Рождённая ветром

Шесть лет пролетели незаметно, словно один долгий, счастливый сон. Дворец Миранда, некогда тихий и величественный, наполнился звонким детским смехом и топотом маленьких ножек по хрустальным полам. Теперь в его коридорах то и дело раздавалось эхо шаловливых игр, а слуги научились ловко уворачиваться от внезапно вылетающих из-за углов вихрей — живых, озорных и совершенно неуправляемых. Принцесса Дорана росла не по дням, а по часам, и с каждым годом в ней всё ярче проявлялись черты обоих родителей — словно две великие стихии, солнце и ветер, сплелись в одном маленьком сердечке. Она была удивительно красивой девочкой. Светлые волосы — те самые несколько блондинистых волосинок, с которыми она появилась на свет, — за годы отросли и превратились в аккуратное, ровное каре, обрамлявшее её живое, подвижное лицо. Мягкие, чуть вьющиеся на концах пряди цвета спелой пшеницы красиво ложились на плечи, но из-за своей формы и длины причёска часто вводила в заблуждение посторонних. Особенно когда Дорана, увлёкшись очередной игрой, носилась по дворцу в лёгких туниках, удобных для бега, а не в парадных платьях, которые она терпеть не могла. Многие заезжие гости поначалу принимали её за мальчика — уж слишком живой и задорной была принцесса, слишком стремительными — её движения, и слишком смелым — взгляд. В её серых, глубоких, как уранское небо, глазах горел огонь, который не спутаешь ни с чем. — Опять этот сорванец промчался мимо меня, — ворчал старый дворецкий, уворачиваясь от вихря, пронёсшегося по коридору и едва не сбившего с головы его парадный колпак. Он поправлял одежду, недовольно кряхтел, но стоило ему обернуться и увидеть удаляющуюся фигурку с развевающимися светлыми волосами, как морщины на его лице разглаживались. Потому что он знал: это никакой не сорванец. Это их будущая королева. Просто пока ещё слишком юная, чтобы помнить о придворном этикете. Да и кто устоит перед такой улыбкой? Королева Сапфира часто ловила себя на мысли, что не может наглядеться на дочь. Каждое утро она заходила в детскую и подолгу смотрела на спящую Дорану — растрёпанную, раскинувшую руки в разные стороны, с приоткрытым ртом и пузырьком слюны в уголке губ. И в такие минуты сердце её сжималось от любви, которая не становилась меньше с годами, а только росла — вместе с дочерью. Впрочем, этикет этикетом, а воспитание будущей правительницы шло по строгому плану, составленному лично королевой Сапфирой. Она хотела, чтобы дочь была не просто красивой куклой, запертой в золотой клетке, а сильной и мудрой личностью, способной вести за собой народ. И поэтому с самых ранних лет Дорану начали обучать искусству исцеления. Сначала это были лёгкие занятия — залечить порез на пальце у садовника, который по неосторожности поранился о шипы роз, или унять головную боль у фрейлины матери после особенно трудного дня. Девочка схватывала всё на лету. Её тонкие, ещё по-детски пухлые пальчики светились мягким золотистым светом, когда она проводила над ранкой, и та затягивалась прямо на глазах — будто времени ускорялось, и ткани тела вспоминали, какими они были до повреждения. Королева Сапфира с гордостью наблюдала за успехами дочери, чувствуя, как её собственный солнечный дар нашёл продолжение. — Ты унаследовала мой дар, — говорила она, гладя Дорану по голове, запуская пальцы в эти непослушные светлые пряди. — Но помни, моя родная: исцелять — значит брать чужую боль на себя. Ты чувствуешь то, что чувствует другой. Ты пропускаешь его страдание через себя. Будь осторожна и никогда не берись за рану, если чувствуешь, что не справишься. Это не слабость — это мудрость. — Я справлюсь, мама, — серьёзно отвечала девочка, и в её серых глазах, глубоких, как небо над Ураном перед бурей, читалась твёрдая, почти взрослая решимость. Она сжимала маленькие кулачки и смотрела на мать так, словно собиралась исцелить весь мир. — Я хочу помогать. Всем. Со временем её навыки росли. К восьми годам Дорана уже могла залечивать не только мелкие царапины, но и открытые раны, которые случались у воинов во время тренировок. Однажды она даже помогла одной из фрейлин, которая подвернула ногу на скользкой лестнице — боль утихла за несколько секунд, а на следующий день фрейлина уже танцевала на балу. Лекари при дворе только диву давались, разводя руками: такой талант встречался раз в несколько поколений. А старший лекарь, седой старец, помнивший ещё деда Става, как-то сказал Сапфире: — Ваше Величество, ваша дочь… она не просто целительница. Она — дар. Настоящее благословение. Берегите её. Но была у принцессы и другая страсть. Страсть, унаследованная от отца. Страсть, которая заставляла её сердце биться чаще и быстрее, чем когда-либо. Каждый день, когда позволяло расписание, Дорана убегала в тренировочный зал. Туда, где рыцари Урана, облачённые в тёмные доспехи, оттачивали своё мастерство. Она забиралась на высокую галерею — туда, где её никто не видел, — и оттуда, затаив дыхание, наблюдала за поединками. Вот два воина сшибаются в стремительной атаке, их мечи высекают снопы искр, лязг металла разносится под сводами. Ветер, подвластный им, закручивается вокруг бойцов смертоносными вихрями, вздымая песок с пола. Ловкость, сила, скорость, грация — всё это завораживало