Рождённая ветром

Прошёл год. Год патрулирования, тренировок, мелких стычек с нарушителями границ и редких, таких драгоценных мгновений покоя, когда можно было выдохнуть, отпустить напряжение и просто побыть собой. Внешние воины несли свою вахту на дальних рубежах солнечной системы, и за это время не случилось ничего, что могло бы потревожить хрупкое, почти болезненное равновесие. Ни прорывов, ни вторжений, ни намёка на ту великую тьму, о которой говорила королева. Тишина. Звенящая, настороженная, обманчивая. Но все они чувствовали: это затишье перед бурей. Пророчество королевы Серенити висело над ними тяжёлым, невысказанным облаком, напоминая о том, что спокойствие не вечно, что мир, в котором они живут, — всего лишь хрупкая декорация, за которой прячется бездна. И каждый раз, когда Дорана ловила себя на мысли, что всё хорошо, в груди что-то сжималось: нет, не всё. Пока ещё нет. Дорана вернулась с Луны и при первой же возможности собрала подруг. Это случилось через несколько недель после её визита, когда все четверо смогли наконец выкроить время и встретиться на нейтральной территории — небольшой космической станции на границе пояса астероидов, которую они использовали для совместных сборов. Место было неказистым, тесным, без намёка на былую роскошь Лунного дворца, но здесь, вдали от чужих глаз, они могли говорить свободно. Они сидели в тесной кают-компании — низкий потолок, тусклый свет аварийных ламп, старый диван, на котором едва помещались четверо, — и Дорана рассказывала. О разговоре с королевой, о пророчестве, о том, что их ждёт в далёком будущем. О миссии, которая переживёт тысячелетия и, возможно, станет смыслом их существования в иной эпохе. Она говорила тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами. — Я обещала королеве, — закончила она, обводя взглядом подруг. В её серых глазах читалась усталость, но ещё больше — решимость. — Но я не могла обещать за вас. Это слишком тяжелая ноша, чтобы взваливать её на чужие плечи без спроса. Решать вам. Каждая из нас вольна выбрать свой путь. Сирена первой взяла её за руку — крепко, уверенно, как делала всегда в минуты, когда требовалась поддержка, — и посмотрела с той нежностью, от которой у Дораны каждый раз замирало сердце. В её тёмно-синих глазах плескался океан — и в этом океане не было сомнений. — Я с тобой, — просто сказала она. — Всегда. И если принцессе суждено возродиться в будущем, я буду рядом, чтобы защитить её. Не потому, что должна, а потому что хочу. Потому что мы — сёстры. Потому что я верю в тебя, Дорана, и в то, что ты не попросила бы нас о чём-то, не будучи уверенной в его необходимости. Токико молчала дольше всех. Она сидела в углу дивана, поджав ноги, и её тёмные, почти чёрные глаза, казалось, смотрели не на подруг, а сквозь стены станции, сквозь время, сквозь саму реальность — туда, куда не смел заглядывать никто, кроме неё. В кают-компании повисла напряжённая тишина. Наконец она медленно кивнула — один раз, весомо, как выносят приговор. — Врата времени иногда показывают мне отголоски грядущего, — тихо сказала она, и голос её звучал глухо, как эхо в пустом зале. — Я видела тьму. Видела гибель. Видела, как рушатся миры. Но видела и свет, который возрождается из пепла. Слабый сначала, почти незаметный, но с каждым годом всё ярче. Если наша судьба — стать стражами этого света в новом мире, я принимаю её. Без колебаний. Клянусь защищать принцессу, где бы она ни была и кем бы ни стала. Даже если для этого потребуется пройти сквозь само время. Маленькая Киёка, которой уже исполнилось десять, но которая по-прежнему казалась старше своих лет своими мудрыми, бездонными фиолетовыми глазами, не сказала ни слова. Она просто подошла к Доране — тихо, бесшумно, как тень, — и обняла её. Хрупкая, почти невесомая, но в этом объятии было столько тепла, что у Дораны перехватило дыхание. — Я тоже обещаю, — прошептала Киёка, уткнувшись носом в плечо старшей подруги. — Я чувствую, что это правильно. Что мы должны быть вместе. Всегда. Не навсегда — всегда. Это разные вещи. И Дорана поняла: они не отступят. Ни одна. С того дня их связь стала ещё крепче, ещё неразрывнее, ещё глубже. Они были не просто подругами, не просто сёстрами по силе — они стали воинами, связанными общей судьбой, общей клятвой, общей миссией, которая простиралась сквозь тысячелетия, сквозь эпохи, сквозь саму смерть и возрождение. И это знание наполняло их одновременно и гордостью, и щемящей грустью: слишком тяжела ноша, чтобы нести её в одиночку, но вместе — легче. Но жизнь продолжалась. И в этой жизни, здесь и сейчас, у них были свои радости и свои испытания, свои взлёты и падения, свои маленькие победы и большие поражения. *** Дорана и Сирена. Их любовь только крепла с каждым месяцем. Как хорошее вино, как древняя мелодия, с каждым днём она становилась глубже, насыщеннее, многограннее. Каждая встреча была праздником — тем самым, о котором потом вспоминаешь в разлуке и улыбаешься. Каждое расставание — маленькой смертью, от которой саднит в груди и хочется кричать. Но они научились ценить те мгновения, что были у них: выкраивать часы из бесконечных патрулей, воровать минуты у сна, задерживаться на нейтральных станциях дольше положенного. Их свидания проходили то на Уране, под вой бесконечных ветров, когда они стояли на краю ледяных обрывов и слушали, как планета поёт свою древнюю песню, — то на Нептуне, в подводных гротах, где светились медузы, словно маленькие звёзды, упавшие в океан, и пели свою безмолвную песню кораллы, меняющие цвет в такт дыханию