Рождённая ветром

Два года пролетели незаметно, словно одно долгое, наполненное событиями мгновение. Харуке исполнилось шесть. Из очаровательного, пухлощёкого малыша она превратилась в стройную, подтянутую, жилистую девочку — всё теми же светлыми, почти золотистыми волосами, аккуратным, ровным каре обрамлявшими тонкое, подвижное лицо, и серьёзными серыми глазами, в которых притаилась та особенная, недетская глубина, что отличала её от других детей с самого рождения. В её взгляде иногда мелькало что-то такое, от чего взрослые на мгновение теряли дар речи — словно она видела то, что скрыто от обычных людей. Спортивная секция стала для неё вторым домом — местом, где можно было выплеснуть неуёмную энергию, почувствовать себя свободной, посоревноваться с другими детьми и, конечно, встретиться со своим верным другом — ветром. За эти два года Харука добилась таких успехов, о которых тренеры могли только мечтать. Она выигрывала все детские соревнования, в которых участвовала — районные, городские, областные, — устанавливала рекорды, которые казались невероятными, почти невозможными для её возраста, и продолжала удивлять всех, кто видел её бег. Она бежала так, словно земля под её ногами становилась легче, словно гравитация отпускала её, позволяя парить. — Эта девочка создана для спорта, — говорил тренер родителям, и в его голосе звучало искреннее, неподдельное восхищение. — У неё невероятный, феноменальный потенциал. Я работаю с детьми тридцать лет, но такое вижу впервые. Если продолжит в том же духе — не бросит, не перегорит, — её ждёт большое, олимпийское будущее. Оуэн и Патриция гордились дочерью. Они приезжали на все важные соревнования — даже когда были жутко заняты, даже когда приходилось отменять встречи, даже когда летели из-за границы, — сидели на трибунах среди других родителей в своих дорогих костюмах, хлопали, улыбались и снимали на камеру, как их маленькая, светловолосая Харука с лёгкостью, недоступной пониманию обычных людей, обгоняла соперников на финишной прямой. *** Но главной для Харуки по-прежнему оставалась бабушка. Хельга, несмотря на возраст — а ей шёл уже восьмой десяток, — не пропускала ни одной тренировки внучки. Она сидела на скамейке в парке или на трибуне стадиона, укутавшись в шерстяной плед даже в тёплую погоду (старость и больные суставы давали о себе знать), и смотрела, как Харука носится по дорожке с сосредоточенным, серьёзным лицом. В её выцветших, но всё ещё живых глазах светилась такая безграничная, такая всепоглощающая гордость, что её нельзя было не заметить. Она светилась ею, как солнце. — Бабушка, я сегодня опять первая! — кричала Харука, подбегая к ней после финиша, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с развевающимися волосами, но безмерно счастливая. — Я обогнала всех! Даже тех, кто старше! — Я знала, милая, — улыбалась Хельга, протягивая внучке бутылочку с водой и вытирая пот со лба платочком. — Я ни секунды не сомневалась. Ты у меня всегда первая. Всегда. Их вечера по-прежнему были временем сказок, секретов и откровений. Харука забиралась к бабушке на колени — хотя была уже великовата для этого, длинные ноги свисали почти до пола, — и они говорили обо всём на свете. О школе, где было скучно и слишком много правил. О тренировках, где было интересно и где можно было бегать. О детях, которые иногда дразнили её «ветрогонкой» и «выскочкой», но которых она прощала, потому что бабушка научила прощать. О ветре, который всё ещё был её тайным другом и верным помощником, который никогда не предавал и всегда подставлял плечо в трудную минуту. — Он сегодня очень сильно помогал, — шептала Харука, прижимаясь щекой к бабушкиному плечу, чувствуя знакомый, успокаивающий запах — ваниль, старые книги и что-то ещё, не имеющее названия. — На последнем отрезке я уже выдыхалась, ноги стали ватными, думала — всё, не смогу. Но он вдруг налетел — такой сильный, тёплый, — и понёс меня вперёд. Прямо толкал в спину. Я чувствовала, как он обнимает меня со всех сторон. — Это хорошо, — кивала Хельга, гладя внучку по светлой голове, и в её голосе