Жлунице, но Бартош полагал, что она была одной из его многочисленных любовниц. Как и любая любовница, она нуждалась в постоянном внимании, деньгах, земле и вкусной еде. Если слишком долго отсутствовать, то такие женщины отправлялись в постель к другим. — Сэр Бартош, — поприветствовал его фон Бергов, когда рыцарь остановился в конце стола и склонил голову. Его присутствие заставило Гашека замолчать. Этот мужчина сердито посмотрел на Бартоша, словно его оскорбило появление рыцаря в этой комнате. Этот человек был сделан из того же неприятного теста, что и камергер. — Завтра я должен ехать в Турнау. Судебный пристав считает, что он может проявлять недружелюбие к своим людям. Я бы хотел посмотреть, будет ли он настаивать на продолжении этой маленькой игры лицом к лицу. Ты, как всегда, должен быть со мной. Турнау – один из самых крупных городов в регионе, но Бартош с трудом мог вспомнить, проезжал ли он через него вместе с фон Берговым по пути в Троски из Праги. — Конечно, милорд. Что-то ещё? Фон Бергов пренебрежительно махнул рукой в его сторону. — Нет, Бартош, ты можешь оставить нас. Турнау был не так уж далеко, но им нужно было выехать пораньше, чтобы вернуться до заката. Не надо было сейчас подвергать себя ненужной опасности. Скорее всего, он встанет еще до того, как капитан Томаш успеет его разбудить. Нужно будет выспаться, чтобы быть в состоянии выдержать путешествие. Брюнет пообедал и вернулся на ристалище. Сейчас там было пусто. Многие солдаты вокруг слонялись без дела. Как только солнце начнёт садиться, стражники сменятся. Когда первый пост освободится, они будут бросать кости и колотить друг друга на ристалище под руководством Бартоша. Если будут слушаться, то смогут победить не только в дружеском поединке, но и на войне. Бартош решил скрыться от палящего солнца и уселся под брезентом. Он сел за точильный камень со своим мечом и взялся его точить. Сейчас меч не требовал особого ухода, но это было то, что нужно было делать время от времени. В наши дни никогда нельзя быть слишком подготовленным. — Бартош! — раздался крик где-то далеко. У рыцаря соскользнула рука именно в том месте, где он вдавливал лезвие длинного меча в точильный камень. Он выругался, грубый абразив инструмента шёркнул ему по ладони. Стиснув зубы и моргнув пару раз, чтобы избавиться от неприятного ощущения, Бартош откинулся на спинку стула и поднял взгляд на капитана Томаша. Тот уверенно направлялся к нему, пребывая в блаженном неведении о том, что брюнету сейчас не по себе. Бартош выдавил из себя улыбку, когда потер горящую ладонь о прохладный наколенник на ноге. — Я надеялся перекинуться с тобой парой фраз, — начал Томаш, переминаясь с ноги на ногу. Он был так полон энергии, что едва мог её выносить. — У меня к тебе просьба, думаю, ты не будешь в восторге, когда её услышишь. Бартош поёрзал на неудобной поверхности деревянного стула. — Говори, — сказал он, устало глядя на то, как его собеседник подпрыгивает на месте. — Я надеялся, что ты сможешь найти какое-нибудь другое место для ночлега сегодня вечером, — сказал Томаш, медленно разводя руки в стороны, и Бартош почувствовал, как на его лице появилось выражение полной растерянности. — Подожди с отказом! Это не просто так. Я надеялся развлечь одну из горничных сегодня, и мне бы очень хотелось произвести на нее неизгладимое впечатление. Ты понимаешь, о чем я. Рыцарь покачал головой. — Я выезжаю с фон Берговым утром и не могу ночевать в стоге сена. Почему ты не можешь просто отвести её в баню после того, как все лягут спать? — мужчина почувствовал негодование, и что-то кольнуло в груди. Пульсирующая ссадина на ладони показалась ему не более чем укусом насекомого. Он знал, что капитан Томаш давно завел дружбу с какой-то дамой из Троски, но признание в этом всё равно было для него ударом под дых. — Соглашайся! Учитывая, сколько бандитов бродит по округе, мой следующий патруль может стать последним. Позволь мне провести вечер с женщиной в уютной постели. В груди начало закипать раздражение. — И завтрашняя прогулка может стать моей последней. Я не собираюсь плохо отдыхать перед целым рабочим днём из-за того, что тебе захотелось поваляться с девкой. Бартош задавался вопросом, скольких женщин капитан приводил в их комнату до того, как тот приехал в Троски. Приходилось