приливов. Они писали друг другу длинные письма, которые космические голуби с Меркурия доставляли через полгалактики, — письма, которые Дорана перечитывала по несколько раз, прежде чем спрятать в заветную шкатулку. Они мечтали о будущем, о мире, в котором смогут быть вместе, не оглядываясь на долг и обязанности, не прячась от чужих взглядов. — Знаешь, о чём я мечтаю? — шептала Сирена однажды ночью, лёжа на руках у Дораны во время одной из редких встреч, когда они могли позволить себе забыть о патрулях. Звёзды мерцали над ними, отражаясь в ледяной глади озера Урана. — О том, чтобы однажды, когда всё это закончится, когда тьма отступит, мы построили маленький домик где-нибудь на нейтральной планете. Чтобы рядом был океан — тёплый, спокойный, пахнущий солью, — и чтобы ветер пел свои песни, как здесь, на Уране. И чтобы мы просыпались вместе каждое утро, завтракали, смотрели на звёзды… и никуда не спешили. — Будет, — отвечала Дорана, целуя её в висок, вдыхая запах волос — соль, водоросли и что-то неуловимо родное. — Обязательно будет. Я верю. И я сделаю для этого всё, что в моих силах. И они были счастливы. Настолько, насколько это вообще возможно в их положении. Их любовь была запретным плодом для некоторых консервативных кругов — находились те, кто шептался за спиной, кто не одобрял, кто считал, что принцессы должны искать союзы с принцами. Но им было всё равно. Они любили — и этого было достаточно. Этого было больше, чем достаточно. *** Токико. С ней всё было сложнее. Последнее время принцесса Плутона действительно отдалилась от подруг. Не потому, что разлюбила или забыла, — нет, никогда, — просто её долг становился всё тяжелее, всё неотвратимее, всё требовательнее. Отец Токико, сам хранитель врат времени, чувствуя приближение великих перемен — той самой тьмы, о которой говорила королева Серенити, — всё чаще оставлял дочь за главную. Она подолгу, иногда по нескольку дней подряд, дежурила у врат, вглядываясь в бесконечный поток времени, учась чувствовать его течение, его сбои, его тайны. Это была не просто работа. Это было служение. — Хронос говорит, что врата выбирают меня, — сказала она однажды во время редкого сеанса связи, когда её лицо на голографическом экране казалось бледным и измождённым. — Что скоро я стану их главной хранительницей. Это великая честь, но это и великое бремя, Дорана. Я вижу столько всего… Столько смертей, столько разрушений, столько начал и концов. Иногда мне кажется, что я схожу с ума от этих видений. — Ты справишься, — твёрдо сказала Дорана, хотя внутри у неё всё сжалось от жалости к подруге. — Ты сильная. Мы верим в тебя. И мы всегда рядом, что бы ни случилось. Ты не одна в этой вечности, Токико. — Я знаю, — улыбнулась Токико — улыбнулась так редко, что эта улыбка была на вес золота, на вес всей галактики. — И спасибо вам за это. За то, что вы есть. За то, что ждёте. За то, что не бросаете. Это помогает не потерять себя в вечности, когда перед глазами — только время. А ещё был разговор о пророчестве королевы. Токико, как никто другой, понимала его истинное значение. Ведь если кто и мог видеть будущее — не урывками, не намёками, а во всей его пугающей полноте, — так это хранительница Врат Времени. — Я присмотрю за ней, — пообещала она подругам, и в её голосе прозвучала клятва. — Сквозь время. Сквозь эпохи. Сквозь смену цивилизаций. Если принцессе суждено возродиться, я буду знать об этом первой. И я позову вас. Где бы вы ни были, на каком бы краю галактики ни находились — я докричусь. *** Киёка. Маленькая Киёка взрослела, хотя внешне это было почти незаметно. Она оставалась такой же хрупкой, тонкой, почти прозрачной, но внутри неё с каждым годом разрасталась сила — тёмная, древняя, пугающая. Воин Разрушения и Тишины. Это звание пугало многих — даже тех, кто сам стоял на страже законов, — но сама Киёка относилась к нему с удивительным для ребёнка спокойствием. Она знала: разрушение не всегда зло. Иногда это необходимость, чтобы расчистить землю для новых семян, чтобы старое уступило место новому, чтобы жизнь продолжилась. Но её магия действительно иногда выходила из-под контроля. Слишком сильная для её юного возраста, слишком древняя, чтобы подчиняться простым командам, слишком могучая, чтобы её можно было запереть в рамки тренировок. Бывали дни, когда в её присутствии начинали вянуть цветы, а воздух наполнялся тяжёлой, давящей тишиной — тишиной, которая предшествует концу. Бывали ночи, когда ей снились сны о конце всего сущего, и она просыпалась с криком, чувствуя, как сила разрывает её изнутри, пульсирует в венах, требует выхода. — Я боюсь, — призналась она однажды Доране, когда та прилетела на Сатурн проведать младшую подругу после особенно трудной ночи. Киёка сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела на бескрайние кольца — огромные, ледяные, прекрасные. — Боюсь, что не справлюсь. Что моя сила однажды вырвется и навредит тем, кого я люблю. Что я проснусь однажды утром, и вокруг никого не будет. — Не бойся. — Дорана обняла её, прижимая к себе хрупкое тельце, чувствуя холод, исходящий от девочки. — Ты сильнее своей силы, Киёка. Ты добрее, чем любое разрушение. И мы не позволим тебе навредить ни себе, ни другим. Мы научим тебя управлять ею. Все вместе. Не ты одна — мы все. И они учили. Сирена приносила с Нептуна редкие минералы, которые помогали стабилизировать энергию — голубые, мерцающие, пахнущие глубиной. Токико делилась медитативными техниками, которым её обучил отец — древними, почти забытыми, способными утихомирить самую бурную