Рождённая ветром

Четыре года пролетели незаметно — словно один долгий, счастливый, наполненный открытиями день. Особняк Тено, который всего несколько лет назад гудел лишь деловыми разговорами, шелестом дорогих бумаг, звонками телефонов и редкими шаркающими шагами прислуги, теперь наполнился совсем иными звуками. Топот маленьких, быстрых ножек по мраморным полам. Звонкий, заливающийся смех, от которого, казалось, даже стены начинали улыбаться. Иногда — капризный плач, когда что-то шло не так, как хотелось маленькой хозяйке. Всего этого раньше здесь не было — холодный, стерильный особняк не знал детского голоса. А теперь стало нормой жизни, той самой, от которой сначала морщились родители, а потом привыкли. Харука росла удивительным ребёнком. Она была красивой девочкой — это отмечали все, кто её видел. Светлые, почти золотистые волосы — всё теми же аккуратными, ровными прядями обрамлявшие лицо, делая его похожим на кукольное. Серые глаза — глубокие, внимательные, серьёзные не по годам, в которых, казалось, отражалось что-то древнее и мудрое. Тонкие, аристократичные черты, обещающие в будущем настоящую, броскую, запоминающуюся красоту. Но главным в ней была не внешность. Главным была энергия. Патриция заметила это первой, когда девочке едва исполнилось два года, и она уже тогда носилась по огромному особняку с такой скоростью, что уследить за ней было просто невозможно. Харука была везде и нигде одновременно. Только что она сидела в гостиной, игриво дёргая за хвост огромного ротвейлера, охранявшего вход (пёс, кстати, безропотно терпел все издевательства маленькой хозяйки — лизал её в лицо и вилял хвостом). А через секунду уже оказывалась в дальней спальне родителей, разбирая мамины украшения или пытаясь накраситься её помадой. — Она будто ветер, — сказала однажды Патриция мужу, устало вздыхая и наблюдая, как дочь пронеслась мимо них в сотый раз за сегодняшний день, оставляя за собой только смех и лёгкий холодок. — Только что здесь — и уже там. Как за ней вообще уследить? Я нанимаю лучших нянь в Осаке, а они разводят руками. — Ветер, — задумчиво повторил Оуэн, отрываясь от финансового отчёта. На его лице появилась тень улыбки — редкость для этого человека. — Харука… ветер. Знаешь, а ведь правда. Она у нас как сквозняк — не поймать, не остановить. С тех пор в семье Тено закрепилось это прозвище. «Наш маленький ветерок», «дочь-ветер», а когда Патриция была в особо нежном настроении — что случалось редко, но случалось, — просто «Ветер». Харука откликалась на него с удовольствием, звонко смеялась и хлопала в ладоши, словно чувствуя в этом прозвище что-то родное, близкое, настоящее. Словно оно было её, единственно правильным. *** Родители действительно любили её. Да, это была любовь богатых людей, привыкших измерять чувства деньгами и подарками, привыкших выражать привязанность через кошелёк, а не через объятия. Комната Харуки ломилась от игрушек — куклы, машинки, конструкторы, роботы, настольные игры, — которых у неё было больше, чем в любом детском магазине Осаки. Гардероб девочки мог бы позавидовать иной взрослой моднице: платья из Парижа, обувь из Италии, верхняя одежда из Англии. На четвёртый день рождения ей подарили пони — настоящего, маленького, шетландского пони, который поселился в отдельной, специально оборудованной конюшне на заднем дворе, с собственным грумом и ветеринаром. Но за всей этой показной, демонстративной роскошью стояло и нечто большее, чем просто желание похвастаться. Оуэн, при всей своей чудовищной занятости — встречи, переговоры, подписания контрактов, бизнес-ланчи, — всегда находил время поиграть с дочерью, когда бывал дома. Он сажал её на плечи и носился по гостиной, изображая