ли бывшему соседу Томаша выносить это? Возможно, это было взаимно, и сотник ждал того дня, когда Бартош попросит его о чем-то подобном. Капитан Томаш фыркнул и пожал плечами. Бартош почувствовал, как раздражение снова накатывает. — Значит, ты не оставишь мне комнату на вечер? Щеки Бартоша вспыхнули. — Нет. Они оба замолчали, и Бартош снова приложил лезвие к точильному камню. Он надеялся закончить этот разговор и начать мучительный мысленный процесс, пытаясь забыть о том, что только что произошло. Капитан Томаш не двинулся с места и молча наблюдал, как рыцарь точит свой меч. Он снова фыркнул. — Ладно, я скажу ей, что ты спишь, и мы будем вести себя потише. — Издеваешься? — проворчал Бартош, все еще нажимая на педаль и вдавливая лезвие в камень. Он вздрогнул, когда искра попала ему в лицо и оставила ожог на щеке. — Ну же! Ты не веришь, что я смогу сдержаться? Сегодня ты будешь спать в своей постели, а я буду у тебя в долгу. От мысли о том, что он будет лежать там, пока капитан Томаш будет развлекаться с какой-то горничной, в животе у Бартоша образовалась пустота; он и представить себе не мог, что может быть причастен к чему-то хуже, если не считать мыслей о камергере и его извращениях. Рыцарь надеялся, что если не ответит этому человеку, тот воспримет молчание Бартоша как категорическое «нет» и уйдет. Но, конечно, капитан Троски был настойчивым мужчиной и вместо этого сбросил ногу Бартоша с педали. — Барто... — Ладно! Делай, что хочешь, но она не останется на ночь, — быстро ответил он, пнув Томаша в отместку. Ему было слишком жарко в своих доспехах, и он знал, что его лицо к этому времени должно было стать ярко-розовым. Он услышал, как капитан Томаш воскликнул: «Ха!», и почувствовал, как тяжелая рука опустилась ему на плечо. Это заставило Бартоша подскочить на месте, от чего его лицо еще больше запылало. — Отвали от меня, мужик! — проворчал брюнет и отмахнулся от руки, которая ухватила его за наплечник. — Ты хороший парень, Бартош. Я буду у тебя в долгу, а может, и больше, если она решит быть вместе со мной. — Томаш рассмеялся. — Я постучу, прежде чем войти, чтобы не застать тебя врасплох. — Я буду держать ухо востро, — вздохнул Бартош, не отрывая взгляда от своего меча. Снова нажал ногой на педаль, продолжая затачивать клинок. В животе у него всё переворачивалось. — Обещаю, сохраню это в тайне, ещё раз спасибо, — сказал Томаш, когда наконец собрался уходить — вероятно, чтобы подтвердить свои планы с этой женщиной. Какой позор, подумал он, покачал головой. Бартош хотел было попросить снотворное у костоправа, но понял, что если выпьет что-нибудь подобное, то вряд ли сможет подняться с постели завтра утром. Возможно, он вытащит вату из своего матраса и заткнет ею уши. Принимать ванну и ужинать — утомительное занятие. Ему стало жаль банщицу, с которой он обычно вёл вежливые беседы и ничего не значащие сплетни. Он молча сидел в бадье, совершая привычные действия, чтобы помыться, и пытался отогнать мысли о том, что ждёт его после. Ужин камнем лежал у него в желудке, а эль казался горьким и неприятным на вкус. «Повзрослей», — сказал он себе, поднимаясь по лестнице в свою комнату. «Ты даже не должен удивляться тому, что произошло. У мужчин есть потребности, и ты не можешь отказать ему в тех же плотских желаниях, которые есть у всех мужчин. Включая тебя самого.» Он лежал в постели, желая поскорее заснуть. Хотел избавить себя от необходимости притворяться, но нервы не давали ему сомкнуть глаз, а в голове стоял шум. Мужчина ворочался с боку на бок, пытался лечь как можно удобнее, но ничего из этого не помогало. Через несколько минут или часов он вздрогнул от глухого стука, донесшегося из-под пола. Через несколько мгновений раздался еще один стук, и Бартош потер глаза тыльной стороной ладони. Ему следовало просто попытаться найти свободную кровать где-нибудь в башне – возможно, он даже смог бы прокрасться в комнату для гостей в «Деве». Рыцарь перевернулся и уткнулся лицом в стену. Вслушивался в приближающиеся шаги. Их звук становился все ближе и ближе. Из-за двери доносился голос капитана Томаша, а также тихое бормотание женщины. Теперь раздался стук в дверь, Бартош оставил его без ответа, хотя в глубине души ему нравилась мысль о том, что он откроет и разрушит их планы на вечер. Тогда он предпочел