душу. Дорана просто была рядом. Слушала. Поддерживала. Напоминала, что Киёка не одна, что за ней — плечо сестры. Постепенно, очень постепенно, магия начала поддаваться. Не сразу, не легко, со срывами и откатами, но Киёка училась чувствовать грань, за которую нельзя заходить. Училась направлять свою силу не на разрушение, а на защиту. Училась быть не воином смерти, а воином тишины — той самой тишины, что предшествует новому началу, что очищает пространство для света. — Я справлюсь, — сказала она однажды, стоя у окна и глядя на бескрайние кольца Сатурна, мерцающие в лучах далёкого Солнца. Её голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Ради вас. Ради принцессы. Ради будущего, которое мы обещали защищать. Я не подведу. *** Прошёл год. Год тишины и подготовки. Год любви и дружбы. Год взаимной поддержки и общих слёз. Год, когда четыре воина внешних планет стали ещё ближе, ещё сильнее, ещё более готовыми к тому, что их ждёт впереди. Они не знали, когда именно настанет час испытаний. Не знали, какой будет та тьма, о которой говорила королева. Не знали, сколько из них вернутся с того боя. Но они знали одно: когда тьма придёт — когда бы это ни случилось и откуда бы ни нахлынула, — они встретят её вместе. Как сёстры. Как воины. Как хранители света, которому суждено возродиться через тысячелетия, в ином мире, в ином времени, но с той же душой. — Мы готовы, — прошептала Дорана, стоя на смотровой площадке Урана и глядя на звёзды. — Мы готовы, мама Серенити. Мы не подведём. Ветер подхватил её слова и разнёс над планетой, над всей Солнечной системой, к самым дальним рубежам, где несли свою вахту её сёстры. И где-то там, в тишине, им ответили три других сердца — биение, полное веры и решимости. *** Тишина космоса никогда не была для них пугающей. За годы патрулирования Дорана привыкла к этому безмолвию — к пустоте, в которой не слышно ни криков, ни вздохов, ни даже собственного сердца, — к мерцанию далёких звёзд, похожих на рассыпанные по бархату драгоценности, к медленному, величественному танцу планет по своим вечным, нерушимым орбитам. Космос был домом. Но в тот день, когда пришёл вызов, она почувствовала что-то неладное ещё до того, как открыла сообщение. Холодок, пробежавший по спине. Чувство, знакомое всем воинам, кто слишком долго стоял на границе: близится беда. Голос Токико звучал глухо, сдавленно, словно сквозь слёзы, которые она отказывалась проливать: — Прибывайте немедленно. Координаты Луны. Это срочно. Это очень срочно. Дорана не стала ждать ни минуты. Она бросила всё — патруль, отчёт, незаконченную тренировку, даже не предупредив дежурную смену на Уране, — и рванула к выходу из атмосферы с такой скоростью, с какой никогда не летала прежде. Перегрузки вдавили в кресло, но она не сбавила ход. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, а в голове билась одна-единственная, пугающая своей назойливостью мысль: — «Только не это. Только не сейчас. Только не с ней». Она встретилась с Сиреной на полпути к Луне. Корабль принцессы Нептуна вынырнул из гиперпространства рядом с её собственным — синхронно, словно они летели в паре, словно кто-то свыше свёл их траектории. Дорана увидела через иллюминатор бледное, перепуганное лицо любимой — глаза Сирены были расширены, губы сжаты в тонкую линию. Они не стали связываться — не было слов, которые могли бы выразить то, что они чувствовали, — просто продолжили полёт вместе, два маленьких одиноких корабля в бескрайней, безразличной пустоте, летящие к месту, где, как они уже начинали догадываться, произошло непоправимое. Когда они прибыли, Токико уже была там. Она стояла на обломке того, что когда-то было величественной космической гаванью Лунного дворца, — на куске искорёженного металла, торчащем из груды обломков под неестественным углом, словно сломанная кость. Её тёмно-зелёная фуку была перепачкана пылью, пеплом и чем-то тёмным, что Дорана предпочла не разглядывать. Волосы растрепаны, лицо исцарапано. А в глазах — обычно таких спокойных, таких отстранённых, — застыла такая бездна скорби, такая глухая, безысходная боль, что Дорана, взглянув в них, почувствовала, как земля уходит из-под ног, как внутри всё обрывается, как мир перестаёт быть прежним. — Токико… — начала было Сирена, но принцесса Плутона лишь покачала головой и жестом указала вокруг. А потом Дорана огляделась. И поняла, почему Токико молчит. Серебряного Тысячелетия больше не существовало. Там, где ещё год назад сияли хрустальные шпили, уходящие в самое небо, где цвели волшебные сады, источая ароматы, которым не было равных во всей галактике, и журчали фонтаны с живой водой, сверкающей на солнце, — теперь простирались руины. Чёрные, обгоревшие, искорёженные. От величественного дворца королевы Серенити — того самого, где Дорана впервые наделила силой Сейлор воина, — остались лишь фрагменты стен, торчащие из пепла, словно сломанные кости какого-то гигантского чудовища. Знаменитые сады, где Дорана совсем недавно гуляла с юной принцессой — смеялась, слушала её секреты, смотрела, как она ловит бабочек, — выгорели дотла. Лишь несколько обугленных, почерневших стволов напоминали о былой красоте, о тех мгновениях, которые никогда не вернутся. Воздух, когда-то напоённый ароматами магнолий и серебристых роз, теперь пах гарью, смертью и чем-то ещё — древним, злым, чуждым этому сияющему миру. — Что… — голос Сирены сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Она прижала руку ко рту, сжала пальцы так, что побелели костяшки, глядя на открывшееся зрелище расширенными от