самолёт или ракету, громко жужжа и наклоняясь то вправо, то влево, пока Харука заливалась счастливым, заливистым смехом, вцепившись в его волосы. Патриция, хоть и редко брала дочь на руки — не хватало привычки, не хватало умения, — любила сидеть рядом, когда та засыпала, и просто гладить по головке, чувствуя тепло маленького, беззащитного тельца, чувствуя, как ровно и спокойно бьётся сердечко. — Она наше всё, — сказал как-то Оуэн жене, глядя на спящую дочь через стеклянную стену детской. Впервые за долгое время в его голосе не было расчётливых ноток. — Надеюсь, она это знает. Надеюсь, мы сможем дать ей всё, что нужно. — Знает, — ответила Патриция, и в её глазах — обычно холодных, колючих, как льдинки — блеснула та редкая, драгоценная мягкость, которая появлялась только в эти минуты, когда никто не видел. — Как не знать. Но если родители любили Харуку по-своему — любовью собственников, любовью с приставкой «ради», — то Хельга любила её без всяких «но», «если», «однако» и «при условии, что». Бабушка стала для девочки тем, кем не могли стать ни мать, ни отец. Настоящим другом — тем, с кем можно поделиться секретами. Защитником — тем, кто укроет от любой опасности, даже от холодного взгляда мамы. Собеседником — тем, кто всегда выслушает, всегда поймёт, всегда найдёт нужные слова. И главное — тем, кто всегда простит любые шалости, даже самые отчаянные. Потому что любовь Хельги не знала условий. Они проводили вместе всё время, которое Хельга могла выкроить между обязанностями «присмотра за внучкой», как это прозвали родители. Но для самой старушки это было не присмотром, не работой, не одолжением — а счастьем. Чистым, незамутнённым, единственным оставшимся в её жизни. Особенно Хельга любила вечера. Когда за окном темнело, и на небе зажигались первые, самые яркие звёзды. Когда родители уезжали по своим делам или запирались в кабинете, обсуждая бизнес и будущие контракты. Когда прислуга расходилась по своим комнатам в заднем крыле, оставляя особняк в тишине и покое. Тогда они с Харукой забирались в бабушкину комнату — маленькую, скромную, совсем непохожую на роскошные, дизайнерские покои остального особняка, — и начиналось самое интересное. Хельга рассказывала истории. Она была великолепной рассказчицей — такой, что, если бы родилась в другую эпоху, могла бы стать знаменитой писательницей или актрисой. В её памяти хранились сотни, тысячи историй — из её собственного детства в довоенной Германии, где она бегала по мощёным улочкам и слушала, как играет шарманщик. Из бурной юности, которую она провела, путешествуя по миру, — Париж, Лондон, Рим, Стамбул. Из книг, которые прочла за долгую жизнь, из фильмов, которые пересмотрела, из спектаклей, которые запомнила. Она умела превратить любой случайный эпизод в захватывающее приключение, а любой вымысел — в почти реальную быль, от которой захватывало дух. Харука слушала, затаив дыхание. Она сидела на коленях у бабушки, укутанная в тёплый, мягкий, пахнущий лавандой плед, и смотрела на неё снизу вверх своими огромными серыми глазами, в которых отражались все истории сразу — принцессы и драконы, далёкие страны и отважные герои, моря и океаны. Иногда она задавала вопросы — всегда неожиданные, всегда точные, всегда попадающие в самую суть, словно она видела глубже, быстрее и острее, чем обычные дети. Словно за её четырьмя годами скрывалась тысячелетняя мудрость. — Бабушка, а почему ветер дует? — спросила она однажды вечером, когда за окном особенно сильно завывала позёмка. — Куда он бежит? Зачем? — Потому что он живой, — ответила Хельга, и это был не научный ответ, не объяснение про разницу давления и циклоны, но почему-то самый правильный, самый глубокий. — Он