девочку до глубины души. Она забывала моргать. Она пыталась повторять движения, сидя на галерее, вскидывая воображаемый меч и крутясь на месте так, что её собственный ветерок развевал волосы. А когда никто не видел, пробиралась в оружейную — туда, где пахло холодным металлом и маслом, — и подолгу рассматривала клинки, осторожно касаясь лезвий кончиками пальцев. Сталь была холодной, но для Дораны она казалась живой. Король Став, чьё сердце давно уже научилось слышать дочь за три коридора, заметил увлечение довольно быстро. Однажды он бесшумно поднялся на галерею и сел рядом с засмотревшейся Дораной. Та вздрогнула, когда огромная рука отца легла ей на плечо. — Хочешь научиться? — спросил он, и в его голосе не было ни капли осуждения — только тёплая, отеческая усмешка. Дорана вздрогнула ещё сильнее и виновато опустила голову, пряча глаза. — Прости, папа, я просто смотрела… — пробормотала она, теребя край туники. — Я не хотела мешать. Я просто… красиво очень. — Я не ругаю тебя, — улыбнулся король, присаживаясь рядом, отчего галерея чуть скрипнула под его весом. — Я спрашиваю: хочешь ли ты научиться владеть мечом? Настоящим. По-настоящему. В её глазах вспыхнул такой восторг — чистый, яркий, невыносимо искренний, — что Став рассмеялся. Громко, от души, запрокинув голову. Этот смех эхом разнёсся по залу, и рыцари внизу на мгновение прервали бой, удивлённо оглядываясь. — Тогда завтра утром жду тебя в малом зале, — сказал король, вставая и протягивая дочери руку. — Начнём с азов. Но предупреждаю сразу, моя маленькая принцесса: поблажек не будет. Принцесса Урана должна уметь защитить себя и свой народ. Даже если ей всего шесть. Дорана вскочила так резко, что чуть не свалилась с галереи, и повисла на отцовской шее, сжимая его так крепко, как только могли её детские руки. — Спасибо, папа! Спасибо! Я не подведу! — затараторила она, и в её голосе звенели слёзы счастья. — Я клянусь! Я буду самой лучшей! Ты увидишь! — Увижу, — тихо сказал Став, прижимая дочь к себе и чувствуя, как его суровое, видавшее виды сердце тает снова и снова. — Обязательно увижу. С того дня тренировки стали второй страстью Дораны — сразу после целительства. Она училась держать меч, чувствовать его вес, делать первые, неуклюжие выпады, уворачиваться от тренировочных тычков деревянным клинком. Отец был строгим, но справедливым учителем. Он не хвалил за просто так, но никогда не ругал за ошибки — только поправлял, показывал снова и снова, терпеливо и мягко. Иногда к тренировкам подключались лучшие рыцари королевства, и Дорана с упоением впитывала их знания, удивляя всех своей природной ловкостью и упорством. Её не пугали синяки и ссадины — она сама потом их залечивала, чем вызывала восхищение даже у самых суровых вояк. Королева Сапфира поначалу была против — как любая мать, она боялась, что дочь поранится, что меч — это слишком грубо для такой нежной девочки. Но однажды Став привёл её на галерею и показал, как Дорана танцует с деревянным мечом, повторяя движения рыцарей внизу. В этих движениях было нечто прекрасное, почти художественное. — Посмотри на неё, — тихо сказал он жене. — Она не сражается. Она танцует. Это её стихия не меньше, чем исцеление. Сапфира долго молчала, глядя на дочь, а потом вздохнула и улыбнулась. — Хорошо, — сказала она. — Но пусть целительницы всегда будут рядом. На всякий случай. Став поцеловал её в висок. — Ты удивительная мать, — прошептал он. — И я тебя люблю. В тот вечер, когда Дорана, уставшая и счастливая, сидела на коленях у матери в их личной гостиной, она вдруг спросила: — Мама, а я смогу быть и целительницей, и воительницей? Или придётся что-то одно? Сапфира задумалась на мгновение, перебирая волосы дочери, такие же светлые, как у неё самой. — Знаешь, моя хорошая, — сказала она мягко. — Настоящая сила — это не умение выбрать одно. Это умение сочетать то, что на первый взгляд кажется несочетаемым. Ты можешь исцелять одной рукой и защищать другой. И это будет не слабостью, а твоей уникальностью. Ты — дитя Солнца и Урана. Ты можешь всё. Дорана прижалась к матери, вдыхая знакомый аромат её духов, и закрыла глаза. — Я люблю тебя, мама, — прошептала она почти неслышно. — И я тебя, моя маленькая буря, — ответила Сапфира, обнимая дочь крепче. За окнами шумел вечный ветер Урана. Но внутри дворца было тепло, покойно и пахло счастьем — тем самым, которое не купить за все сокровища галактики. *** И вот настал тот день, который должен был определить её судьбу. Тот самый день, который Дорана ждала с того самого момента, как впервые увидела отцовский меч на тренировочной площадке. Тот день, когда она переставала быть просто принцессой — и становилась наследницей. Восьмилетие принцессы отмечали с размахом, не меньшим, чем день её рождения шесть лет назад. Снова собрались гости со всех планет — от величественных послов Юпитера до таинственных торговцев с далёкого Плутона. Снова площадь у подножия Миранды была заполнена народом до отказа, так что яблоку негде было упасть. Снова в воздухе витал аромат диковинных цветов и звучала музыка. Но сегодняшняя церемония отличалась от всех предыдущих. В ней чувствовалось что-то особенное, почти сакральное. Люди перешёптывались, предвкушая нечто великое. Король Став вышел