социальные сети

— Илья, — окликнул Шейн, когда тот уже повернулся к двери, — это просто секс. Розанов остановился, кивнул — коротко, без лишних слов. Он и сам это понимал. Никаких чувств, кроме внезапного, острого возбуждения, здесь не было и быть не могло. — Просто секс. Ничего серьёзного, — подтвердил он тихо, больше для себя. Шейн щёлкнул пальцами — привычный жест, лёгкий, как будто ставил точку. — Точно. Доброй ночи. — Ночи, — отозвался Илья и закрыл за собой дверь — тихо, аккуратно, будто боялся нарушить тишину в коридоре. В своей квартире он рухнул на кровать не раздеваясь. Лежал неподвижно, глядя в потолок, чувствуя, как тело ещё помнит чужие прикосновения: тепло ладоней Шейна на бёдрах, его дыхание у шеи, вкус пота и дыма на губах. Эта ночь вдруг стала самой странной в его жизни. Он переспал с мужчиной. И это был, чёрт возьми, лучший секс, который у него когда-либо случался — грубый, честный, без притворства и неловких пауз. Хорошо, что Шейн не стал разводить романтику. Не спросил «а что дальше?», не засмеялся над его неумелостью, не сделал вид, будто это что-то большее. Они проговорили это вслух — чётко, без недомолвок. Просто влечение. Просто ночь. Просто секс. «В следующий раз», — крутилось в голове, как заезженная пластинка. Илья не ждал этого «следующего раза». Совсем. Запах Шейна — сигареты, шалфей, пот и что-то сладковато-древесное — всё ещё цеплялся за кожу. Илья не стал мыться. Просто лёг и слушал тишину своей квартиры — такую непривычную после всего, что было за стеной. Илья старался жить в привычном ритме — и пару дней это даже получалось. Утром он открывал ноутбук ровно в 9:15, отвечал на сообщения в Slack, проверял, не упал ли билд на CI, и нырял в код. Сейчас он допиливал оффлайн-режим в логистическом приложении: чтобы сканер штрихкодов на складе не терял данные, если интернет пропадал, и всё синхронизировалось, как только связь вернётся. Они с Шейном по-прежнему здоровались по-дружески, когда случайно пересекались в коридоре: короткое «привет», лёгкий кивок, иногда улыбка. Однажды Илья помог дотащить огромную коробку до квартиры Шейна — тот в ответ угостил его сэндвичами, и они сели перекусить прямо на кухне. — А что в коробке? — спросил Илья, вытирая рот салфеткой. — Оо, это для лавки, — Шейн отложил недоеденный сэндвич, вытер руки о вафельное полотенце, взял канцелярский нож и одним точным движением вспорол скотч. Из коробки он достал хрустальный череп — тяжёлый, прозрачный, с лёгким радужным отливом — и покрутил его в руках, будто проверяя на свет. Под ним лежали книги в защитной упаковке, пачки спичек, свечи разных цветов, амулеты на шнурках, мешочки с травами, — Хочешь что-нибудь? — Шейн улыбнулся, направляя взгляд — и череп в своей ладони — прямо на Илью, — Если вдруг решишь чуть расширить горизонты… тонкий мир, всё такое. Илья глянул на содержимое. Из всего этого ему были хоть немного знакомы только книги. — Я бы что-нибудь почитал, — честно сказал он. — Отлично, — Шейн аккуратно положил череп на стол и начал перебирать тома, — Зельеварение, сущности, нумерология, Таро, Ленорман, сакральная геометрия, чакры, астрология? — Звучит безумно, — выдохнул Илья. — Безумно интересно, — поправил Шейн с той же лёгкой улыбкой. Он оставил коробку и подошёл к своему шкафу, порылся на полке и вытащил одну книгу, — Начни вот с этого. Думаю, тебе будет ближе всего. Это было руководство по практической астрологии — не слишком эзотерическое на первый взгляд, но всё равно с кучей схем, таблиц и символов. Обложка гладкая, с голографическим переливом букв, книга выглядела дорого и красиво. Розанов взял её в руки, покрутил, улыбнулся уголком