звучало спокойствие многовековой мудрости. — Значит, вы подружились ещё крепче. Он теперь твой навеки, этот ветер. Куда бы ты ни пошла, что бы ни случилось. Они никогда не говорили об этом вслух при посторонних — при родителях, при прислуге, при случайных знакомых. Это был их секрет, их маленький, хрупкий мир, в который никто не имел доступа. Мир, в котором ветер был живым, магия была настоящей, а звезды на небе разговаривали друг с другом на забытом языке. *** Всё изменилось в один обычный, ничем не примечательный весенний вечер. Харука вернулась с тренировки — уставшая до дрожи в коленях, мокрая от пота, но довольная, как никогда. В особняке чувствовалось какое-то особенное, необычное оживление — прислуга бегала по коридорам быстрее обычного, с озабоченными, но при этом счастливыми лицами, перешёптывались, посматривали на дверь гостиной. На их лицах появились загадочные, понимающие улыбки, которые Харука не могла расшифровать. Девочка не придала этому значения — мало ли, может, родители снова затеяли какой-то приём для важных гостей, каких здесь бывало множество. Или, может, случилось что-то хорошее по бизнесу — новый контракт, крупная сделка. Её позвали в гостиную — парадную, с высокими потолками, лепниной и хрустальной люстрой. Там, на огромном кожаном диване, сидели Оуэн и Патриция. Отец выглядел непривычно взволнованным — теребил край пиджака, ёрзал, показывал редкую для него эмоциональность из-за отсутствия контроля над происходящим. Мать — мягко улыбалась, положив обе руки на округлившийся, заметно выпирающий живот, и в её глазах светилась та особая, нежная нега, которую Харука видела только в моменты, когда речь заходила о семье. Рядом, в старом, продавленном кресле, которое она отказывалась менять на новое, расположилась Хельга. И в её глазах светилась та особенная, чистая радость, которую Харука научилась распознавать безошибочно — радость, не смешанную с тревогой или печалью. — Харука, иди к нам, — позвала Патриция, протягивая руки к дочери. — У нас для тебя новость. Очень важная. Иди, не бойся. Девочка подошла и встала перед родителями, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее — глубокая, тёплая тяжесть в груди. Почему-то, по какому-то необъяснимому чутью, она сразу поняла, что новость будет очень, очень важной. Что-то, что изменит её жизнь. — Ты хочешь братика или сестричку? — спросил Оуэн, не в силах больше сдерживать улыбку, и в его голосе впервые за долгое время не было деловых, стальных ноток. Харука замерла. Время остановилось. Она перевела взгляд на округлившийся живот матери, который раньше был плоским. Потом снова на отца, ловящего каждую её эмоцию. Потом на бабушку, которая сияла и ободряюще кивала — да-да, всё правильно, это именно то, о чём ты думаешь. — У меня… у меня будет братик или сестричка? — выдохнула Харука, и голос её сорвался на шёпот от переполнявших чувств. — Правда? Не шутка? — Да, милая. — Патриция погладила живот, и этот жест был таким нежным, таким материнским, таким настоящим. — Ты станешь старшей сестрой. Мы только что узнали — это будет девочка. У тебя будет сестрёнка, Харука. На мгновение в комнате повисла тишина — звенящая, наполненная ожиданием. А потом Харука взвизгнула. Она подпрыгнула на месте, высоко, как умела только она, звонко, от души захлопала в ладоши, издавая какие-то нечленораздельные, восторженные звуки, и бросилась обнимать мать — так порывисто, так неудержимо, что Патриция даже слегка покачнулась на диване, вцепившись в подлокотник. — Сестрёнка! У меня будет сестрёнка! — кричала Харука, забыв обо всех правилах приличия, о том, что нужно вести себя сдержанно, о том, что старшая дочь семьи Тено не должна так шуметь. — Настоящая, живая сестрёнка! Я буду с ней играть! Я буду её защищать от всех! Я научу её бегать, как я! Мы будем вместе всё-всё делать! Оуэн рассмеялся — непривычно, свободно, от души, редкость для него — и потрепал дочь по светловолосой голове, путаясь в прядях. — Тише, тише, дай матери отдышаться. — В его голосе не было раздражения, только тепло. — Сестрёнка появится ещё не скоро. Почти