на балкон, держа в руках массивный ларец из полированного метеоритного железа. Тяжёлый, украшенный резными узорами, изображающими древние битвы и великих правителей прошлого. Когда он открыл крышку, даже солнце, казалось, померкло на миг — таким ярким, ослепительным был свет, хлынувший изнутри. Этот свет не был похож на обычный солнечный — он был холодным, древним, пропитанным силой самой планеты. В ларце лежал Космический меч Урана — величайший артефакт планеты, реликвия, передававшаяся от правителя к правителю тысячелетиями. Клинок из небесного металла, выкованный в раскалённом ядре Урана и закалённый в ледяных ураганах великой бездны. Его рукоять была украшена семью крупными сапфирами — каждый размером с фалангу пальца, — символизирующими главные ветры планеты. Говорили, что этот клинок способен рассечь любой материал во вселенной. Говорили, что он помнит голос первого короля Урана. Рядом с мечом покоился Щит центровой планеты — круглый, чуть вогнутый, с выгравированной картой звёздного неба в том виде, как оно видно только с Урана: искажённое, мерцающее, невероятно прекрасное. Щит был больше ладони Става, но, по легендам, становился невесомым в руках истинного наследника. — Сегодня, — голос короля Става, усиленный магией ветра, разнёсся над замершей площадью, — я передаю эти реликвии той, кому они отныне будут принадлежать по праву. Той, кто станет будущим Урана. Тому, кто поведёт наш народ сквозь бури и метели, кто сохранит наши законы и нашу свободу. Дорана, одетая в парадный костюм цвета глубокого индиго с серебряной вышивкой, изображавшей семь главных ветров, сделала шаг вперёд. На ней не было платья — она настояла на этом сама. — «Принцесса-воин должна выглядеть как воин, а не как кукла», — заявила она матери, и Сапфира, вздохнув, уступила. Серебряные нити на ткани мерцали при каждом движении, а на поясе висел маленький, но настоящий кинжал — подарок отца к шестилетию. Её светлые волосы, аккуратным каре обрамлявшие лицо, чуть шевелил лёгкий ветерок — словно сама планета с нетерпением ждала, что будет дальше. Она была ещё совсем ребёнком — маленькая, хрупкая на вид, — но в её осанке, в её взгляде чувствовалась та особая стать, которая отличает истинных правителей. Та, которую невозможно навязать или подделать. Король Став опустился перед дочерью на одно колено — жест, которого не удостаивался никто, даже самые могущественные правители галактики. Даже королева Серенити в свой визит не видела его коленопреклонённым. Но для дочери он сделал это без колебаний. Он протянул ей меч — тяжеленный, древний, живой. — Дорана, дочь моя, — голос его, обычно громоподобный, сейчас звучал тихо, но каждое слово было слышно всем, потому что ветер бережно разносил их по площади. — Принимаешь ли ты на себя ответственность за судьбу этой планеты? Клянёшься ли защищать её жителей — от мала до велика, — не щадя себя? Обещаешь ли быть мудрой и справедливой правительницей, когда придёт твой час? Девочка посмотрела на меч — на его мерцающий клинок, на сапфиры, вспыхивающие в лучах солнца, — затем на отца. В её глубоких серых глазах, тех самых, что так напоминали небо Урана перед бурей, не было страха. Только твёрдая, почти взрослая решимость. И ещё — бесконечная любовь к этому суровому человеку, стоящему перед ней на коленях. — Клянусь, — твёрдо сказала она тонким, но звонким, как натянутая струна, голосом. — Клянусь ветрами Урана и светом Солнца, текущим в моей крови. Клянусь каждым камнем этой планеты и каждым живущим на ней. Я не подведу. Она протянула руки — маленькие, но уже мозолистые от тренировок, — и король вложил в них тяжёлый клинок. Для восьмилетней девочки он должен был быть неподъёмным — весом почти как она сама. Но Дорана держала его уверенно, без видимого усилия. В тот же миг меч вспыхнул мягким фиолетовым светом — изнутри, от клинка наружу, словно по венам артефакта побежала живая энергия. Древнее оружие, видевшее сотни правителей, признало нового хозяина. Точнее, хозяйку. По толпе прокатился коллективный вздох. Затем Став передал ей и Щит центровой планеты. Дорана взяла его в левую руку, и щит тоже отозвался — лёгким, едва слышимым гудением, похожим на жужжание роя пчёл или на далёкий звон колоколов. Серебряная гравировка звёздной карты засветилась голубоватым светом, словно оживая. — Он принял её, — прошептал кто-то в толпе. — Щит принял наследницу. — А меч? Меч заговорил с ней! — донёсся другой голос. — Тише! Тише, смотрите! Всё это время на площади царила абсолютная тишина. Такая глубокая, что слышно было, как ветер играет с флагами на шпилях дворца. Тысячи людей, от мала до велика, стояли не дыша и смотрели на маленькую фигурку на балконе, держащую в руках великие реликвии. Кто-то замер с открытым ртом, кто-то прижал руки к сердцу, кто-то украдкой вытирал слёзы. Дети смотрели на Дорану с восхищением — она была лишь немногим старше некоторых из них, но уже держала древний меч, который не каждому взрослому воину под силу поднять. А когда Дорана, повинуясь какому-то внутреннему, неведомому ей самой чутью, подняла меч высоко над головой, остриём прямо в небо, — тишина взорвалась. Это был не просто крик. Это был рёв, подобный раскату грома, многократно усиленный ветрами, которые вдруг