рта. — Спасибо. Шейн шутливо поклонился и вернулся к коробке, продолжая разбирать посылку. В этот момент на телефоне Ильи запиликало уведомление — работа звала, а через полчаса ещё и марафон «Форсажа» в дискорде с пацанами. — Мне пора, — он поднялся, отряхнул крошки с футболки и направился к двери. — Удачи. Кстати, хотел спросить, — Шейн выпрямился, — что ты будешь дарить Лили? Илья замер, провёл рукой по кудрям, нервно потирая их. — Судя по всему ничего, — признался он, чувствуя, как щёки начинают гореть. Времени до дня рождения оставалось мало, а идей — ноль. — Мы можем скинуться и заказать большой букет? Или, если хочешь, я свожу нас в магазин, выберем ей что-нибудь стоящее. Внутри разлилось тихое, почти незаметное тепло — от одной мысли, что завтра они снова проведут время вместе.Шейн будто удивился, но тут же улыбнулся шире. — Давай. Завтра я за тобой зайду. Илья кивнул, коротко сказал «окей» и вышел за дверь. Пока он писал коллеге обратную связь, одно полушарие мозга механически выписывало цифры, а другое уже рисовало завтрашнюю поездку: как они идут по улице, как Шейн шутит, как выбирают подарок, как пахнет кофе в машине, как случайно касаются плечами. И он чувствовал себя чёртовой пятиклассницей, которой только что подарили первую валентинку — сердце колотится, щёки горят, а в голове крутятся дурацкие картинки. Чтобы остудить этот пыл, Илья нырнул в доту: зашёл в дискорд, кликнул «найти матч», и через пару минут уже сидел в лобби с рандомами. Пик вышел нормальным — тиммейты запикали саппортов с контролем, враги набрали типичную мид-лейн доминацию с Пуджем и его вечными хуками. Тут в голосовом заговорил мастер_спорта — их оффлейнер, который с самого начала хвастался, что «мастер спорта по бегу, 400м за 50 сек». il_rozanoff: Ты правда мастер спорта? мастер_спорта: Да il_rozanoff: за сколько пробежишь 100 метров? мастер_спорта: за 300 рублей могу «Придурок, блять,» — прокомментировал его друг в дискорде низким, хриплым смехом, и вся катка на миг зависла от коллективного смеха. Вторая игра вышла отвратительной: Илья слил трижды подряд, тиммейты флеймили, а он в итоге орал в диванную подушку и молотил кулаками по дивану, пока не почувствовал, что руки дрожат. «На сегодня хватит», — подумал он, вырубил комп, принял горячий душ и вернулся в постель. Сегодня она была обжигающе холодной — он забыл закрыть окно, и сквозняк гулял по комнате. Лёг, натянул одеяло до подбородка, только прикрыл глаза — и тут же распахнул их от резкого, глухого удара в стену. Боже, только не это. Шейн начал сразу жёстко. Илья слышал всё: тяжёлые удары кулака по штукатурке — будто Шейн специально бил в то место, где у Ильи стояла кровать, — и его низкие, рваные стоны, громкие, демонстративные, почти театральные. Он знал. Знал, что Розанов не спит. Знал, что тот лежит по ту сторону тонкой перегородки и ловит каждый звук, как голодный зверь. Под Шейном парень уже давно обмяк — глаза широко раскрыты от шока и удовольствия, щёки горят, губы приоткрыты в беззвучном «о». Но он не просил тише, не пытался остановить — наоборот, бёдра сами подавались навстречу, мышцы живота напрягались и дрожали при каждом глубоком толчке. Кровать билась о стену ритмично, сильно — раз, два, три, четыре — дерево скрипело, металл изголовья звякал, матрас прогибался под весом двух тел, пружины стонали в такт. Каждый удар отдавался в стене вибрацией, которую Илья чувствовал спиной. — Да, вот так, — протянул Шейн медленно, хрипло, прямо в ухо парню под собой, но слова явно были адресованы не ему. Голос низкий, надломленный, с той самой хрипотцой, от которой у Ильи всегда подгибались колени. Илья