полгода. Но мы решили сказать тебе сразу, чтобы ты готовилась. Чтобы успела научиться быть старшей сестрой. Харука отстранилась, но продолжала сиять — вся, от макушки до кончиков пальцев, улыбка не сходила с её лица. — А когда? Когда она родится? Назовите точную дату! — Она переводила взгляд с отца на мать, не в силах усидеть на месте. — К лету, — ответила Патриция. — В июне. Когда зацветут розы. — Я буду помогать! — заявила Харука, и голос её стал серьёзным, почти взрослым. — Я буду приносить всё, что нужно. Я буду читать ей сказки на ночь, как бабушка мне. Я научу её играть в машинки. Я покажу ей все свои игрушки. Я буду… Она говорила без остановки, захлёбываясь словами, перечисляя сотни обязанностей, которые готова была взвалить на свои шестилетние плечи. Родители переглядывались и улыбались, качая головами, а Хельга смотрела на старшую внучку и чувствовала, как сердце наполняется теплом, любовью и тихой, щемящей гордостью. *** С этого дня Харука превратилась в тень матери. Она ходила за Патрицией по пятам, куда бы та ни пошла — в гостиную, в спальню, в кабинет, в сад, — предлагая помощь при малейшей возможности. Подать подушку, принести стакан воды, почитать книжку будущей сестрёнке, спеть ей колыбельную, погладить живот, чтобы та чувствовала любовь. Она разговаривала с маминым округлившимся животом часами — серьёзно, вдумчиво, как со взрослым человеком, — рассказывая той, кто ещё не родился, о том, как хорошо им будет вместе, когда она наконец появится на свет. — Привет, сестрёнка, — шептала она, прикладывая ухо к туго натянутой коже живота, пытаясь услышать ответный стук маленького сердечка. — Это я, Харука. Твоя старшая сестра. Ты скоро родишься, и тогда мы будем играть вместе каждый день. Я тебя научу всему, что умею сама. Бегать, прыгать, играть в машинки. Бабушка тоже будет тебя любить — она добрая, самая лучшая, ты увидишь. И мама с папой, они тоже любят, просто не всегда умеют это показать. Ты только не бойся, ладно? Ничего не бойся. Я тебя буду защищать. Обещаю, клянусь. Патриция, слушая эти наивные, но такие искренние монологи дочери, впервые за долгое время почувствовала что-то, похожее на настоящую, живую материнскую гордость. Не за успехи в беге, не за победы на соревнованиях — за душу. Её старшая дочь оказалась не просто избалованным, капризным ребёнком из богатой семьи. Она оказалась заботливой, чуткой, любящей девочкой, способной на настоящие, глубокие чувства. Способной любить не за что-то, а просто так. — Ты будешь отличной старшей сестрой, — сказала она однажды, когда Харука, утомлённая долгим монологом, притихла у неё на коленях. Патриция погладила дочь по голове — непривычно, неумело, но искренне. — Конечно буду, — уверенно ответила Харука, поднимая на мать сияющие глаза. — Мы с ней подружимся. Я сделаю всё, чтобы она была счастлива. Чтобы у неё было хорошее детство. Хельга наблюдала за всем этим из своего угла — молча, внимательно, с лёгкой, мудрой улыбкой. И думала о своём. Она помнила ту ночь — так отчётливо, словно это было вчера. Светящуюся женщину, назвавшую себя королевой Сапфирой. Знак на лбу Харуки, пульсирующий в лунном свете. Слова о великой судьбе, о битвах, которые ещё предстоят. И своё обещание — беречь, защищать, учить добру. Обещание, данное королеве далёкой планеты. И теперь, глядя на то, как Харука с трепетом готовится стать старшей сестрой, она чувствовала, что судьба готовит что-то важное. Что появление нового ребёнка в этой семье — не случайность, не просто «ещё один ребёнок богатых родителей». Что это часть большого, невидимого плана, который им пока не дано разглядеть. Часть пророчества. Она не знала, кем станет эта будущая девочка — Мичиру, как позже назовут её родители. Не знала, какую роль ей суждено сыграть в жизни Харуки, в их общей, сплетённой судьбе. Но сердцем — старым, умудрённым, всё ещё живым сердцем — чувствовала: это важно. Это нужно. Это правильно. — Береги её, маленькая, — шептала она, глядя, как Харука засыпает вечером, утомлённая дневными заботами, обнимая старого, выцветшего плюшевого зайца, которого