закружили над площадью в причудливом, почти мистическом танце. Казалось, сама планета ликует вместе со своим народом. Люди падали на колени — все, до единого человека. Знатные лорды в дорогих парчовых мантиях, расшитых золотом. Суровые воины в тяжёлых доспехах, чьи лица были изрезаны шрамами. Простые рыбаки и рудокопы с мозолистыми руками. Женщины с младенцами на руках, прижимающие детей к груди. Древние старики, еле стоящие на ногах, опирающиеся на посохи, — и они опускались на колени так же свято, как и все остальные. Площадь Миранды стала единым живым организмом, единым дыханием, единым сердцем, склонившимся перед своей будущей королевой. — Да здравствует принцесса Дорана! — закричал кто-то в первых рядах. — Да здравствует наследница Урана! — подхватила толпа. И этот клич, многотысячный, громоподобный, взмыл в небо, смешиваясь с ветрами и уносясь к самым звёздам. Дорана смотрела на это море склонённых голов — от края и до края, сколько хватало глаз, — и её сердце билось ровно и спокойно. Удивительно, но она не чувствовала страха. Только огромную, почти невыносимую нежность к этим людям. Она чувствовала их веру, их надежду, их любовь — тёплую, как дыхание тысячи сердец. И в этот момент она поняла по-настоящему, по-взрослому, что значит быть наследницей Урана. Это не только почёт, не только право носить корону, не только привилегии. Это ответственность. Огромная, как сама планета — с её бездной, её ветрами, её ледяными равнинами. И тяжёлая, как космический меч в её руках, который, несмотря на магию, всё равно давил на плечи. Но она не опустила руки. Она не отвела взгляда. Она стояла прямо, держа меч и щит, и смотрела на свой народ. — Я справлюсь, — прошептала она одними губами, так тихо, что никто не мог услышать. — Я справлюсь ради вас. Королева Сапфира, стоявшая позади — чуть поодаль, чтобы не заслонять дочь, — улыбалась сквозь слёзы, которые текли по её щекам, не переставая. Она так гордилась этой девочкой, что грудь разрывалась. В памяти всплыла она сама — такой же маленькой? Нет, она не была такой смелой. Она была тихой, послушной принцессой Солнца. А её дочь — ураган. Чистый, необузданный, но уже умеющий направлять себя. Король Став поднялся с колена, положил свою огромную руку на плечо жены, и они вместе смотрели на свою дочь, которая только что сделала первый по-настоящему взрослый шаг в своей жизни. Он чувствовал, как горло сжимается от слёз, которые он, суровый воин, не мог и не хотел сдерживать. Это был лучший день в его жизни. Даже лучше, чем день собственной коронации. — Она справится, — тихо сказал он жене. — Я знаю, — так же тихо ответила Сапфира. — Она сильнее, чем мы оба. Ветер Урана пел свою древнюю песню — высоко, над шпилями, над облаками, над самой бездной. И в этой песне слышалось обещание великого будущего. Будущего, которое только начиналось. Будущего, в котором маленькая девочка с серыми глазами и светлыми волосами однажды станет великой королевой, имя которой будут помнить тысячелетия. Но это уже совсем другая история. *** После церемонии передачи космического меча жизнь Дораны изменилась. Она по-прежнему оставалась ребёнком — любила бегать по дворцу, проказничать, прятаться от учителей в библиотеке и воровать сладости с кухни, — но теперь на её плечи легла невидимая, но ощутимая ноша: статус официальной наследницы. И с этим статусом пришли новые обязанности, среди которых было и знакомство с делегациями других планет. Теперь она не могла просто отмахнуться от гостей, сославшись на уроки или усталость. Теперь она должна была присутствовать, улыбаться, запоминать имена и титулы. И делать вид, что ей это интересно — даже когда глаза слипались, а в голове звенела пустота. К восьми годам Дорана уже неплохо разбиралась в межпланетной политике. Мать часто брала её на приёмы, терпеливо объясняя, кто есть кто, откуда прибыл, чем сильна их планета и почему важно поддерживать добрые отношения с соседями. «Сегодня к нам приехал посол Юпитера, Дорана. Он отвечает за торговлю редкими металлами. Не забудь поклониться»… «Эта дама — советница королевы Венеры. Её планета поставляет нам лучшие ткани и вина»… Но одно дело — слушать скучные, длинные лекции, от которых клонило в сон, и совсем другое — встретить тех, кто станет тебе не просто союзниками по дипломатическим бумагам, а настоящими друзьями. Подругами на всю жизнь. Спутницами, о которых шепчут звёзды. Всё началось с визита делегации с Нептуна. Королевство этой таинственной, окутанной вечными туманами планеты славилось своими музыкантами и поэтами, а её правители издавна дружили с Ураном — ещё со времён прадеда Става. Когда огромный хрустальный корабль, переливающийся всеми оттенками синего и зелёного, пришвартовался в космической гавани Миранды, Дорана, наряженная в своё лучшее платье (которое она ненавидела всей душой, но мама настояла), стояла рядом с родителями и с любопытством разглядывала прибывающих гостей. В голове крутилась тысяча вопросов: какие они, жители Нептуна? Правда ли, что умеют дышать под водой? И правда ли, что их музыка может исцелять даже самые тяжёлые раны? И первой, кого она увидела среди делегации, была девочка примерно её возраста. Она шла чуть позади взрослых — с достоинством, но без