обречённо выдохнул, прижался лбом к стене — будто хотел стать ближе к звукам, к телу, к Шейну. Правая рука медленно скользнула вниз по животу, пальцы дрожали. Он обхватил себя у основания — не спеша, почти робко — и провёл ладонью вверх, размазывая влагу по всей длине. Движение вышло медленным, но жадным: вверх-вниз, чуть сжать у основания, задержаться на головке большим пальцем, круговыми движениями размазать предэякулят. Тело дёрнулось, бёдра сами напряглись. По ту сторону стены Шейн услышал — или почувствовал — эту перемену. Он усмехнулся в темноте, наклонился ниже, прижался грудью к спине парня под собой и продолжил двигаться — теперь медленнее, но глубже, с акцентом на каждый толчок, чтобы кровать билась громче, настойчивее. Илья застонал — тихо, сдавленно, в кулак, чтобы не выдать себя полностью. Член в его руке дёрнулся сильнее, стал ещё твёрже, вены проступили под кожей. Движения ускорились — теперь уже ритмично, в такт ударам кровати о стену. Каждый толчок Шейна отдавался у него в паху, как будто это его самого сейчас имели — грубо, безжалостно, до дрожи в коленях и судорог в животе. Шейн знал. Знал, что Илья уже на грани — от звуков, от воображения, от собственной руки. И именно поэтому он не останавливался: продолжал вгонять себя в парня под собой, заставляя кровать биться всё громче, всё настойчивее, пока стоны не превратились в сплошной, надрывный ритм — и пока за стеной не раздался приглушённый, почти болезненный стон Ильи, когда тот кончил, сжимая себя в кулак, выгибаясь и прижимаясь к стене всем телом. Тишина наступила резко — только тяжёлое дыхание с обеих сторон перегородки. «Блять, просто… полный пиздец,» — выругался Илья по-русски, чисто на автомате, и потянулся за пачкой влажных салфеток на прикроватной тумбочке. Вытерся кое-как, скомкал их и бросил туда же — сил вставать и идти к мусорке уже не осталось. Он просто лёг обратно, уткнулся лицом в подушку и выдохнул. Откуда у Холландера столько энергии? Сам Илья после такой дрочки всегда вырубался как убитый. Сон пришёл быстро и тяжёлый — после оргазма всегда так: тело расслабляется, мозг отключается, и мир на пару часов становится тише. Но даже во сне где-то на краю сознания крутилась мысль: как завтра смотреть Шейну в глаза, зная, что всего несколько часов назад тот специально, демонстративно отжигал за стеной, а Илья кончал от одного звука его голоса. Стук в дверь выдернул его из сна. Илья глянул на телефон — время уже перевалило за полдень, проспал он безбожно. Они не договаривались на точное время, но всё равно это было неожиданно. Он протёр глаза, встал, не удосужившись даже натянуть футболку, и открыл дверь. Шейн стоял на пороге — свежий, бодрый, будто и не было никакой бессонной ночи. Только шея выдавала всё: сплошь в красно-фиолетовых засосах, следах зубов и отпечатках пальцев — от ключиц почти до уха. Он молчал, просто смотрел — медленно, жадно, сканируя Илью взглядом: голый торс, растрёпанные кудри, серые спортивные штаны, под которыми отчётливо проступал утренний стояк. — Заходи, — Илья посторонился, пропуская его. В руках у Шейна были два бумажных стакана с кофе. — Чёрт, — тихо выдохнул Шейн, не отрывая глаз, — Чёрт… — голос опустился ниже, стал хриплым. Он поставил кофе на стол, а Илья зевнул в кулак, потирая лицо. Кудри стояли во все стороны, глаза ещё сонные, лицо мягкое, почти детское — как у котёнка, которого разбудили слишком рано. — Я сейчас умоюсь, оденусь и пойдём. Кстати, спасибо за кофе, — это была, наверное, самая длинная фраза, которую Илья когда-либо произносил Шейну. Шейн чуть наклонил голову, уголки губ дрогнули. — Подойди ближе, — сказал он тихо, но