ужаса глазами. — Что здесь случилось, Токико? Кто это сделал? Токико медленно повернулась к ним. Каждое движение давалось ей с трудом, словно она несла на плечах невидимый, неподъёмный груз. Её лицо было бледным, как лунный камень — белым, почти прозрачным, — а под глазами залегли глубокие тени; казалось, она не спала несколько суток, а то и больше. — Нападение, — тихо сказала она. Голос её звучал глухо, безжизненно, как эхо в пустом склепе. — Земляне. Они напали на Луну. — Земляне? — переспросила Дорана, не веря своим ушам. — Но Земля же… они не воинственная раса. Они отсталые, они только начинают развиваться, они даже не знают о нас… Как они могли… — Это были не простые земляне, — покачала головой Токико, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на отвращение. — Их вела она. Королева Металлия. При этих словах воздух вокруг словно бы похолодел на несколько градусов. Имя Металлии было известно всем воинам внешних планет — как самое страшное предупреждение, как древнее проклятие, как легенда о древнем зле, запечатанном на заре времён, задолго до рождения Серебряного Тысячелетия. Имя, которое передавали шёпотом, боясь произнести вслух. — Металлия была запечатана, — вмешалась Сирена, и в её голосе послышались нотки отчаяния. — Тысячи лет назад. Врата… Наши предки заточили её там, откуда нет выхода. Как она могла… — Кто-то вскрыл печать, — оборвала её Токико резко, почти грубо, и тут же прикрыла глаза, словно сама мысль об этом причиняла ей боль. В её голосе звучала такая горечь, такая глухая, беспомощная ярость, что у Дораны сжалось сердце. — Я не знаю кто и как. Но врата… они молчали. Они не предупредили меня. Я не почувствовала. Я не успела… Я была там, у врат, я смотрела в поток времени, но я ничего не увидела. Ничего… Она замолчала, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Дорана подошла к ней — осторожно, как к раненому зверю, — и положила руку на плечо. Токико вздрогнула, но не отстранилась. — Ты не виновата, — тихо сказала Дорана, хотя в глубине души сама не была до конца уверена в своих словах. — Ты не могла знать. Никто не мог. Расскажи всё. Что случилось с королевой? С принцессой? С воинами? Токико глубоко вздохнула — прерывисто, судорожно, — пытаясь взять себя в руки. Она выпрямилась, стряхнула невидимую пыль с фуку и заговорила, и каждое её слово падало в тишину, как камень в воду, оставляя за собой тяжёлые круги скорби. — Металлия пришла с огромной армией. Тени, монстры, тёмные существа, которых мы никогда раньше не видели. Земляне, которыми она управляла, словно марионетками — лишённые воли, пустые, с чёрными глазами, — были только пешками, расходным материалом. Настоящая сила была в ней самой и в её тёмных генералах — четверых, таких же древних, как она. Они атаковали внезапно, прорвали все защиты — словно их и не было, словно наша магия была для них пустым местом. Воины внутренней солнечной системы — Амелия, Рейна, Райко и Минори — сражались отчаянно. Сражались как львы. Они погибли, прикрывая принцессу. Погибли все до единой. — Погибли? — выдохнула Сирена, и её голос дрогнул. — Все четверо? — Их тела исчезли, — покачала головой Токико. — Когда я прибыла — когда пробилась сквозь тьму и сумела войти в атмосферу Луны, — я почувствовала лишь пустоту. Их жизненная энергия угасла. Но… я думаю, они не умерли в полном смысле слова. Скорее, их души были отправлены куда-то. На перерождение. Как и многие другие сегодня. — А принцесса? — Дорана задала вопрос, который боялась задать больше всего на свете. Голос её дрожал, срывался, но она заставила себя произнести эти слова. — Серенити? Что с ней? Что с девочкой, которая… которая обнимала меня в саду? Токико закрыла глаза. По её щеке — медленно, тяжело — скатилась одна-единственная слеза, сверкнув в тусклом свете обгоревших руин, как крошечный алмаз. — Эндимион… земной принц… тот, о ком она рассказывала тебе, — он был там. Он пытался её защитить. Он прикрыл её собой от удара, который предназначался ей, от той тёмной силы, что могла разорвать её душу в клочья. Но удар был слишком силён. Он погиб у неё на руках. Мгновенно. Тишина повисла в воздухе, тяжёлая, как свинец, как гранит, как все рухнувшие миры. — А она… — прошептала Сирена, уже зная ответ, уже чувствуя его нутром, но всё равно надеясь. — Она не смогла жить без него, — кивнула Токико, и голос её надломился. — Принцесса Серенити видела, как её воины падают один за другим. Видела, как её мать сражается с Металлией, понимая, что проигрывает. Видела, как любимый закрывает её собой и умирает. И тогда она взяла меч, который обронил один из павших воинов, и… вонзила его себе в сердце. Прямо там, над телом любимого. Чтобы быть с ним. Даже в смерти. Дорана пошатнулась, словно от удара. Перед глазами встала та картина — юная девушка с серебристо-золотыми волосами, сияющими глазами, такой искренней, открытой улыбкой, которая рассказывала ей о своей тайной любви в лунных садах совсем недавно, всего год назад. Такая живая. Такая настоящая. Такая счастливая. Влюблённая. Смеющаяся. Бегущая по дорожкам, переполненная мечтами и надеждами. — Нет, — выдохнула она, и слёзы хлынули из глаз, горячие, солёные, неудержимые. — Нет, только не она. Только не так… Сирена подхватила её, не давая упасть на колени, и сама плакала, прижимаясь к плечу любимой, вздрагивая всем телом. Они стояли, обнявшись, среди пепла и руин, оплакивая ту, чей смех ещё звучал в их сердцах. Токико подождала, пока они немного успокоятся — ждала молча, глядя в пустоту, — и продолжила, когда рыдания