чопорности. Длинные, изумрудно-зелёные волосы струились по плечам, переливаясь в свете уранских фонарей словно морская гладь под солнцем. На ней было простое, но изящное платье цвета аквамарина, а на шее висела маленькая раковина на серебряной цепочке — наверное, амулет. Девочка держалась с удивительным для её лет достоинством — прямая спина, лёгкий полупоклон родителям Дораны, — но в тёмно-синих, глубоких, как океан, глазах плясали весёлые искорки, которые сразу сказали Доране: «Она не зануда. С ней можно играть». — Это принцесса Сирена, — шепнула Доране мать, склонившись к самому уху. — Наследница Нептуна. Она примерно твоего возраста. Думаю, вы подружитесь. Их познакомили в тронном зале, пока взрослые обсуждали свои серьёзные дела — торговлю, границы, совместную оборону. Дорана и Сирена сидели на мягких подушках в углу, подальше от суеты, и с любопытством разглядывали друг друга. Сирена оказалась разговорчивой и живой, совсем не такой чопорной, как сначала показалось. Она жестикулировала, когда говорила, смеялась звонко и заразительно, и вообще была похожа на солнечного зайчика, случайно заплывшего в уранские сумерки. — У вас здесь так красиво! — восхищённо сказала Сирена, подбегая к огромному окну, за которым простирались бескрайние ледяные равнины Урана, подсвеченные фиолетовым сиянием далёких звёзд. Она прижалась носом к прохладному стеклу, разглядывая танцующие в небе сполохи. — У нас на Нептуне всё время вода, вода, вода… И небо серое, и туман, и дожди. Иногда хочется посмотреть на что-то другое. А здесь — лёд и ветер! Это так необычно! Как будто попала на другую планету! — Так и есть, — улыбнулась Дорана. — Уран — совсем другой. Мы привыкли к открытому пространству, к ветру, к холоду. А мне всегда хотелось увидеть море, — призналась она чуть тише, словно боясь, что её услышат и засмеют. — Настоящее, с волнами, с приливами. У нас океаны замёрзшие. Под ними жизнь, конечно, есть, учёные говорят, что там плавают какие-то рыбы. Но чтобы просто поплавать… не получается. Слишком холодно. И лёд слишком толстый. Сирена рассмеялась, и смех её звучал как перезвон маленьких хрустальных колокольчиков, подвешенных на ветру. — Приезжай к нам в гости! — воскликнула она, хватая Дорану за обе руки. — Я покажу тебе самые красивые коралловые рифы во всей галактике! У нас есть розовые, голубые, даже чёрные! А ещё мы умеем дышать под водой — ну, не совсем как рыбы, но с помощью специальных амулетов. Я попрошу у мамы один для тебя! Мы будем плавать вместе! — Правда? — Глаза Дораны загорелись таким ярким восторгом, что Сирена снова рассмеялась. — Ты правда покажешь? — Клянусь Нептуном! — торжественно произнесла принцесса, прижав руку к сердцу. С этого дня между ними завязалась переписка. Голуби с Меркурия — удивительные птицы серебристого оперения, приспособленные для долгих межпланетных перелётов, — то и дело курсировали между Ураном и Нептуном, доставляя маленькие свитки, исписанные детским почерком. Иногда вместо голубей прилетали крошечные механические рыбки, созданные нептунианскими мастерами, — они умели путешествовать сквозь космический вакуум, сворачиваясь в светящийся кокон. Дорана рассказывала о своих тренировках — как учится владеть мечом, как у неё получаются новые удары — и об уроках целительства: о том, как однажды вылечила сокола-ветрокрыла, который поранил крыло о скалы. Сирена делилась новыми мелодиями, которые сочиняла на своей любимой арфе, и описаниями подводных чудес — огромных медуз, светящихся в темноте, рифовых акул, которые совершенно безопасны, если не дразнить их, и затонувших городов, оставшихся от древних цивилизаций. — «Моя арфа теперь умеет петь о ветре», — писала Сирена в одном из писем. — «Я так долго училась улавливать твои рассказы о ветрах Урана, и теперь я слышу их в струнах. Они звучат как низкие, протяжные ноты. Когда-нибудь я приеду к вам с концертом и сыграю тебе песню твоей планеты». Особенно Доране нравилось слушать о музыке не просто в письмах, а вживую. Когда делегация Нептуна гостила на Уране — а это случалось примерно раз в полгода, — Сирена иногда приносила с собой небольшой портативный инструмент, похожий на арфу, но поменьше, и играла для новой подруги прямо в её спальне, сидя на подоконнике. Её пальцы — длинные, тонкие, с идеальным маникюром — порхали над струнами, извлекая звуки, от которых у Дораны замирало сердце и перед глазами вставали картины далёких, невиданных морей. Звуки то набегали волной, то затихали, то сплетались в замысловатые узоры, и Дорана закрывала глаза, чувствуя, как ветер Урана подхватывает эту музыку и уносит её к самым звёздам. — Как у тебя так получается? — восхищённо спрашивала Дорана после очередной мелодии, открывая глаза. — Это же волшебство! — Это дар нашего народа, — скромно отвечала Сирена, пряча инструмент в чехол, но на её губах играла довольная улыбка. — Мы чувствуем музыку так же, как вы, уранцы, чувствуете ветер. Она течёт в нашей крови. Моя прабабушка говорила, что когда-то первые жители Нептуна вышли из океанской пены под звуки песен древних китов. И с тех пор музыка — наша вторая стихия. — А у нас — ветер, — задумчиво сказала Дорана. — И ещё холод. И лёд. Но ветер главный. Он везде. Он разговаривает с нами, если умеешь слушать. — Научишь