таскала с собой с двух лет. — Береги и люби. Вы нужны друг другу. Больше, чем можете себе представить сейчас. Больше, чем я могу вам объяснить. За окном, в летнем, тёплом, усыпанном звёздами небе над Осакой, тихо шумел ветер — не холодный, не порывистый, а ласковый, почти колыбельный. Ветер Урана, верный друг Харуки с самого её рождения. Он тихонько шевелил занавески, доносил запах цветущих роз из сада и, казалось, напевал что-то одному ему ведомое. В его песне Хельге чудились слова. — «Всё правильно, добрая женщина. Всё идёт по плану. Новая глава начинается». И Хельга, закрывая глаза и погружаясь в сон, верила этому ветру. Потому что за долгие годы она научилась доверять чудесам. *** Девять месяцев пролетели в ожидании и хлопотах. Харука считала дни до появления сестрёнки с такой одержимостью, с какой, наверное, считают только влюблённые дни до свадьбы или заключённые — до освобождения. Она разрисовала целый календарь — большой, настенный, который попросила у гувернантки, — зачёркивая прожитые даты красным фломастером и обводя кружочком ту, когда должна была родиться Кэтрин. Имя выбрали заранее, ещё до подтверждения пола — красивое, благородное, звучное, под стать семье Тено. Оно нравилось Харуке. «Кэтрин» звучало как заклинание, как обещание. Она приготовила подарок. Своими руками, тайком от всех, под чутким руководством бабушки, которая терпеливо поправляла её неумелые пальцы, она сделала маленькую, самодельную открытку. На ней был нарисован дом — корявый, в розовых тонах, — и две девочки, держащиеся за руки. Одна повыше, со светлыми волосами, вторая — пониже, с каракулями вместо лица. Вокруг них цвели огромные, непропорциональные цветы. Корявые, по-детски неумелые линии, сбивчивая штриховка, но сколько в них было любви! Сколько надежды! — Она оценит, — уверяла Хельга, помогая внучке выводить очередной лепесток. — Когда подрастёт, будет знать, какая у неё заботливая, любящая сестра. Ты для неё стараешься, Харука. Она почувствует это. Обязательно. И вот этот день настал. *** Утро началось с суеты. Патриция почувствовала первые схватки ещё затемно, когда за окном только начинало светать. Оуэн, несмотря на всю свою чудовищную занятость — на завтра был назначен важный телемост с зарубежными партнёрами, — лично повёз жену в ту же элитную, сверкающую хромом и стеклом клинику, где четыре с половиной года назад родилась Харука. На этот раз девочку взяли с собой — она так просила, так умоляла, так отчаянно сжимала руки, что родители, скрепя сердце, сдались. Харука не спала всю ночь, боясь проспать этот момент. — Только веди себя тихо, — строго наказала Патриция, когда они садились в машину. — Это больница, а не цирк. Не развлекайся. И не путайся под ногами. Харука кивала, готовая на всё, лишь бы быть рядом. Лишь бы увидеть сестру первой. В клинике их встретили лучшие врачи — седовласые профессора, лучшие в своей области, которых наняли за огромные деньги. Патрицию тут же увезли в родовую палату, а Харуку с отцом оставили ждать в просторном холле для посетителей — стерильно-белом, с кожаными диванами и журнальными столиками. Оуэн нервничал — это было заметно по тому, как он без остановки крутил в руках золотую зажигалку, хотя курить здесь было нельзя. Он пытался сохранять невозмутимый вид, но дрожащие пальцы выдавали его с головой. Харука же сидела как на иголках, то и дело вскакивая и подбегая к массивным, глухим дверям, за которыми скрылась мать. — Сядь, — говорил отец в сотый раз, и голос его звучал устало. — Сядь и не мешай. Никуда твоя сестра не денется. Но Харука не могла сидеть. Не могла. Ветер внутри неё — тот самый, тайный друг — метался и бился, словно предчувствуя что-то огромное, неотвратимое. Девочка не понимала, что именно, но чувствовала каждой клеточкой: этот день изменит всё. Этот день разделит её жизнь на «до» и «после». Наконец двери распахнулись. Раздался звонкий, требовательный плач новорождённой — громкий, заполнивший собой весь стерильный коридор. — Поздравляю, господин Тено! — вышла старшая акушерка с сияющим, торжественным лицом. — У вас ещё одна