бы не возвращаться завтра вечером к враждебно настроенному соседу по комнате. Дверь медленно распахнулась, и Бартош, натягивая одеяло до подбородка, почувствовал, как горят его щеки. Он едва мог разобрать, о чем они говорили, перешептываясь в дверях, – возможно, так было лучше. Капитан Томаш шикнул на служанку. Половицы заскрипели, когда они вошли в комнату. Дверь за ними со щелчком закрылась. Бартош подумал, слышат ли они в тишине тяжелые удары его сердца, слышат ли, как его внутренности скручиваются в узел. — Это неприлично! — прошептала женщина. Она хихикала, и Томаш снова шикнул на нее, прежде чем их обоих прервал влажный звук поцелуя. Бартошу показалось, что он почти узнал ее голос, но он приказал себе не думать об этом ради своего же блага. В его голове проносились имена всех горничных в замке. Они все ещё целовались, если можно было так выразиться, рыцарь слышал скрежет металла и звяканье расстегиваемых пряжек. Томаш раздевался. «Ложись спать», — уговаривал он себя. Раздается тихий звук падающей на пол ткани, которая, должно быть, была одеждой служанки. Он слышит, как Томаш оценивающе хмыкает, а женщина с трудом скрывает очередной смешок. Непрошеные образы этих двоих промелькнули в голове Бартоша, и он, подавив стон, перевернулся на живот в надежде, что сможет так глубоко зарыться лицом в подушку, что задохнется. Снова скрежет и лязг, звон кольчуги. — Иди сюда, — услышал он шепот Томаша в темноте, а затем тяжелый звук падения тел на матрас. Внутри у него что-то ноет, и он не может не обращать на это внимания. Тишину в комнате нарушает женский стон, другие влажные звуки и это проклятое хихиканье. Бартош снова подумал о том, чтобы «проснуться» и выпроводить обоих вон из комнаты, но, конечно, не стал этого делать. Он сгорбил плечи, закрыл уши подушкой, затем мысленно выругался. Ему нужно было отдышаться. Томаш, конечно, не стал бы тянуть с этим дольше, чем нужно. По крайней мере, этим он был обязан Бартошу. Мужчина стиснул зубы, когда в тихой комнате раздался стон, быстро заглушенный ладонью. Он слышал, как приглушенные звуки продолжались, и после каждого из них Томаш прерывисто вздыхал. «Это ад», — подумал он. — «Я умер и был отправлен в ад за свои прегрешения». — Ты его разбудишь, — прошептал Томаш, он покашлял, чтобы скрыть стон в конце предложения. Рыцарь слышал, как скрипит кровать. Хотя это было не так страшно, как постоянный стук тел друг о друга. Двое влюбленных прижимались друг к другу. — У нас обоих будут неприятности, если он проснется. Ты оставишь Отто без капитана, — пробормотал он, и Бартош с трудом сглотнул от резкости его голоса и игривого тона. Несмотря на то, что Томаш сам настаивал на том, чтобы его партнерша молчала, он не делал всего возможного, чтобы ее заткнуть. Капитан кряхтел, стонал и издавал всевозможные звуки, которые Бартош поклялся себе никогда не забыть. Брюнет осознавал, что кровь приливает к его члену. Он был так напряжен, что не обращал на это внимания. «Покончи с этим». — взмолился Бартош. Звуки, которые издавала парочка, были все громче и громче. Рыцарь хотел, чтобы Томаш отымел её до смерти, лишь бы это скорее закончилось. Томаш издал прерывистый стон, затем монотонно задвигались бедра мужчины. Влажный хлюпающий звук, от которого Бартошу стало дурно. Томаш прикусил язык, чтобы не шуметь. Отчаянные вздохи быстро стихли, сменились тяжелым дыханием. Затем скрип кровати. «Это всё», — вздохнул Бартош. Стоны удовольствия капитана Томаша отдавались в его голове эхом. Он прислушивался к их дыханию, пока кровать снова не скрипнула и не послышался звук шагов по полу. Шорох ткани, и Томаш что-то проворчал. После тихий плеск воды в тазу. На этом представление закончилось; они обменялись несколькими тихими фразами, а затем Бартош услышал, как они направились к двери. Раздался звук поцелуя, дверь закрылась, Томаш выдохнул. — Бартош? — спросил сотник. Сердце Бартоша сжалось. Он не мог заставить себя издать ни звука, не говоря уже о том, чтобы показать, что все ещё не спит. — Бартош, — снова прошептал он, хотя и не подошел ближе к кровати, где лежал его товарищ. — Если, конечно, ты ещё не спишь… спасибо. Рыцарь не ответил. Томаш вернулся в свою постель. Член болел от напряжения, но сейчас нельзя даже пытаться дотронуться до себя. Бартош думал обо всех