меня? — вдруг спросила Сирена, и в её глазах загорелось живое любопытство. — Обязательно, — кивнула Дорана. — Когда в следующий раз прилетишь. Они обнялись — тепло, по-детски искренне — и разошлись по своим спальням, чтобы наутро снова встретиться за завтраком. Чуть позже, когда Доране исполнилось девять (пышное торжество, фейерверки, пять тортов и бесконечные поздравления), на Уран прибыла делегация с Плутона. Самая далёкая и загадочная планета Солнечной системы всегда держалась особняком — редко появлялась на галактических советах, почти не заводила союзов. Но Уран был исключением: соседи, пусть и дальние, и союз с ними был важен для обеих сторон. Плутон защищал границы системы, а Уран поставлял ресурсы. Принцессу Плутона звали Токико. Она была на год старше Дораны — уже почти взрослая, по меркам детей, — серьёзная не по годам, с тёмными, глубокими, как бездна, глазами, в которых, казалось, отражалась сама вечность. Её длинные, чёрные как смоль волосы были убраны в строгую, безупречную причёску, без единого выбившегося локона. А одежда отличалась аскетичной простотой: тёмно-синее платье без украшений, только серебряная брошь в виде песочных часов — символ её клана. Она не улыбалась. Вообще. И держалась так, словно несла на плечах невидимый, но невероятно тяжёлый груз. — Токико с ранних лет обучается быть стражницей врат времени, — объяснила королева Плутона матери Дораны за ужином, понижая голос. — Это тяжёлая ноша для такой юной девочки, но такова наша судьба. Наш долг. Она знает это с пелёнок. Мы не можем дать ей детство, какое есть у других наследниц. Дорана сначала побаивалась этой мрачноватой, молчаливой девочки, которая почти не разговаривала и всё время смотрела куда-то в одну точку — словно видела то, что скрыто от обычных глаз. Они встречались несколько раз за время визита: на официальном приёме, на обеде, на экскурсии по Ледяному Саду. Но Токико лишь кивала, отвечала односложно и снова замолкала. Доране казалось, что между ними стена — невидимая, но твёрдая, как космический лёд. Но однажды вечером, когда взрослые обсуждали свои скучные дела в большом зале, а детей отправили в детскую, Токико вдруг заговорила сама. Они сидели у окна: Сирена, как всегда, щебетала без умолку, Дорана слушала и улыбалась, а Токико стояла чуть поодаль, глядя в звёздное небо. И вдруг, без всякого перехода, она сказала: — Тебе повезло. Её голос был тихим, почти шёпотом, но в нём слышалась такая тоска, что Дорана вздрогнула. — В чём? — удивилась она, поворачиваясь. — У тебя есть подруга. — Токико кивнула на Сирену, которая тут же прибежала на Уран с очередным визитом и сейчас сидела на подоконнике, болтая ногами. — Вы можете играть, смеяться, посылать друг другу письма. А я… — Она замолчала, сжав губы. — Я всё время учусь. Отец говорит, что врата не терпят легкомыслия. Что я должна быть готова в любой момент. Что у меня не может быть слабостей. Что я — последняя защита… И друзья — это роскошь, которую я не могу себе позволить. В голосе Токико не было обиды. Только констатация факта. Сухая, взрослая, почти философская. Но Дорана вдруг увидела то, что скрывалось за этой маской: обычную девочку, которой просто не хватает друзей. Которая устала от вечных уроков и долга. Которая хочет просто посидеть у окна и поболтать о глупостях, как это делают все дети. Дорана переглянулась с Сиреной — та кивнула, понимая без слов. Между ними уже сложилась та особая связь, когда не нужно объяснять. — Хочешь, мы будем писать тебе письма? — предложила Дорана, вставая и подходя ближе к Токико. — Обе. Я и Сирена. Мы будем рассказывать тебе обо всём, что у нас происходит: о тренировках, о новых мелодиях, о глупых шутках придворных. А ты будешь рассказывать нам о Плутоне и о вратах. Мы ведь ничего не знаем о твоей планете. Только то, что она самая далёкая. Ты будешь нашим проводником. Договорились? Токико удивлённо подняла брови — впервые за всё время, — и в её глазах, тёмных и бездонных, блеснуло что-то тёплое, живое, похожее на улыбку. Или на нечаянную солнечную искру, упавшую в глубокий колодец. — Правда? — спросила она, и голос её чуть дрогнул. — Вы правда будете писать? Вы не забудете? — Мы не забываем, — серьёзно сказала Сирена, спрыгивая с подоконника и подходя к ним. — Мы же подруги. А подруги не бросают друг друга. Токико долго молчала. А потом — в первый и, как потом оказалось, не в последний раз — на её губах появилась лёгкая, робкая, как первый весенний ручей, улыбка. — Договорились, — тихо сказала она. И в этот вечер, сидя втроём у окна детской, глядя на звёзды, которые светили одинаково ярко для всех трёх планет, они впервые почувствовали то, что позже назовут нерушимой дружбой. Дружбой, которой не страшны расстояния. Дружбой, о которой шептали древние пророчества — но они об этом ещё не знали. Королева Сапфира, заглянувшая в детскую перед сном, увидела эту картину: три девочки, сидящие на подоконнике, тесно прижавшись друг к другу, и о чём-то перешёптываются. Светлые, зелёные и чёрные волосы переплелись, словно сама судьба сплетала из них незримую нить. Сапфира улыбнулась и бесшумно притворила дверь. — «Дорана находит свой круг, — подумала она. — Как когда-то я нашла Става. Только у неё это будут не одна