путешествует по всему миру — над горами, над морями, над городами и пустынями, — смотрит на всё, что происходит, запоминает и рассказывает другим ветрам. Если бы не ветер, мы бы ничего не знали о дальних странах. Он — главный путешественник во вселенной. — А мой ветер? — Харука наклонила голову набок, внимательно глядя на бабушку. — У меня есть свой ветер? Свой собственный, а не чужой? Хельга замерла на долгое мгновение. Перед глазами встала та ночь — знак на лбу, пульсирующий фиолетово-синим светом, та женщина в сияющем платье, назвавшая себя королевой Сапфирой. «Присмотри за ней», — прошептал голос в памяти. — Есть, — тихо, почти шёпотом сказала она, и голос её дрогнул от волнения. — У тебя есть свой ветер. Самый сильный, самый быстрый, самый свободный во всей вселенной. Он ждёт, когда ты подрастёшь, чтобы подружиться с тобой по-настоящему. Он уже знает тебя, Харука. И ты его знаешь — просто пока забыла. — А он добрый? — спросила девочка, и в её серых глазах загорелся огонёк любопытства. — Очень добрый, — улыбнулась Хельга, поглаживая внучку по голове. — Он самый добрый из всех ветров. Он будет защищать тебя всегда, куда бы ты ни пошла, что бы ни случилось в твоей жизни. Он никогда тебя не предаст. Харука удовлетворённо кивнула — с той важной, деловой серьёзностью, которая бывает только у детей, получивших ответ на самый важный вопрос, — и прижалась к бабушке крепче, уткнувшись носом в её мягкое плечо. *** Хельга никому не рассказала о той ночи. Прошло четыре года, но тайна так и осталась с ней — выжженная в памяти, как клеймо, как завет. Она не говорила о видении ни Патриции — та бы точно отправила мать в психушку, не раздумывая ни секунды, подписала бы все бумаги не глядя, лишь бы избавиться от «неудобной обузы». Не говорила Оуэну — он бы использовал эту информацию как очередной аргумент для избавления от «сумасшедшей старухи», которая портит имидж семьи и пугает деловых партнёров. Не говорила даже Харуке — девочка была слишком мала, чтобы понять, недостаточно взрослой для такой ноши, и слишком чиста, чтобы нагружать её такими тяжёлыми, огромными тайнами. Всему своё время. Но Хельга помнила всё. Помнила сияющую женщину с карими глазами, назвавшую себя королевой Сапфирой. Помнила её длинное, струящееся платье, сотканное из самого света. Помнила её слова о великой судьбе, ожидающей Харуку, о битвах, о звёздах, о любви, которая сильнее смерти. Помнила знак на лбу внучки — стилизованную планету с кольцом и семью лучами, — пульсирующий, дышащий в лунном свете. И помнила своё обещание — заботиться о девочке, защищать её беречь, учить добру и любви, пока хватит сил. Она выполняла это обещание каждый день. Каждый час. Каждую минуту, проведённую рядом с Харукой. Каждым своим словом, каждым взглядом, каждой историей на ночь, каждой старой немецкой колыбельной, каждым поцелуем в макушку она вкладывала в Харуку то, что считала важным. Не деньги и власть — этому научат родители, это девочка и так впитает с молоком этой холодной, расчётливой семьи. Не умение манипулировать людьми и добиваться своего любой ценой — это придёт само, без уроков. А другое. Любовь к природе — к ветру, к звёздам, к океану, к облакам. Умение чувствовать чужую боль, сострадать, жалеть, помогать. Способность прощать — даже тех, кто не просит прощения. Верность тем, кто дорог — до конца, до последнего вздоха. — Бабушка, — спросила Харука однажды вечером, когда они снова сидели в её маленькой комнате, смотрели на звёзды за окном и пили тёплое молоко с мёдом. — А ты будешь со мной всегда-всегда? Никогда не уйдёшь? Хельга прижала внучку к себе крепче, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Всегда, маленькая, — прошептала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сколько