тоном, от которого у Ильи мгновенно проснулись все нервы, — Быстрее. Розанов подошёл вплотную — так близко, что чувствовал тепло тела Шейна, запах кофе, сигарет и его кожи. Холландер поднял руку, провёл пальцами по щеке Ильи, потом по скуле, по линии челюсти — медленно, будто запоминая каждую черту. Потом наклонился и поцеловал — сначала нежно, почти отрывисто, касаясь губами губ, потом углубляя поцелуй. Язык скользнул внутрь — мягко, исследующе, обводя контур зубов, потом сплёлся с языком Ильи, медленно, влажно. Илья тихо застонал в его рот — низко, вибрирующе, почти против воли. Шейн ответил тем же: ладонь легла на живот Ильи, тёплая, тяжёлая. Пальцы прошлись по прессу — твёрдому, но ещё расслабленному после сна, — потом спустились ниже, к линии штанов. Он дразнил: кончиками пальцев водил прямо под пупком, обводил тазовые кости, чувствуя, как кожа покрывается мурашками, как тело Ильи начинает мелко дрожать. Илья не отпускал его губ — целовал жадно, но всё ещё сонно, удерживая Шейна за талию обеими руками, прижимаясь ближе. Внезапно он накрыл ладонь Шейна своей и резко сдвинул её вниз — прямо под резинку штанов. Шейн замер на секунду: понял, что на Илье ничего нет под ними. Шейн обхватил его член ладонью — от основания до кончика, сжал уверенно, но не больно. Илья выдохнул в поцелуй — низкий, хриплый стон, растянутый, как будто буква «м» вышла из самого низа горла. Бёдра дёрнулись вперёд, в ладонь. — Чёрт, Холландер… — прошептал он, отрываясь от губ на секунду, глаза полуприкрыты, зрачки расширены. Шейн улыбнулся в его шею — коротко, хищно. Начал двигать рукой — медленно сначала, вверх-вниз, чувствуя каждую вену под кожей, каждое подрагивание. Большой палец прошёлся по головке, размазывая влагу круговыми движениями, потом вернулся к основанию и сжал чуть сильнее. Илья выгнулся, прижался грудью к Шейну, лоб упёрся в его плечо. Дыхание стало рваным — каждый вдох сопровождался тихим стоном, каждый выдох — дрожью. Шейн ускорил темп — теперь ритмично, с лёгким поворотом запястья в конце каждого движения вверх. Другой рукой он придерживал Илью за поясницу, не давая отстраниться, прижимая плотнее. Илья уже не сдерживался: стоны стали громче, ниже, почти рычащими. Член в руке Шейна пульсировал, набухал сильнее, головка блестела, кожа скользила легко и горячо. Шейн резко остановил руку — пальцы сжались у основания члена Ильи, не давая продолжить. Илья дёрнулся вперёд, выдохнул почти болезненно, глаза распахнулись от неожиданности. — Нет, — тихо, но твёрдо сказал Шейн, отрываясь от его губ. Голос был низким, с той самой хрипотцой, которая всегда пробирала до мурашек, — Не сейчас. Илья замер, тяжело дыша, бёдра всё ещё дрожали от напряжения. Член пульсировал в ладони Шейна — горячий, мокрый, на грани, но без облегчения. Он попытался податься вперёд, инстинктивно, но Шейн другой рукой крепко взял его за бедро, прижимая к себе, не давая двигаться. — Ты же хочешь быть хорошим мальчиком? — Шейн наклонился ближе, губы почти касались уха Ильи, — Тогда послушай меня. Иди в душ. Думай обо мне. И доублажай себя там. Сам. Илья смотрел на него широко раскрытыми глазами — смесь шока, возбуждения и лёгкого отчаяния. Щёки горели, дыхание рвалось. — Шейн… — голос вышел хриплым, почти жалобным. — Нет, — Шейн медленно убрал руку, оставив Илью стоять с болезненным стояком, который теперь торчал неприкрыто под спущенными штанами, — Иди. Я подожду здесь. Кофе не остынет. Илья вышел из душа, чувствуя себя странно — вернее, даже так: что это, блять, вообще было? Тело ещё помнило прикосновения Шейна, но теперь всё казалось каким-то сном: жар, дрожь, а потом — резкий обрыв, и вот