дочь! Здоровая, крепкая, просто красавица! Вес и рост в норме, всё отлично. Оуэн, забыв о своей напускной невозмутимости, рванул в палату, едва не сбив медсестру с подносом. Харука — за ним, не отставая ни на шаг. В палате Патриция, уставшая, бледная, с мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу, но сияющая — впервые за долгое время по-настоящему сияющая — держала на руках маленький, закутанный в кружево свёрток. Увидев старшую дочь, она слабо, но тепло улыбнулась. — Хочешь подержать сестру? — спросила она, и в её голосе не было прежней холодности. Харука замерла. Сердце её колотилось так, что, казалось, его гулкий, отчаянный стук слышен во всей палате. — Можно? — выдохнула она, и голос её дрожал. — Правда можно? Ты позволишь? — Иди сюда. — Патриция осторожно приподняла ребёнка, поддерживая головку. — Только аккуратно. Очень аккуратно. Поддерживай головку, она ещё слабая. Харука подошла на ватных, неверных ногах. Протянула руки — маленькие, дрожащие, — и мать осторожно, словно передавала самую драгоценную вещь в мире, переложила тёплый, пахнущий молоком и чем-то сладким свёрток ей на руки. Девочка прижала сестру к груди — туда, где билось её собственное сердце, — чувствуя тепло маленького, беспомощного тельца, слыша её тихое, прерывистое дыхание. — Какая она маленькая… — прошептала Харука, глядя на сморщенное, красное личико, на крошечные, прозрачные пальчики, сжатые в кулачки. — Какая красивая… Самая красивая на свете… И в этот самый момент Кэтрин открыла глаза — мутные, ещё ничего не видящие младенческие глаза — и закричала. Это был не просто плач. Это был пронзительный, отчаянный, душераздирающий крик — такой громкий, такой неожиданный, что у Харуки заложило уши. Девочка вздрогнула, испуганно дёрнулась, чуть не выронив сестру из неожиданно ослабевших рук. И в тот же миг Оуэн подскочил и буквально выхватил ребёнка у неё из рук, оттолкнув старшую дочь плечом. — Вон! — рявкнул он, и в его голосе не было ничего, кроме ярости и страха. — Немедленно выйди вон, слышишь! Ты что, с ума сошла?! Харука отшатнулась, как от удара. Она смотрела на отца, который прижимал к себе орущую, заходящуюся в крике Кэтрин, на мать, которая с тревогой, с паникой тянулась к младенцу, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается — громко, необратимо, навсегда. — Но я… Я ничего не сделала… Я просто держала её… Я не хотела… — Ты её напугала! — оборвала Патриция, и в её голосе не было ни капли той мягкости, с которой она только что предлагала подержать сестру. Только усталость, только раздражение, только холод. — Ты её сильно сжала или что-то сделала не так! Уходи немедленно, Харука. Не мешай! Харука выбежала из палаты, зажимая рот обеими руками, чтобы не разрыдаться прямо там, в коридоре. Слёзы текли сквозь пальцы, горячие, солёные, бесконечные. В коридоре она столкнулась с бабушкой — Хельга приехала чуть позже, на старом, дребезжащем такси, не поспевая за молодыми и их скоростным лимузином. — Что случилось? — всполошилась старушка, увидев лицо внучки — белое, распухшее, залитое слезами. — Харука, что с тобой, милая? Что произошло? — Я не знаю, — всхлипнула девочка, прижимаясь к бабушке, вцепляясь в её старенькое, выцветшее платье, как за спасательный круг. — Я просто хотела подержать её, как мама велела, а она вдруг закричала, и папа выгнал меня… Он сказал, чтобы я уходила… Они оба смотрели на меня, как на чужую… Я не знаю, что я сделала не так, бабушка, я не знаю! Хельга обняла её, прижимая к себе, чувствуя, как сотрясается маленькое тельце в беззвучных рыданиях, и погладила по голове — мягко, успокаивающе, так, как умела только она. — Тихо, тихо, маленькая. Ты ничего не сделала не так. Ничего, слышишь? — В её голосе звучала такая уверенность, которой она сама не чувствовала. — Дети иногда плачут, особенно новорождённые. Это нормально. Просто твои родители… они волнуются. Первые минуты всегда такие. Они не хотели тебя обидеть. Просто испугались. — Но они никогда так со мной не разговаривали, — прошептала Харука, поднимая на бабушку заплаканные, красные глаза. Её нижняя