смогу. Пока дышу. Пока сердце бьётся. Я всегда буду рядом с тобой. — А когда не сможешь? — Голос девочки стал тише, почти испуганным. — Когда ты станешь очень-очень старой и уйдёшь к ангелам? Хельга задумалась на долгое мгновение. Она не хотела врать ребёнку — ни сейчас, ни когда-либо, — но и пугать правдой, что однажды её не станет, тоже не хотела. Она искала слова — такие, чтобы утешить, но не обмануть. — Тогда за мной придут ветры, — сказала она наконец, и голос её стал мягче, спокойнее. — Самые тёплые ветры во вселенной. И я стану одной из них. И буду дуть тебе в спину, когда тебе будет трудно, — подталкивать вперёд. И шептать тебе на ухо, когда ты будешь одна, — подсказывать правильное решение. И обнимать тебя, когда тебе будет холодно, — согревать тебя изнутри. Поняла, моя маленькая? Харука кивнула, хотя не совсем поняла — слишком сложно для четырёх лет. Но ей было тепло и спокойно рядом с бабушкой, пахнущей старыми книгами, ванилью и чем-то ещё, что не имело названия. Этого было достаточно. *** А за окном, высоко в ночном небе над огромной, шумной, вечно спешащей Осакой, одна звезда горела ярче всех других — та самая, что видна только с Земли в эту пору года, та, которую астрономы называют Ураном. Она не мигала, не мерцала — сияла ровно, уверенно, словно маяк в океане тьмы. И Хельга, глядя на неё каждый вечер, когда Харука засыпала у неё на руках, каждый раз чувствовала, что оттуда, с этой далёкой, холодной, прекрасной планеты, за ними кто-то наблюдает. Кто-то, кто любит Харуку так же сильно, как и она сама. Кто-то, кто ждёт и верит. Кто-то, кто знает, что обещание будет выполнено. — Я помню, — шептала она в пустоту, когда внучка засыпала, и слёзы — слёзы благодарности и печали — катились по её морщинистым щекам, падая на старое, любимое платье. — Я помню своё обещание, королева. И я выполню его. До конца. Чего бы это ни стоило. Ветер за окном на мгновение стихал — и Хельге чудилось, что это ответ. Что кто-то на Уране тоже улыбается сквозь тысячелетия. *** Харука росла удивительно разносторонним ребёнком — в ней будто жили две разные девочки, которые по очереди выходили на свет. В те дни, когда бабушка наряжала её в красивые платья — а Хельга обожала это делать, выбирая для внучки самые нежные ткани, самые изящные фасоны, самые красивые ленты и банты для волос, — девочка превращалась в настоящую маленькую принцессу из старинных сказок. Светлые, почти золотистые волосы развевались на ветру, когда она бегала по саду, ловя бабочек и пугая ворон. Платье колыхалось вокруг стройных ножек, кружево сверкало на солнце. Со стороны казалось, что по ухоженному, подстриженному газону порхает не обычный ребёнок, а сказочное создание, случайно залетевшее в этот слишком прагматичный, слишком деловой, слишком расчётливый мир. — Ты у меня просто красавица, — умилялась Хельга, глядя, как внучка кружится по комнате, наблюдая, как юбка взлетает в воздухе, открывая кружевные панталончики. — Настоящая принцесса. Хоть сейчас на бал. Но принцесса эта имела весьма специфические, совсем не принцессинские вкусы. В соседней комнате, заваленной игрушками, которые родители покупали в неограниченных количествах — куклы размером с ребёнка, плюшевые мишки выше самой Харуки, настольные игры, конструкторы, — девочку интересовали отнюдь не куклы и не плюшевые звери. Её настоящими, искренними сокровищами были машинки. Маленькие и большие, заводные и радиоуправляемые, гоночные и строительные, красные, синие, зелёные, жёлтые. Она могла часами сидеть на ковре, сосредоточенно нахмурившись, сооружая из подушек, книг и коробок сложные, извилистые трассы, а потом запускать свои