он уже стоит под водой один, доводя себя до конца, пока Шейн спокойно ждёт на кухне. Он переоделся в сухую футболку и штаны, прошёл в спальню — и увидел Холландера за столом: тот сидел, пил кофе, листал что-то в телефоне, абсолютно расслабленный, будто ничего особенного не произошло. Видимо, весь этот шок — только у Розанова в голове. В машине играла приятная музыка — у Шейна вообще никогда не включалось что-то раздражающее или дешёвое, всегда что-то атмосферное, с глубоким басом и лёгким эмбиентом. В салоне пахло перцем, деревом и, конечно, сигаретами — табаком, который Илья обычно не любил, но на Шейне этот запах ложился идеально, смешивался с его парфюмом, становился частью него. Илья поймал себя на том, что вдыхает глубже. — Что ж, — начал Шейн, не отрывая глаз от дороги, — Илья, у тебя есть девушка? Розанов оторопел. Он никогда не привыкнет к этой резкости — Шейн мог перейти от молчания к самому личному вопросу за секунду, без предупреждения. Он прочистил горло. — Нет. Шейн кивнул — коротко, будто отметил факт. — А тебя вообще интересуют девушки? — он повернул голову, посмотрел прямо, пока они стояли на светофоре. Взгляд был простым, без подвоха, но от этого только сильнее выбивал из колеи. — Конечно, интересуют, — ответил Илья, глядя в окно. Шейн ухмыльнулся, кивнул снова. — Какие девушки тебе нравятся? Илья задумался на секунду. — Разные. — Типа тех анимешек на твоём столе? — Шейн явно вспомнил фигурки: стройные, полуголые персонажи в откровенных позах, которые стояли рядком на полке над монитором, — Я не укалываю, просто любопытно. Даже если ты дрочишь на маскота Несквика — странно, но не моё дело. Они оба засмеялись — сначала тихо, потом Илья вспомнил тот дурацкий арт, который друг кидал в чат, и заржал сильнее, почти согнувшись. — Я люблю женщин! Знаешь, с грудью, — он развёл ладони у груди, показывая размер, и сам почувствовал, как глупо это звучит. Уголок губ Шейна дёрнулся вверх. — Ну, теоретически, я тоже подхожу, да? Илья кивнул автоматически — и тут же нахмурился, осознав, что сказал. — Нет, ты… мужчина. — Оу. Жаль. Впервые жалею об этом, — Шейн улыбнулся шире, почти до ушей, но без насмешки — скорее с какой-то тёплой иронией, — Ты интересуешься только женщинами, верно? Илья вжался в кресло, чувствуя, как щёки снова начинают гореть. После сегодняшнего утра ответить честно было сложно. — Я не задумывался об этом до сегодняшнего утра, — тихо сказал он. Шейн остановил машину у тротуара — они уже приехали. Он повернулся к Илье, положил руку ему на плечо — дружески, спокойно, без давления. — Тебе есть о чём подумать, Илья. Кстати, мы приехали. Они зашли в магазин подарков — выбрали для Лили огромные ароматические свечи с запахами сандала и лаванды (такие, чтобы она могла зажигать их на своём «алтаре» из книг и растений), пару странных стеклянных фигурок-ангелов с крыльями из перьев, и одну дурацкую открытку со сперматозоидами в виде забавных человечков, бегущих наперегонки. Шутка на ней была вообще отстойная — типа «Ты лучший из всех!» — но Шейн и Илья всё равно похихикали, как идиоты, представляя реакцию Лили. Потом заглянули в отдел уходовых средств — Шейн, как оказалось, реально в теме: выбрал для неё набор с натуральными маслами для лица, скраб с морской солью и бальзам для волос с эфирными маслами. Они даже присмотрели Илье пару штук — крем для рук с мятой и гель для душа с ароматом эвкалипта, — и он купил их не раздумывая, полностью доверяя вкусу Холландера. В игровом магазине Илья сразу направился к полкам с дисками. Он взял свежий патч-апдейт к Persona 5 Royal в коллекционном издании с артбуком (потому что артбуки — это святое) и