губа дрожала. — Никогда. Даже когда я была маленькая и падала или била посуду. Они будто… будто я стала чужой. Будто я им больше не нужна. Только она. Только Кэтрин. Хельга не нашлась, что ответить. Потому что в глубине души — на той древней, невысказанной глубине, где живёт самая страшная правда — она чувствовала то же самое. Что-то изменилось в тот самый миг. Что-то надломилось, треснуло, раскололось. И никакая любовь, никакие слова не могли склеить эту трещину. *** Они не пустили Харуку обратно в палату в тот день. Ни в следующий. Ни через неделю, когда мать с ребёнком выписались из клиники. В особняке всё стало ещё хуже. Кэтрин оказалась беспокойным, нервным, требовательным ребёнком. Она много и громко плакала — днём и ночью, без видимой причины, — плохо спала, мало ела, требовала постоянного, круглосуточного внимания. И всякий раз, когда в комнату бесшумно, на цыпочках входила Харука — просто посмотреть, просто надеясь увидеть сестру, — девочка начинала кричать громче обычного. Заходилась в таком отчаянном, заливчатом плаче, что, казалось, стены дрожали. Словно чувствовала что-то. Словно боялась чего-то. Словно тысячи лет назад, в другой жизни, уже знала этот запах, этот взгляд, эту душу. — Не подходи к сестре, — говорила Патриция устало, не глядя на старшую дочь, отгоняя её взмахом руки. — Ты её опять разбудишь. И так без тебя крика невпроворот. — Но я просто хочу посмотреть… Я просто рядом посижу тихо, я ничего… — Я сказала — не подходи! — Голос Патриции срывался на крик. Оуэн вообще перестал замечать Харуку. Его первенец, его «ветерок», его девочка — он будто вычеркнул её из своей жизни. Все его мысли, всё его внимание, все его редкие свободные минуты были прикованы к младшей дочери, к её капризам, к её здоровью, к её развитию. Он часами, измученный и бледный, сидел у её кроватки, укачивал, носил на руках, приговаривая какие-то нежные, бесконечно далёкие от мира бизнеса слова. На старшую у него не оставалось ни времени, ни сил, ни желания. Харука чувствовала, как мир вокруг неё рушится. Её просторная, светлая комната, когда-то полная игрушек, книжек и беззаботного смеха, стала пустой и холодной, как склеп. Её родители, которые всегда находили для неё время — пусть и не всегда душевное, но хотя бы показное, — теперь смотрели сквозь неё, как сквозь прозрачное стекло. Её жизнь, такая счастливая, такая наполненная ещё несколько дней назад, превратилась в существование призрака в собственном доме. Она не понимала, почему. Она не понимала, что сделала не так. Она не понимала, почему сестра кричит, когда видит её. Сердце разрывалось на куски от этой несправедливости, от этой глухой, безысходной тоски. Но одно она поняла твёрдо и ясно, впервые в своей короткой шестилетней жизни: её разлюбили. Её перестали любить. И виновата в этом — Кэтрин. *** Эта мысль пришла не сразу. Она не возникла из ниоткуда в один миг, как удар молнии. Она вызревала медленно, тяжело, мучительно — как нарыв, который зреет под кожей, прежде чем прорваться. Сначала были слёзы — бесконечные, горькие, выплаканные в подушку по ночам, когда никто не видел. Потом обида — глухая, щемящая, на родителей, которые отвернулись от неё. Потом попытки заслужить прощение, заслужить любовь, заслужить хотя бы взгляд. Она старалась быть тихой, послушной, незаметной — мышкой, которую не видно и не слышно. Она приносила матери чай в постель, пыталась помочь с пелёнками и распашонками, тихонько, затаив дыхание, заглядывала в детскую, когда Кэтрин спала, — стояла на пороге, не смея войти. Ничего не помогало. — Отстань, — говорила Патриция, отмахиваясь от неё, как от назойливой мухи. — Отстань, Харука. Не до тебя сейчас. — Иди к себе, — бросал Оуэн, даже не поворачивая головы в её сторону. И с каждым таким словом, сказанным равнодушно, устало, небрежно, в маленьком, доверчивом сердце разрасталась трещина. Сначала тоненькая, как паутинка, почти незаметная. Потом глубже. Потом — пропасть, в которую уходило всё тепло. Трещина, которую ничто не могло залечить. Ни игрушки, ни победы на соревнованиях, ни бабушкины