автомобили в бесконечные гонки, комментируя каждый поворот и обгон. — Смотри, бабушка! — кричала она, демонстрируя, как её любимая красная машинка обгоняет все остальные, визжит на поворотах и лихо перепрыгивает препятствия. — Она самая быстрая! Прямо как я! — Как ты, — соглашалась Хельга, и в её глазах светилась та особенная, непередаваемая гордость, которая бывает только у бабушек — гордость за каждую мелочь, за каждый шаг, за каждое новое умение. *** Но настоящей, всепоглощающей страстью Харуки был спорт. И особенно — бег. Бег, при котором её маленькое тело становилось быстрым, лёгким, почти невесомым, а ветер в ушах пел свою особенную, только ей понятную песню. Оуэн, заметив эту страсть — как дочь носится по саду часами, не зная усталости, как её светлые волосы развеваются за спиной, как она смеётся, обгоняя дворовых мальчишек, — решил, что дочери нужна профессиональная подготовка. Не потому, что он видел в ней будущую олимпийскую чемпионку и наследницу империи (хотя почему бы и нет, если получится — дополнительные очки к репутации семьи). А потому, что спорт дисциплинирует, учит добиваться целей, терпеть, преодолевать себя и вообще полезен для здоровья. В конце концов, здоровая наследница — это тоже важный актив. Так в три с половиной года Харука оказалась в престижной спортивной секции при одном из лучших клубов Осаки, куда вход был открыт только детям из очень обеспеченных семей, и где тренеры привыкли к капризным, избалованным отпрыскам богатых родителей. Тренер поначалу скептически отнёсся к новой воспитаннице. Маленькая, худенькая, в кружевных носочках и с бантом в волосах — вроде бы обычный избалованный ребёнок из богатой семьи, которых здесь перебывало множество. Такие почти всегда бросали тренировки через пару месяцев, не выдерживая нагрузок и режима, или родители забирали их, решив, что «нашему ребёнку это не нужно, и вообще, спорт — это для простолюдинов». Первая же тренировка всё изменила. Когда дети побежали лёгкий кросс по стадиону — просто размяться, просто проверить общую физическую форму, — Харука рванула вперёд с такой невероятной скоростью, что тренер на мгновение замер, а потом протёр глаза, решив, что ему показалось. Но нет, не показалось. Маленькие ножки мелькали так быстро, что их почти не было видно — просто размытое пятно на беговой дорожке. Светлые волосы развевались за спиной, словно флаг на ветру. Она обогнала всех своих сверстников за первые полкруга, а потом, не сбавляя темпа, начала обгонять тех, кто был старше на два, три, четыре года. По трибунам пронёсся удивлённый шёпот. Родители повскакивали с мест. Другие дети, уже пробежавшие свою дистанцию, смотрели раскрыв рты. — Это… это нормально? — спросила одна из мамаш, чей сын-девятилетка безнадёжно отставал от четырёхлетней девочки. — Не знаю, — честно ответил тренер, продолжая таращиться на маленькую фигурку, несущуюся по дорожке с грацией и скоростью выпущенной стрелы. — Я такого ещё не видел за двадцать пять лет работы. После тренировки к Харуке подошли сверстники. Их глаза горели неподдельным, искренним восхищением — тем самым, которое не подделать. — Ты как так быстро бегаешь? — спросил мальчик с веснушками на носу и оттопыренными ушами. — Это нечестно! Ты как ракета! Научи! — Это секрет, — серьёзно, почти по-взрослому ответила Харука, вспоминая бабушкины слова о личном ветре, который всегда с ней. — Мне мой друг помогает. Мой ветер. Дети засмеялись, но смех был добрым, беззлобным. Они приняли эту сказку, как принимают всё волшебное и необъяснимое дети этого возраста — с верой и восхищением. И Харука быстро стала своей в компании, несмотря на богатую семью, несмотря на необычные способности, несмотря на