родственная душа, а три. И это прекрасно». Ветер Урана тихо пел за окном, и в его песне теперь слышались отголоски музыки Нептуна и тишина Плутона — три голоса, слившихся в один. *** А ещё через год, когда Доране исполнилось десять, на Уран привезли маленькое чудо. Принцесса Сатурна Киёка была совсем крошкой — ей едва исполнилось два года, и она только начинала уверенно ходить, смешно переваливаясь с ножки на ножку. Круглолицая, пухлощёкая, с огромными фиолетовыми глазами, напоминающими спелые сливы, и редкими, почти прозрачными светлыми волосиками, она смотрела на всех с открытым детским любопытством и совершенно не боялась ни огромного, уходящего шпилями в небо дворца, ни суровых уранских воинов в доспехах, ни незнакомых людей, которые улыбались ей и махали руками. — Ой, какая прелесть! — воскликнула Сирена, которая как раз гостила у Дораны в тот момент и теперь стояла на цыпочках, пытаясь разглядеть малышку получше. Её изумрудные волосы рассыпались по плечам, а глаза сияли восторгом. — Можно её подержать? Можно-можно-можно? Я буду очень осторожно! Маленькую Киёку осторожно передавали с рук на руки: сначала королева Сатурна — женщина с печальными, мудрыми глазами и длинными тёмными волосами, собранными в тяжёлый узел, — вложила дочь в руки Дораны, и та, затаив дыхание, приняла тёплый, пахнущий молоком и чем-то неуловимо сладким комочек. Киёка, вместо того чтобы заплакать — как обычно поступают дети в незнакомой обстановке, — вдруг радостно загукала, замахала крошечными ручками и ухватила Дорану за прядь светлых волос. Да так крепко, что Дорана охнула. — Осторожно, — засмеялась Дорана, аккуратно пытаясь освободить свой локон из цепких маленьких пальчиков, но малышка держала крепко, словно нашла самую дорогую игрушку в мире. — Ты сильная, маленькая! Совсем как ураган. — Она тебя выбрала, — улыбнулась королева Сатурна, наблюдая за этой сценой с умилением и лёгкой грустью в глазах. — Вы даже не представляете, насколько это удивительно. Киёка обычно недоверчива к чужим. Она плачет, когда кто-то новый берёт её на руки. Даже родственники иногда не могут к ней подойти. А к тебе сразу потянулась. Это… это знак. Наверное. Сирена тут же подбежала ближе, заглядывая через плечо Дораны. — А можно теперь мне? — захныкала она капризно, но скорее понарошку, чем всерьёз. — Я тоже хочу, чтобы она меня выбрала! Киёка перевела свои огромные фиолетовые глаза на Сирену, внимательно посмотрела на неё секунду — и вдруг расплылась в беззубой улыбке, протягивая к ней ручки. Сирена издала такой радостный визг, что Дорана засмеялась в голос. — Ну вот, и тебя выбрала! — сказала она, передавая малышку подруге. — Ты просто не дождалась своей очереди. — А Токико? — спросила Сирена, бережно принимая Киёку и поднося её к окну, чтобы показать танцующие в небе сполохи полярного сияния. — Тоже хочет подержать, наверное. Жалко, что её сейчас нет с нами. — Она приедет через месяц, — ответила Дорана. — Я уже получила письмо. Токико пишет, что выпросила у отца разрешение на короткий визит. Так что скоро мы будем вместе все вчетвером. Впервые. Киёка, словно понимая, о чём говорят старшие девочки, радостно захлопала в ладоши и снова ухватила Сирену за прядь зелёных волос. Та только рассмеялась. — У тебя будет целая команда, маленькая, — сказала она, целуя малышку в макушку. — Четыре принцессы с четырёх планет. Сила, мудрость, музыка и время. Что может быть круче? С того времени дружба четырёх принцесс стала чем-то большим, чем просто дипломатические отношения, скреплённые визитами и протокольными обедами. Это стало настоящим братством по духу — тем самым редким сокровищем, которое выпадает не каждому и не сразу. Они часто общались — с помощью голубей с Меркурия, с помощью волшебных зеркал, которые главы планет выделили для наследниц, а иногда даже устраивали общие видеоконференции, когда все четверо собирались у экранов в своих дворцах. Они переписывались, отправляли друг другу подарки и длинные, исписанные мелким почерком письма. Токико присылала с Плутона редкие кристаллы, застывшие во времени, — в них, если приложить к уху, слышался шум далёких эпох. Сирена делилась нотами новых мелодий, которые сама сочиняла, и обещала, что когда-нибудь сыграет их все вместе на большом концерте. А маленькая Киёка, когда научилась писать — вернее, выводить корявые, но очень старательные буквы, — отправляла забавные каракули, которые они с Дораной и Сиреной потом подолгу и со смехом расшифровывали, пытаясь понять, что на самом деле хотела сказать младшая подруга. «Мам па кушол» означало «Мама испекла пирожные». «Длс Коо» — это «Долго спала, не выспалась». А однажды пришло письмо, где было только одно слово: «Ску» — и огромное сердце, нарисованное розовым фломастером. Скучаю. Дорана хранила это письмо в шкатулке с драгоценностями. Иногда они собирались вместе — например, на общие праздники или когда родители отправляли их друг к другу в гости на каникулы. Сирена прилетала чаще всех — расстояние от Нептуна до Урана было самым коротким, да и характер у неё был самый общительный. Токико появлялась реже, но каждый её визит становился событием: она привозила с собой удивительные истории о звёздных вратах и о том, как течёт время на самой дальней