стихли: — Королева Серенити… она успела. Когда Металлия уже праздновала победу, когда тьма почти поглотила всё, когда казалось, что надежды нет, королева активировала легендарный серебряный кристалл. Тот самый, что веками хранился в сокровищнице как величайшая реликвия. Она использовала всю его силу, до последней капли, до последнего отблеска. — Что значит «до последней капли»? — спросила Дорана, вытирая слёзы — грубо, по-военному, пытаясь взять себя в руки. — Что значит «до последней капли», Токико? — Это значит, что она отдала свою жизнь, — тихо ответила Токико, и её голос был подобен приговору. — Кристалл забрал её — всю, без остатка, — превратив королеву в чистую, ослепительную энергию света. Этой энергии хватило, чтобы уничтожить Металлию. Навсегда, в этот раз действительно навсегда. Металлия рассеялась по космосу, как пыль, и уже никогда не соберётся воедино. Но перед тем как уйти, королева успела сделать ещё кое-что. Она обвела рукой руины вокруг — пепел, обломки, чёрные пятна выжженной земли, — и продолжила: — Она отправила всех своих людей на перерождение. Всех, кто погиб в этой битве. Воинов, придворных, слуг, стражников — всех, кто был верен Серебряному Тысячелетию до конца. Их души перенеслись в будущее, в новый мир, на новую Землю, где они смогут начать всё заново. Не помня о прошлом. Не помня о боли. И она отправила туда же свою дочь. И её защитниц — тех четверых, что пали, прикрывая принцессу, воинов внутренней системы. И даже тех двоих… — Токико запнулась, словно это было особенно трудно. — Там были кошки. Луна и Артемис. Белая и чёрная. Древние советники королевы. Они тоже ушли вместе со всеми, чтобы в будущем снова быть рядом с принцессой. — Луна и Артемис? — переспросила Сирена, вытирая мокрое лицо. — Те самые? Которые были с королевой с самого начала? — Да. Они были рядом с принцессой до конца. И королева позаботилась о том, чтобы и они возродились в будущем, рядом с её дочерью. Чтобы они помнили. Чтобы направляли. Чтобы защищали. Дорана стояла среди пепла, слушая этот страшный рассказ, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается — безвозвратно, навсегда. Год назад она гуляла по этим садам. Год назад она разговаривала с принцессой, смеялась, слушала её секреты, смотрела, как ловит бабочек. Год назад королева Серенити взяла с неё обещание — обещание защищать её дочь в будущем, через тысячелетия, в ином мире. — Она знала, — вдруг поняла Дорана, и голос её прозвучал глухо, словно издалека. — Королева знала, что это случится. Её сон… тот сон, который она мне рассказала, — она видела это. Всё это. Падение. Пожар. Смерть. И поэтому взяла с меня слово. Поэтому позвала меня тогда. Поэтому доверила мне тайну. — Знала, — кивнула Токико, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на восхищение пополам с болью. — Она была мудра. Мудрее всех нас. Она видела больше, чем кто-либо из живущих. И она подготовилась. Она дала нам миссию, Дорана. И теперь эта миссия — наша обязанность. Мы должны найти её дочь в будущем. Мы должны защитить её. — Что нам теперь делать? — голос Сирены прозвучал глухо, почти безжизненно, как у человека, у которого отняли всё, ради чего стоило жить. Она прижималась к Доране, ища утешения, но понимая, что никакие объятия не вернут утраченного — ни королеву, ни принцессу, ни этот сияющий мир. — Что нам теперь делать, Токико? — Ждать, — ответила Токико, и в этом слове было столько же мудрости, сколько и боли. — Нам остаётся только ждать. Дорана молчала. Она перебирала в памяти каждое мгновение своего последнего визита сюда: разговор с королевой в малом кабинете, её слёзы, её мудрые глаза, её объятия. Прогулку с принцессой по этим садам, их смех, их секреты, их надежды. Всё это превратилось в пепел. Всё это ушло навсегда. Осталась только клятва. Только обещание, данное умирающей королевой. И она его сдержит. Чего бы это ни стоило. Токико, единственная из них, кто сохранял видимое спокойствие — хотя внутри неё всё кипело и разрывалось на части, — глубоко вздохнула, собираясь с силами, и заговорила. Голос её звучал глухо, как сквозь вату. — Есть только один выход. Один способ завершить это правильно. Единственный, который оставит хоть какой-то шанс на будущее. — Какой? — насторожилась Дорана, чувствуя подвох в её тоне, чувствуя, что сейчас прозвучит что-то такое, от чего мир перевернётся ещё раз. — Мы должны призвать Сейлор Сатурна. Сирена ахнула и отшатнулась, словно её ударили. Дорана побледнела так сильно, что даже в полумраке руин, под пепельным небом, это стало заметно — лицо её стало белым, как лунный камень у неё под ногами. — Ты с ума сошла? — выдохнула она, и в голосе её смешались ужас, гнев и неверие. — Киёка? Ты хочешь призвать сюда Киёку? Чтобы она сделала что? — Чтобы она завершила ритуал, — твёрдо сказала Токико, хотя в её глазах плескалась та же боль, что и у подруг. Та же, даже больше — потому что она видела это во времени. — Чтобы она использовала свою силу до конца, до самой последней капли. Сейлор Сатурн — воин разрушения и тишины. Только она может полностью уничтожить остатки Серебряного Тысячелетия, стереть их из реальности, растворить в небытии, чтобы началось новое перерождение. Без этого души погибших не смогут обрести покой и возродиться в новом мире. Без этого тьма может вернуться — не сейчас, но когда-нибудь. И тогда всё будет напрасно. — Но это убьёт её! — воскликнула Сирена, и голос её сорвался на крик. — Ты же знаешь! Полное высвобождение силы Сатурна требует жертвы! Она погибнет, Токико! Навсегда! Мы больше