то, что родители присылали за ней чёрный лимузин с шофёром. Её приняли. Её полюбили. *** Но не все были так добры. Дети постарше, особенно те, кто занимался бегом уже несколько лет и привык быть лучшими, привык собирать овации после финиша, восприняли появление этой «малолетки» в штыки — как вторжение на их территорию, как оскорбление их чемпионства. Особенно один мальчик, лет десяти — одиннадцати, по имени Кендзи. Сын владельца крупной строительной компании, самоуверенный, наглый, привыкший к победам и всеобщему обожанию, с холёным лицом и вечно презрительным взглядом. — Да она просто везучая, — процедил он сквозь зубы, когда Харука обогнала его на очередной тренировке, даже не запыхавшись. — Малявка, тебе вообще здесь не место. Иди в куклы играй, в песочнице ковыряйся. Бег — это для старших. Харука остановилась как вкопанная и посмотрела на него своими серыми, глубокими, неделанно серьёзными глазами — спокойно, даже как-то слишком взросло, слишком мудро для четырёхлетнего ребёнка. — Я не играю в куклы, — ответила она ровным, чётким голосом. — Мне скучно с куклами. Я играю в машинки. И бегаю. И у меня получается лучше, чем у тебя. Кендзи побагровел от злости — лицо налилось краской, кулаки сжались, губы задрожали. — Получается? Да ты просто… просто… — Он не мог подобрать слов, захлёбывался в собственной ярости. — Ты читерша! Используешь что-то запрещённое! Так не бывает, чтобы в четыре года бегать быстрее десятилетних! Ты жульничаешь! — Бывает, — пожала плечами Харука, ничуть не испугавшись, и развернулась, чтобы убежать догонять остальных, оставив его пыхтеть от злости на дорожке. После этого случая Кендзи и его приятели — такие же избалованные, такие же привыкшие к лёгким победам — начали настоящую, целенаправленную травлю. Они прятали её вещи в раздевалке — кроссовки, форму, полотенце. Подставляли подножки во время разминки, когда тренер не видел. Шептали гадости за спиной: «малявка», «выскочка», «недотёпа», подражая Кендзи. Надеялись, что она заплачет, обидится, уйдёт. Но Харука, наученная бабушкой не обращать внимания на злых людей — «они злые, потому что им больно, маленькая, потому что они несчастны», — просто игнорировала их. А когда подножки становились слишком настойчивыми, она уворачивалась с такой лёгкостью и грацией, словно ветер сам уносил её в сторону за мгновение до того, как чья-то нога оказывалась на её пути. — Как она это делает? — недоумевали мальчишки после третьей или четвёртой неудачной попытки её подловить. — Мы же её почти поймали, почти коснулись, а она — раз! — и уже в другом месте! Словно… не знаю… словно её ветром уносит! Никто не знал правды. Никто не видел, как иногда, когда Харука бежала особенно быстро — на пределе своих маленьких сил, — воздух вокруг неё начинал слегка, едва уловимо вибрировать. Как ветер, обычно хаотичный, непредсказуемый, живущий своей жизнью, вдруг выстраивался в ровный, мощный поток, несущий её вперёд быстрее, чем могли нести обычные детские ноги. Как иногда, в особенно ясные, звёздные ночи, когда девочка смотрела в окно на далёкие, манящие звёзды и думала о чём-то своём, на её лбу — на то самое место, где у других детей бывает родинка или царапина, — на долю секунды проявлялся едва заметный, прозрачный знак. И исчезал, стоило ей моргнуть, стоило отвлечься. Хельга знала. Она видела это не раз, украдкой, из-за угла, когда внучка думала, что никто не смотрит. И молчала. Потому что знала: правда откроется сама, когда придёт время. А пока — пока нужно просто любить и защищать. *** Однажды, когда Харука вернулась с тренировки особенно расстроенной — Кендзи опять обозвал её «выскочкой» и «недотёпой», сказал, что «такие, как она, не способны бегать