планете. А Киёка… Киёку привозили с Сатурна на несколько дней, и в эти дни дворец Миранда наполнялся детским лепетом, топотом маленьких ножек и таким количеством улыбок, что хватало на всех — от короля до последней кухарки. Доране очень нравилось то, что они познакомились и нашли друг друга. Иногда она задумывалась об этом, глядя на ночное небо: какие же они разные, но как же сильно им нужно друг к другу. Сирена — живая, как волна, меняющаяся, неуловимая. Токико — серьёзная, глубокая, как сама вечность. Киёка — маленький комочек света, который каждый раз, когда они виделись, становился чуть старше, чуть умнее, чуть самостоятельнее. И она сама — принцесса ветра, целительница и воин. В этом огромном космосе, среди бесчисленных звёзд и планет, у неё появились те, кто понимал её без лишних слов. Те, с кем можно было поделиться самым сокровенным — страхами, мечтами, сомнениями — и кто никогда не предаст. Потому что настоящая дружба, как говорила мама, не боится расстояний. Она становится только крепче. А дома, на Уране, Дорана, конечно, оставалась принцессой. Она очень любила наряжаться — в этом она пошла в мать, которую в молодости называли самой элегантной королевой галактики. Её гардероб ломился от прекрасных платьев, которые шили лучшие портные всех планет Солнечной системы: шёлк с Венеры, кружева с Меркурия, драгоценные камни с Марса. Но больше всего ей нравились наряды тёмно-синих оттенков — цвета её родной планеты, цвета ночного неба, цвета бесконечности, в которой растворились миллиарды звёзд. В таких платьях она чувствовала себя… дома. Даже когда находилась за тридевять миров от Урана. — Это платье словно соткано из уранских сумерек, — говорила королева Сапфира, когда дочь примеряла очередной наряд, вертясь перед высоким серебряным зеркалом. — Оно тебе очень идёт. Ты становишься такой взрослой, Дорана. Это пугает меня иногда. — Мам, — смеялась Дорана, кружась так, что юбка взлетала колоколом, — мне всего десять. Я ещё не взрослая. Я просто… красивое платье люблю. — Красота — это не главное, — мягко напоминала Сапфира, поправляя дочери воротник. — Но когда она есть, почему бы ею не пользоваться? И действительно, в тёмно-синих одеждах светлые волосы Дораны, её серьёзные серые глаза смотрелись особенно выигрышно. Она чувствовала в этом цвете что-то родное, близкое, такое своё, словно сама планета обнимала её каждый раз, когда она надевала любимое платье. Словно ветер Урана становился чуть ласковее, звёзды — чуть ярче, а ледяные равнины за окном — чуть теплее. А ещё у неё появилась диадема. Маленькая, изящная, выполненная из серебристого метеоритного металла — того самого, из которого был выкован космический меч, — и украшенная семью крошечными сапфирами, символизирующими главные ветры Урана. Каждый камень был огранён вручную лучшими ювелирами планеты, и в свете свечей они вспыхивали глубокими синими огнями, напоминавшими океан в шторм. Её вручили Доране вскоре после передачи космического меча, на отдельной, скромной церемонии — только для семьи. И с тех пор она носила её по особым торжественным случаям: на приёмы иностранных делегаций, на галактические советы, на дни рождения других наследников. Каждый раз, надевая диадему, Дорана чувствовала, как её плечи невольно распрямляются, а подбородок поднимается чуть выше. — Это знак того, что ты принцесса, — объяснила мать, впервые надевая диадему на голову дочери. Её пальцы дрожали — так сильно она волновалась за этот момент. — Носи её с гордостью, моя родная. Но помни: не диадема делает тебя принцессой. И не платья, и не титулы. А твои поступки. То, как ты ведёшь себя с людьми. Как заботишься о слабых. Как защищаешь тех, кто не может защитить себя сам. Вот что делает тебя истинной правительницей. Дорана кивнула, глядя на своё отражение в серебряном зеркале. Оттуда на неё смотрела маленькая девочка в тёмно-синем платье — стройная, светловолосая, с серьёзными, чуть взрослыми не по годам глазами. На голове девочки красовалась изящная диадема, переливающаяся сапфирами. Но Дорана знала: главное её сокровище — не в этом. Главное — это не блеск драгоценностей и не шёпот придворных. Главное — это три девочки на трёх далёких планетах, с которыми можно быть собой. Главное — это мама, которая каждое утро заходит в детскую и целует её в лоб перед завтраком. Главное — это папа, который, несмотря на свою суровость, никогда не пропускает ни одной её тренировки и всегда подбадривает её, даже когда она падает. Главное — это семья. Семья, которая её любит, и подруги, которые ждут её писем на далёких планетах. Ветер Урана пел за окном свою вечную песню — то тихую и ласковую, то громкую и порывистую, но всегда родную. Дорана улыбнулась своему отражению, тряхнула головой — диадема чуть сдвинулась, и она поправила её одним привычным движением. Её ждало великое будущее. Будущее, в котором ей предстояло стать королевой, защитницей, целительницей. Будущее, полное испытаний и побед. Но сейчас, в этот самый момент — стоя перед зеркалом в своей спальне, в любимом платье цвета уранских сумерек, с лёгкой улыбкой на губах, — она была просто счастливым ребёнком. Ребёнком, у которого есть всё, о чём только можно мечтать. И этого у неё никто не мог отнять. Продолжение следует…