переиздание Bloodborne — классику, которую он проходил уже трижды, но всегда хотел иметь в коллекции на полке, а не в цифре. Шейн стоял напротив полки с играми, разглядывая коробки. — Что из этого, по-твоему, могло бы мне понравиться? — спросил он, не отрываясь от витрины. Илья чуть замялся, почесал затылок, но всё-таки подошёл ближе и кивнул на одну из коробок. — Эм… вот это, наверное. Hades 2. Рогалик с греческой мифологией — подземный мир, боги, крутое оружие, которое меняется каждый забег. Там много отсылок к мифам, ритуалам, всяким богам. Динамично, но с историей, не надоедает фармить. Только для PlayStation, правда, — Шейн кивнул, всё ещё глядя на коробку, — У меня есть PlayStation. Холландер медленно, почти кинематографично повернул голову к Илье. Прикусил нижнюю губу, приблизился вплотную — так, что его дыхание коснулось уха Розанова, — и прошептал низко, хрипло: — Тогда вечером я зайду, — Шейн наклонился ещё ближе, голос опустился до шёпота, — хочу потрогать твой контроллер. И не только его. Розанов прыснул от смеха — коротко, нервно, но искренне, щёки моментально вспыхнули. Шейн сжал его плечо ладонью — сильно, но не больно, будто закрепляя слова. — Это было слишком нелепо? — спросил он, чуть отстраняясь, но не отпуская взгляд, — Я хотел, чтоб получилось горячо. — Получилось… как та открытка со сперматозоидами, — Илья улыбнулся в сторону, глядя на пол, но уголки губ всё равно дёргались вверх. Холландер пожал плечами — мол, ну да, бывает. — Тем не менее, — он снова приблизился, губы почти коснулись уха Ильи, — надеюсь, намёк ясен. Я приду. И ты будешь готов. — Да… приходи. Надо будет попкорн купить, — выдавил он, стараясь звучать шутливо, но голос предательски дрогнул. Шейн закатил глаза — театрально, но с теплотой, — схватил Hades 2 с полки и направился к кассе, бросив через плечо: — Попкорн — это минимум. — Шейн, так нельзя! Так не играют! — Илья смеялся, почти по-детски, глядя на экран, где персонаж Шейна в Hades 2 в очередной раз погибал от глупой ошибки, потому что тот решил «просто проверить, а вдруг пройдёт». — Зато я веселюсь! — крикнул Шейн в ответ, не отрываясь от контроллера, и тут же нажал на рестарт, ухмыляясь, — Смотри, сейчас я её порву. Персефона, держись. Илья откинул голову на спинку дивана, закрыл лицо ладонями и засмеялся ещё сильнее — грудь тряслась, плечи дёргались, смех был такой открытый, беззащитный, что Шейн на секунду оторвался от экрана и просто посмотрел. Он смотрел, как Илья смеётся: как дёргается кадык, как золотистые кудри приминаются о спинку дивана, как щёки розовеют от смеха, как глаза блестят под ладонями. Шейн отложил контроллер на журнальный столик, выключил игру, перелез через диван и забрался сверху — коленями по обе стороны от бёдер Ильи. Осторожно убрал его ладони от лица. Розанов замер: улыбка постепенно сползла, дыхание стало глубже, кадык нервно дёрнулся вверх-вниз. Он смотрел на Шейна снизу вверх — широко, чуть растерянно, но без отстранения. Илья положил руки на талию Шейна — почти по-хозяйски, но нежно, пальцы скользнули по бокам, поглаживая через ткань футболки. Шейн наклонился, взял его лицо в ладони — большими, тёплыми — и прижался губами. Это был не тот поцелуй, к которому они привыкли. Не жадный, не торопливый, не полный похоти. Медленный, тёплый, почти трепетный — как будто Шейн хотел сказать губами то, что ещё не решался произнести словами. Он целовал мягко, касаясь губами губ, потом уголков рта, потом снова возвращался к центру — долго, неспешно, будто пробуя Илью на вкус впервые. Илья ответил — сначала робко, потом увереннее. Его руки скользнули ниже, на ягодицы Шейна, сжали их