мерзостях, какие только мог вспомнить: запах мусорной кучи за пределами замка, которая стояла прямо на солнце. Ещё он вспоминал о том случае, когда он увидел, как сломанное копье пронзило шлем солдата на рыцарском турнире, думал о том, на что камергер пытался уговорить банщиц. Ничего из этого не помогало, и он клялся, что пролежал так несколько часов, пытаясь избавиться от этого ощущения. Прошло не более пары минут. Если позволить себе прикоснуться к члену, то ему придется встать, чтобы привести себя в порядок. Если Томаш проснётся от этого, он сразу поймёт, чем Бартош сейчас занимался. Будет ещё тяжелее смотреть в глаза капитану после. Стоны Томаша так свежи в памяти. Комната наполнилась тихим хриплым храпом капитана, и Бартош чуть не заплакал, когда ноющая боль в его члене сменилась глубоким чувством неудовлетворенности. Член наконец-то расслабился у его бедра. Всё закончилось, и усталость навалилась, к нему пришёл сон. На следующее утро Бартош проснулся с ощущением, будто его несколько часов тащили за тележкой. Он выругался, уронив наручи, и стиснул зубы. Мир вокруг него, казалось, остановился, когда он попытался моргнуть сквозь тяжесть век. Он услышал, как Томаш заворочался в своей постели, и вздохнул, молча проклиная этого человека. Его пальцы безуспешно теребили застежки, и он снова выругался, когда услышал шум других мужчин – все уже стояли готовые во внешнем дворе. Мужчина ухватился за спинку кровати, когда чуть не споткнулся, пытаясь натянуть кусочки своей брони. Сейчас он был зол и проклял эту служанку, капитана Томаша и самого себя. — С тобой всё в порядке? — услышал он хриплый голос Томаша со своей кровати. Его щеки вспыхнули, когда он, наконец, привязал одну штанину шосс к себе и принялся за другую. Бартош потер глаза, пытаясь проснуться. — Тебе нужна помощь? — Томаш продолжал говорить, и Бартош краем глаза заметил, что капитан поднялся с кровати. На нем были только брэ. Бартош, наконец, ответил. — Нет. — Если ты споткнешься и ударишься о край кровати, они точно уйдут без тебя. Позволь мне помочь тебе – наверное, это моя вина, что ты не выспался, да? — Это ты сказал, а не я, — фыркнул Бартош, стараясь не смотреть на обнаженную грудь сотника, когда тот подошел к открытому сундуку у изножья кровати рыцаря. Он ожидал, что Томаш ограничится тем, что разложит доспехи на кровати. Но теплые руки капитана обхватили чужие плечи. — Просто стой спокойно. Мне так и не довелось попробовать свои силы в качестве оруженосца. Бартош хотел отправить Томаша обратно в постель. Тем не менее, он стиснул зубы и молча стоял, пока Томаш помогал ему надеть второй чулок, завязывая его на бедре. Было достаточно темно, чтобы он мог разглядеть детали лица сотника. Он чувствовал жар, исходящий от чужой кожи, чувствовал дыхание на своей, когда тот стал натягивать кольчугу через голову. Внутри все сжималось. Руки Томаша были повсюду, и Бартош подумал, что сойдет с ума от ощущения прикосновений этого человека на своих бёдрах. Никто из них не произнес ни слова, Бартош был за это бесконечно благодарен. Он с облегчением затягивает бригандину и надеется, что Томаш не слышит тяжелых ударов его сердца. Он почувствовал дыхание Томаша на своей щеке, когда тот надевал ему на шею воротник из кольчуги. Мужчина с трудом сглотнул, заглянув в карие блестящие глаза Томаша. — Надеюсь, ты сам сможешь надеть сапоги и перчатки. Только сначала присядь, чтобы надеть первый ботинок, — поддразнил Томаш. Он отошел назад к своей кровати. Бартош сделал первый полный вдох с тех пор, как начал одеваться, и выдавил из себя смешок. Сделал так, как ему было велено — сел на кровать, чтобы надеть остатки своей одежды. «Бог смеется над тобой», — мелькнуло в голове. Он взял свой шлем в руки. Когда мужчина уже собирался выходить, капитан Томаш уже лежал в постели. Рыцарь остановился в дверях и посмотрел на капитана: «Это было одолжение?» — сердце всё ещё колотилось в горле. Бартош покачал головой и вышел из комнаты. Когда он добрался до внешнего двора, его конь и меч были уже готовы. Мужчина рассыпался в извинениях, поднимаясь в седло. Фон Бергов ничего не сказал, хотя Гашек усмехнулся и резко объявил об их отъезде. Бартош ещё не успел устроиться поудобнее, когда вся компания тронулась рысью к воротам. День обещал быть долгим, очень долгим.