никогда её не увидим! — Я знаю, — голос Токико дрогнул впервые за весь разговор, впервые за те часы, что они стояли среди пепла. По её щеке скатилась ещё одна слеза. — Я всё знаю. — И ты предлагаешь нам убить нашу младшую сестру? — Дорана смотрела на неё с ужасом и гневом, с болью, разрывающей грудь. — Ту, которую мы растили? Которой помогали справляться с её силой? Которую обнимали, когда ей снились кошмары? Которую любили всем сердцем? — А какой у нас выбор? — Токико повысила голос — впервые за всё время громко, почти крикливо, и в нём зазвенели слёзы, зазвенела ярость отчаяния. — Думаешь, мне легче? Думаешь, я не люблю её? Думаешь, я не помню, как она впервые обняла меня, как доверчиво заглянула в глаза, как назвала сестрой? — Она замолчала на миг, сглатывая ком в горле. — Но если мы этого не сделаем, всё было напрасно! Жертва королевы, гибель принцессы, смерть воинов внутренней системы — всё станет бессмысленным! Останется только пепел, из которого никогда ничего не вырастет! Только пустота! Только тишина без надежды! Она замолчала, тяжело дыша, опустив плечи. По её щекам текли слёзы — горячие, солёные, невыплаканные за все эти дни, — и она даже не пыталась их вытереть. — Киёка знает, — тихо добавила она, глядя в пустоту перед собой. — Она всегда знала. С самого детства, с тех самых снов, в которых видела гибель миров. Это её судьба. Воин тишины рождается только затем, чтобы однажды уйти, расчищая путь для нового, унося с собой старое. Она готова. Я чувствую это. По тому, как бьётся её сердце — даже отсюда, за миллионы километров. Дорана и Сирена переглянулись. В их глазах стояла такая боль, что, казалось, ещё немного — и она разорвёт их изнутри, выплеснется наружу, затопит всё вокруг. Взгляд Дораны говорил: «Неужели нет другого пути?», взгляд Сирены отвечал: «Ты же знаешь Токико. Она не предложила бы это, если бы был другой». — Нет другого выхода? — в последний раз спросила Дорана, хотя уже знала ответ. Голос её был тихим, почти шёпотом. — Нет, — покачала головой Токико. — Тогда… — Дорана сглотнула ком в горле — твёрдый, горький, колючий. — Тогда делаем. Токико кивнула и выпрямилась — расправила плечи, подняла голову, вдохнула поглубже. В её руках появился жезл — серебряный, древний, пульсирующий едва уловимым светом. — Нам нужно соединить наши талисманы, — сказала она. Голос её снова стал ровным — не потому, что боль ушла, а потому, что она загнала её внутрь, глубоко, туда, где не мешает действовать. — космический меч Урана, глубоководное зеркало Нептуна и моя сфера. Вместе они призовут Сейлор Сатурна, где бы она ни была — на Сатурне, в космосе или уже в пути к нам. Дорана вытянула вперёд руку, и в её ладони материализовался космический меч. Лезвие его, выкованное из небесного металла в ядре Урана, тускло мерцало в полумраке, словно чувствуя скорбь хозяйки, словно оплакивая тех, кого уже не вернуть. Сирена сделала то же самое — протянула руки вперёд, закрыла глаза на мгновение, и перед ней возникло глубоководное зеркало. Оно парило в воздухе, идеально гладкое, в оправе из кораллов и жемчуга, привезённых с самых глубоких впадин Нептуна. В глубине его, казалось, плескался сам океан — тёмный, бескрайний, живой. Токико подняла свою гранатовую сферу, и три талисмана соединились в едином порыве энергии. Сначала раздался низкий, протяжный гул — такой глубокий, что он, казалось, вибрировал не в воздухе, а в самой земле, в костях, в душах. Потом пространство вокруг них начало вибрировать, искажаться, словно реальность стала тонкой тканью, которую кто-то сильно натянул. А затем вспыхнул свет — яркий, ослепительный, пронзающий саму реальность, разрывающий тьму на части. Дорана зажмурилась, прикрывая лицо рукой. Когда она открыла глаза — через секунду, через вечность, — перед ними стояла она. Киёка. Но это была не та десятилетняя девочка, которую они знали и любили — хрупкая, тихая, с огромными глазами. Это была Сейлор Сатурн. Воин в тёмно-фиолетовой фуку — цвета самых глубоких сумерек, цвета колец её родной планеты, — с длинными тёмными волосами, развевающимися на несуществующем ветру, словно они жили своей собственной жизнью. И с Глефой Безмолвия в руках — длинным посохом с изогнутым лезвием, от которого веяло холодом и такой силой, что у Дораны перехватило дыхание. Её фиолетовые глаза — те самые, что когда-то смотрели на мир с детским любопытством, — теперь смотрели на руины с древней, недетской мудростью и спокойствием. Мудростью, накопленной за тысячи жизней. Спокойствием, которое приходит только перед самым концом. Она огляделась, медленно, оценивая обстановку. Увидела пепел, разрушения, остатки былого величия — обломки колонн, обугленные статуи, чёрные пятна выжженной земли. Увидела своих старших сестёр, стоящих перед ней — заплаканных, дрожащих, с лицами, залитыми слезами и пеплом. И поняла всё без слов. Кивнула сама себе, едва заметно. — Значит, пришло время, — тихо сказала она. Голос её звучал ровно, без истерики, без страха, без сожалений. Только лёгкая, едва уловимая грусть — как отзвук далёкой мелодии. — Киёка… — Дорана шагнула к ней, протягивая руки, словно пыталась удержать, спасти, спрятать. — Прости нас. Мы не хотим… мы бы никогда… — Я знаю, — перебила её Киёка мягко, но твёрдо. Она улыбнулась — той самой мудрой, спокойной улыбкой, которая всегда пугала и завораживала в ней с раннего детства. — Вы не виноваты. Никто не виноват. Это моя судьба. Я всегда знала, что этот день настанет. С самого первого сна, в котором я увидела пепел и звёзды. — Мы не хотим терять