сказки. *** Хельга видела всё это — и разрывалась от боли, от бессилия, от непонимания. Как можно быть такими слепыми? Как можно не замечать, что старшая дочь умирает у них на глазах? Она пыталась говорить с дочерью — наедине, без свидетелей, выбрав момент, когда Кэтрин наконец уснула. — Патриция, посмотри на Харуку, — говорила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело. — Она же страдает. Она же плачет каждую ночь. Ты видишь это? Патриция только закатывала глаза — устало, раздражённо. — Мама, ради бога, прекрати. У меня двое детей, из которых один — беспокойный младенец, отнимающий все силы. И куча проблем по бизнесу. Мне не до твоих сантиментов сейчас. Харука уже большая девочка, должна понимать, что младенцы требуют внимания. Это пройдёт. — Но она тоже твой ребёнок! — не сдавалась Хельга, и голос её дрожал. — Она тоже нуждается в тебе! Может быть, даже больше, чем эта! Она чувствует себя брошенной! — Перебьётся, — отрезала Патриция холодно, и в этом слове было столько ледяного равнодушия, что Хельга физически почувствовала, как у неё замерзает внутри что-то важное. — Перебьётся, мама. У неё есть ты. А мне некогда заниматься няньками. Хельга уходила ни с чем — разбитая, униженная — и шла к Харуке. Сидела с ней часами, обнимала, гладила по светлой голове, шептала слова утешения, которых сама уже не слышала. О том, что родители любят её просто очень устали. О том, что Кэтрин просто маленькая и капризная. О том, что всё наладится. Но даже она — её терпение, её мудрость, её безграничная любовь — не могла заполнить ту огромную, чёрную, пульсирующую пустоту, что образовалась в душе девочки. Не могла заменить мать, которая отвернулась. Не могла заменить отца, который перестал замечать. — Почему они меня больше не любят, бабушка? — спрашивала Харука, глядя на неё своими не по годам серьёзными серыми глазами — в которых больше не было света, в которых погасли звёзды. — Что я сделала? Что я сделала такого, что меня можно так… выкинуть? — Ты ничего не сделала, маленькая, — отвечала Хельга, сдерживая слёзы, которые душили её. — Ничего, слышишь? Это не ты. Это они. Они просто… забыли. Устали. Переключились. Но я помню. Я всегда буду помнить. Я люблю тебя, Харука. Сильнее всех. — Этого мало, — шептала Харука, отворачиваясь к стене. — Этого мало, бабушка. Мне нужно, чтобы они любили. Мне нужно, чтобы они смотрели на меня, как раньше. Но они не смотрели. И не любили. И с каждым днём, с каждой неделей, с каждым месяцем это непонимание, эта боль, эта обида превращались в нечто другое. Сначала в глухую, вязкую обиду. Потом в горькую, щемящую тоску. Потом — в холодную, тихую, всепоглощающую ненависть. Ненависть к той, кто отнял у неё родителей. К той, кто занял её место в их сердцах. К той, кто был причиной всех её маленьких детских страданий. К той, кто даже не подозревал об этом — спал в своей колыбельке, невинная и беззащитная. К Кэтрин. Харука не хотела ненавидеть. Она боролась с этим чувством изо всех своих маленьких сил — вспоминала, как ждала сестру, как готовила для неё открытку, как мечтала играть вместе. Она напоминала себе, что Кэтрин не виновата. Что она просто ребёнок — беспомощный, слабый, ничего не понимающий. Что это родители виноваты — взрослые, которые должны знать лучше, которые должны уметь любить обоих детей одинаково. Но сердцу не прикажешь. Сердце живёт по своим законам. И когда через много лет кто-то спросит Харуку — ту взрослую, сильную, непробиваемую Харуку, Сейлор Уран, — когда началась её ненависть к сестре, она вспомнит этот день. День, когда она впервые взяла Кэтрин на руки, — тёплую, пахнущую молоком, такую желанную. День, когда та закричала — громко, пронзительно, как сирена. День, когда родители, вместо того чтобы успокоить её, вышвырнули вон, как ненужную вещь. В тот день родилась не только Кэтрин. В тот день родилась трещина, которой суждено было расколоть семью Тено навсегда. Трещина, которая год за годом будет только шириться, углубляться, затягиваться ледяной коркой. И ничья любовь — даже бабушкина — не сможет её залечить. Продолжение следует…