по-человечески», и что «ей вообще место в песочнице, а не на стадионе», — бабушка усадила её к себе на колени, укутала в мягкий, пахнущий лавандой плед и погладила по светлой, чуть растрёпанной голове. — Почему они злятся? — спросила девочка, уткнувшись носом в бабушкино плечо, и голос её дрожал от непролитых слёз. — Я же ничего плохого им не делаю. Я не обзываюсь, не дерусь, не ябедничаю. Я просто бегаю. Бегаю так, как умею. Почему им это не нравится? — Они злятся, потому что боятся, маленькая, — ответила Хельга, гладя её по спине мягкими, успокаивающими движениями. В её голосе не было гнева — только печальная мудрость семи десятилетий жизни. — Боятся того, что ты лучше. Боятся, что ты особенная. А люди, Харука, не любят тех, кто отличается. Им проще злиться, обзываться, обижать, чем признать, что кто-то может быть быстрее, сильнее, умнее. Потому что признать — значит признать и свою слабость. А это больно. — А я особенная? Хельга задумалась. Осторожно, очень осторожно, как сапёр на минном поле, подбирая слова. Не соврать, но и не сказать слишком много. — Ты очень особенная, маленькая, — сказала она наконец. — Но не потому, что быстрее всех бегаешь. Это просто… талант. Таких талантов много в мире. А потому что у тебя доброе сердце. Потому что ты не злишься в ответ на зло, не хочешь отомстить, не радуешься чужим неудачам. Потому что ты умеешь прощать. Вот это — главная особенность. Самая редкая. Всё остальное — просто… ну, просто дополнение. Харука кивнула, хотя не совсем поняла — для четырёх лет слишком сложно всё это. Но ей стало легче. Теплее. Словно бабушкины слова обняли её со всех сторон. — А ветер, который мне помогает… — начала она, поднимая голову и глядя бабушке в глаза. — Что ветер? — Он иногда говорит со мной, — призналась девочка, и в её голосе послышался благоговейный шёпот. — Не словами, как люди, нет. Не командами. А так… чувствами. Ощущениями. Когда я бегу, когда вокруг много открытого пространства, я чувствую, что он меня любит. Что он гордится мной. Что он мой друг — настоящий, самый верный. Это нормально, бабушка? Хельга обняла внучку крепче, так крепко, как только могли её старые, узловатые руки, и поцеловала в макушку. — Это нормально, маленькая, — прошептала она, чувствуя, как горло сжимается от волнения и любви. — Для тебя — нормально. Ты не такая, как все. И это прекрасно. Просто… просто никому об этом не рассказывай, ладно? Никому, кроме меня. Пусть это будет наш секрет. Секрет двух ветров — старого и совсем юного. — Наш секрет, — эхом отозвалась Харука, широко зевнув, и прижалась к бабушке, чувствуя, как усталость после тренировки наконец берёт своё. Они сидели так долго — бабушка и внучка, два поколения, две судьбы, сплетённые в один узел, — глядя, как за окном темнеет небо, как загораются первые, самые яркие звёзды, как город погружается в вечернюю суету. И одна из звёзд над горизонтом — самая яркая, самая крупная, с лёгким, едва заметным фиолетовым отливом — мигала им, словно подмигивала, словно посылала привет из невообразимой дали. Та самая звезда, которую астрономы называют Ураном. Та самая планета, где тысячелетия назад жила, смеялась, бегала и падала девочка по имени Дорана — та, что тоже любила бегать быстрее ветра и никогда не сдаваться. — Спи, маленькая, — прошептала Хельга, когда веки внучки сомкнулись, а дыхание стало ровным и глубоким. — Спи. Твой ветер стережёт тебя. Я стерегу тебя. Мы все здесь, с тобой. А за окном — совсем близко, совсем далеко — ветер чуть слышно шелестел листвой вековых сосен, охранявших особняк. И Хельге чудилось, что в этом шелесте есть слова. Слова на древнем, забытом языке. — «Я здесь, Дорана. Я всегда здесь». Продолжение следует…