тебя, — всхлипнула Сирена, подходя ближе и протягивая руку, но не решаясь коснуться — словно боялась, что Киёка рассыплется прямо сейчас. — Ты наша сестра. Самая младшая, самая любимая, самая… самая светлая. — И я люблю вас. — Киёка посмотрела на каждую из них по очереди — долгим, пронзительным взглядом, запоминая их лица, их глаза, их слёзы. — Вы были мне настоящими сёстрами. Не по крови, а по духу. Вы помогали мне, учили меня, верили в меня, даже когда я сама в себя не верила. Вы держали меня за руку, когда мне снились кошмары. Вы прилетали на Сатурн, когда мне было одиноко. За это я буду благодарна вам вечность. И за гранью вечности. Она подняла Глефу Безмолвия — медленно, торжественно, — и лезвие её вспыхнуло тёмно-фиолетовым светом, пульсирующим в такт сердцу Киёки. — Но без меня всё пропадёт, — продолжила Киёка, и голос её стал чуть громче, чуть твёрже. — Души погибших не обретут покой. Они останутся здесь, в руинах, привязанные к этому месту навсегда. Новая эра не начнётся. Тьма вернётся, возможно, не сразу, но обязательно. Я должна это сделать. Ради вас. Ради принцессы. Ради будущего, которое мы обещали защищать. Помните? Мы дали клятву. Все четверо. — Киёка… — Дорана шагнула к ней — не слушаясь приказа, не в силах удержаться, — но та покачала головой. Спокойно. Без упрёка. — Не подходи, — мягко сказала Киёка, и в голосе её зазвучала сталь. — Сила может задеть и тебя. Твоя душа уже ранена, Дорана. Не нужно добавочных шрамов. Просто… просто смотрите. И помните. Запомните меня не такой, какой я буду через минуту, а такой, какой была. Вашей младшей сестрой. Киёкой, которая любила собирать камушки и смотреть на звёзды. Она повернулась к разрушенным колоннам, которые когда-то были парадным входом в Лунный дворец. Там, где когда-то сиял серебряный кристалл. Там, где когда-то стояла королева. Медленно, с достоинством истинной королевы — нет, не королевы, чего-то большего, — она подошла к ним и подняла Глефу над головой. — Силой, дарованной мне как воину тишины и разрушения, — голос её разнёсся над руинами, гулким эхом отражаясь от уцелевших стен, от обломков, от самого неба, — я завершаю эту эпоху. Я стираю Серебряное Тысячелетие из ткани реальности, чтобы оно могло возродиться вновь, в другой форме, в другом времени. Да будет так. Да начнётся новое перерождение. Она взмахнула Глефой. Мир взорвался. Свет — не золотой и тёплый, как у Серебряного кристалла, а фиолетовый, глубокий, пронзительный, почти болезненный — хлынул от Глефы во все стороны, словно сама вселенная раскрыла глаза. Он поглощал руины, превращая их в пыль, которая тут же исчезала, растворялась, словно её никогда не существовало. Стирал каждую колонну, каждую плиту, каждый камень, который помнил величие Серебряного Тысячелетия. Он разрастался, захватывая всё новые территории, поднимаясь к небу, опускаясь в недра Луны, стирая само понятие «Серебряное Тысячелетие» из реальности. В центре этого сияния стояла Киёка. Её фигура становилась всё прозрачнее, всё призрачнее, всё дальше, но она не отводила взгляда от старших сестёр. Сквозь свет, сквозь боль, сквозь умирание. — Простите меня, — прошептали её губы — беззвучно, но Дорана прочитала это по ним. — Простите, что заставляю вас пройти через это. Я люблю вас. Всегда буду любить. Где бы я ни была. Кем бы ни стала в следующей жизни. А потом она упала. Маленькое тело в тёмно-фиолетовой фуку рухнуло на землю, но даже не коснулось её — свет подхватил девочку, поднял в воздух и начал растворять, превращая в мириады сияющих фиолетовых частиц. Киёка исчезала на глазах, таяла, как утренний туман, рассыпалась на миллионы искр, которые поднимались к небу, к звёздам, в вечность. И последнее, что увидели Дорана и Сирена перед тем, как свет ослепил их окончательно, — это её улыбка. Спокойная, умиротворённая, прощающая. Такая же, как тогда, в детской, когда она впервые сказала: — «Я чувствую, что мы должны быть вместе». А потом свет добрался до них. Дорана почувствовала, как через её тело проходит нечто невероятное — не боль, нет, что-то гораздо более глубокое. Это длилось всего секунду — или целую вечность, — но эта секунда показалась ей длиннее всей её жизни. Её словно пронзили миллионы игл, каждая клетка взорвалась огнём, тело содрогнулось, как от удара током — чудовищного, всепоглощающего, невыносимого. Она хотела закричать, но не могла — голос пропал. Хотела вырваться, но не было сил. Хотела закрыть глаза, но веки не слушались. А потом боль исчезла. Так же внезапно, как и появилась. И вместо неё пришло облегчение — полное, абсолютное, всепроникающее, такое, какое бывает только после долгой, мучительной болезни, когда наконец наступает покой. Словно с души сняли тяжёлый камень, который она носила годами. Словно тело освободилось от оков, сковывавших его. Словно… Дорана поняла, что умирает. Это не было страшно. Удивительно, но страха не было. Только тишина. Только покой. Только лёгкость — невесомая, почти нереальная, как первый снег на Уране. Она повернула голову — с трудом, превозмогая слабость, — и встретилась взглядом с Сиреной. Её любимая, её родная, её единственная стояла в двух шагах, вся в свете, вся в сиянии, и в её глазах не было страха. Только любовь. Бесконечная, вечная, та самая, что была сильнее любой магии, сильнее смерти, сильнее самого времени. — Сирена… — прошептала Дорана, протягивая к ней руку. Рука дрожала, пальцы едва шевелились, но она тянулась. — Я здесь, любовь моя. — Сирена шагнула к ней — быстрее ветра, быстрее мысли, — взяла её за руку и сжала так крепко, как никогда прежде. — Я с тобой. Я всегда с тобой. Они посмотрели друг на друга в последний раз. В этом взгляде было всё: годы дружбы, месяцы любви, сотни писем, доставленных космическими голубями, десятки украденных встреч, миллионы поцелуев, которые они не успели подарить друг другу. Все секреты, рассказанные шёпотом под звёздами. Все слёзы, пролитые в разлуке. Все улыбки, подаренные при встрече. Всё, что они пережили вместе. Всё, что им больше никогда не пережить — в этой жизни. — Я люблю тебя, — сказала Дорана, и голос её не дрогнул. — Я люблю тебя, — ответила Сирена, и в её голосе не было слёз — только уверенность. Они упали вместе, не разжимая рук. Свет поглотил их, превращая в сияющие частицы — серебристые и бирюзовые, переплетённые, неразделимые, — унося в неведомую даль, туда, где начинается новая жизнь, новое перерождение, новая надежда. Туда, где они встретятся снова. Обязательно встретятся. *** Токико тоже упала. Но она не исчезла. Она почувствовала, как пространство вокруг неё искажается, как время закручивается в тугую спираль, как реальность выталкивает её прочь — из этого мира, из этого мгновения, из этой смерти, — в единственное место, где она могла выжить. К вратам времени. Она открыла глаза и увидела знакомый зал — зал хранителя, зал, где она провела столько лет, обучаясь у отца. Высокие своды, уходящие в темноту. Мерцающие кристаллы, отсчитывающие века. И врата — огромные, древние, пульсирующие мерным серебристым светом, — спокойные и вечные, равнодушные к человеческой боли. А рядом стоял он — Хронос, её отец, с лицом, искажённым скорбью, которую он даже не пытался скрыть. — Ты вернулась, дочка, — тихо сказал он, протягивая к ней руки. — Ты вернулась домой. — Я… я жива? — прошептала Токико, поднимаясь на дрожащих ногах, чувствуя, как мир плывёт перед глазами. — Как? Почему? — Ты хранительница врат, — ответил отец, обнимая её за плечи. — Ты связана со временем сильнее, чем с жизнью или смертью. Сильнее, чем с этой реальностью. Ты не могла уйти, как они. Твоя миссия ещё не окончена. И твоя клятва ещё не выполнена. Токико закрыла глаза, и по её щекам потекли слёзы — горячие, бесконечные, выплаканные за всех, кого она потеряла. Слёзы по погибшим подругам. По сёстрам, которых она больше никогда не увидит — по крайней мере, в этой жизни, в этом времени. По любви, которая угасла, даже не успев расцвести до конца. — Они ушли, — прошептала она, и голос её сорвался. — Все ушли. Дорана, Сирена, Киёка… Они исчезли в этом свете. Я видела их лица в последний момент. Они не боялись. Они улыбались. — Они ушли в новую жизнь, — мягко поправил её Хронос, и в голосе его зазвучала вечность. — Они не умерли, Токико. Они возродились. Их души — их суть, их любовь, их клятва — всё это перенеслось в будущее, в новый мир, на новую Землю. Они возродятся. Когда придёт время. И ты встретишь их снова. — Когда? — Токико открыла глаза и посмотрела на отца в упор — требовательно, почти гневно. — Сколько мне ждать? Год? Десять лет? Тысячу? — Столько, сколько потребуется, — ответил он, и в его глазах отразилась бесконечность. — Ты хранительница, Токико. У тебя есть время. Всё время мира. Всё время вселенной. Ты можешь ждать вечность. Ты это умеешь. Токико медленно поднялась на ноги — сама, без помощи, — и подошла к вратам. В их глубине, в бесконечном водовороте времени, в сплетении сотен тысяч жизней и смертей, ей почудились знакомые силуэты. Не чёткие, скорее намёки на них, но она узнала бы их из миллиона. Дорана и Сирена, держащиеся за руки — даже в круговороте времени, даже в смерти они были вместе. Маленькая Киёка с Глефой Безмолвия, улыбающаяся той самой мудрой улыбкой. Принцесса Серенити, сияющая, как солнце — та самая, что когда-то обнимала её в садах Луны. Четверо воинов внутренней системы — Амелия, Рейна, Райко, Минори, — сомкнувшие строй за спиной наследницы. И королева — мудрая, добрая, прекрасная, — стоящая в отдалении, с улыбкой смотрящая в будущее, в эпоху, которую она никогда не увидит, но в которую верила всем сердцем. — Я буду ждать, — прошептала Токико, прижимая ладонь к холодной поверхности врат. — Я дождусь вас. Всех. И я выполню нашу клятву. Даже если для этого потребуется пройти сквозь само время. *** Так пало Серебряное Тысячелетие. Так началась новая эра — эра тишины, ожидания и надежды, спрятанной глубоко под пеплом. А где-то далеко, в недрах зарождающейся новой эпохи, на голубой планете, которая ещё не знала о своём великом прошлом, уже начинали пробуждаться первые искры будущих жизней. Треснул лёд. Упало первое зерно. Девочка с двумя хвостиками, которая будет носить имя Усаги — и в чьих жилах будет течь серебряная кровь Луны. Девочка с глубокими серыми глазами и светлыми волосами — та, что будет чувствовать ветер Урана даже на Земле. Девочка с изумрудными волосами, которая полюбит музыку и океан — и никогда не узнает, почему её тянет к ним. Девочка с тёмными, почти чёрными глазами, которая будет чувствовать время и хранить древние тайны. И девочка с фиолетовым взглядом, с глазами, в которых застыла вечность, — та, что придёт, когда наступит час, когда тьма снова поднимет голову. Они встретятся. Обязательно встретятся. Потому что такова их судьба. Потому что такова сила любви, которая сильнее смерти и времени — сильнее самой вселенной. Врата времени мерно пульсировали в зале хранителя, отсчитывая секунды, минуты, века. И Токико, глядя в их глубину, знала: пройдёт тысячелетие, прежде чем они встретятся снова. Но она подождёт. Она всегда умела ждать. Продолжение следует…