через ткань штанов — не сильно, но настойчиво. Шейн тихо выдохнул в поцелуй. Розанов не выдержал — одна ладонь поднялась к шее Шейна, пальцы запутались в волосах на затылке, притянули сильнее. Поцелуй стал глубже: языки сплелись медленно, влажно, с лёгким присасыванием. Илья приспустил штаны Шейна — резинка соскользнула вниз, открыв кожу, и он наконец коснулся голых ягодиц. Сжал их крепко, чувствуя упругость, тепло, как мышцы напрягаются под пальцами. Шейн застонал — низко, прямо в рот Ильи, звук прошёл по ним обоим вибрацией. Он прижался бедрами плотнее, чувствуя, как Илья уже твёрдый под ним, как их тела идеально ложатся друг на друга. Илья сжал ягодицы ещё раз, раздвинул их чуть шире, большой палец прошёлся по ложбинке — не проникая, просто дразня, обещая. Шейн дёрнулся, выгнулся, оторвался от губ на секунду, чтобы выдохнуть: — Блять, Илья… Но Илья не дал ему договорить — снова притянул за шею, углубил поцелуй, теперь уже жёстче, с лёгким прикусом нижней губы. Руки на ягодицах Шейна двигались ритмично: сжимали, разжимали, гладили, иногда шлёпали тихо, игриво. Шейн стонал чаще — уже не сдерживаясь, голос хриплый, низкий, полный желания. Они целовались долго — то нежно, то жадно, то почти отчаянно, пока дыхание не стало рваным, а тела не начали двигаться сами собой: бёдра Шейна тёрлись о Илью, Илья подмахивал навстречу, руки скользили под футболку, по спине, по бокам, оставляя горячие следы. — Всё, всё, — Холландер прижался лбом к плечу Ильи, дыхание всё ещё тяжёлое, горячее, — нам надо остановиться. Розанов не хотел. Тело гудело от напряжения, член стоял колом, пульсируя в штанах, бёдра сами подрагивали — он только-только завёлся по-настоящему. Когда Шейн медленно слез с его коленей, вернулся на своё место на диване и взял контроллер, Илья почувствовал почти физическую грусть — как будто отобрали что-то важное, не дав до конца. — Ты в порядке? — спросил Шейн тихо, но с лёгкой улыбкой, явно заметив, как у Ильи напряглись скулы и как он сжал кулаки. — Да, конечно, — Илья схватил свой контроллер, уставился в экран, стараясь выглядеть сосредоточенным, — Продолжаем. Холландер усмехнулся уголком рта, нажал на кнопки, загрузил новый забег в Hades 2. Но не удержался — бросил фразу небрежно, как будто между делом, зная, что она вцепится в Илью, как крючок: — Жаль, что я не девушка. Ты мог бы сейчас меня жёстко трахнуть. Слова упали в тишину комнаты, как камень в воду. Илья замер. Щёки вспыхнули мгновенно, взгляд метнулся к Шейну — тот сидел расслабленно, но глаза блестели от удовольствия, от того, что попал точно в цель. По лицу Ильи было видно всё: как зрачки расширились, как он сглотнул, как пальцы сильнее сжали контроллер, будто пытаясь удержать равновесие. — Я сейчас трахну тебя вот там, — Илья кивнул на экран, где Персефона только что появилась в кадре, — в следующей комнате. Шейн засмеялся — низко, искренне, откинул голову назад. — Да-да, конечно. Покажи мне, герой. Он придвинулся ближе, плечо к плечу, бедро к бедру, и положил руку Илье на колено — не высоко, но достаточно, чтобы тот почувствовал тепло ладони сквозь ткань. Илья не ответил. Только выдохнул через нос, сильнее сжал контроллер и нажал на кнопку атаки. Персонаж на экране рубанул врага, но движения Ильи были чуть резче, чуть нервнее обычного. Шейн заметил — и улыбнулся шире, не убирая руку. — Ты злишься? — прошептал он, наклоняясь к уху Ильи, — Или заводишься ещё сильнее? Илья не повернулся. Только тихо, почти шёпотом: — И то, и другое. И они правда играли. Шейн мог сколько угодно язвить и подкалывать, но в играх Илья оставался сильнее — ловчее, точнее, быстрее. Холландер это не обижало: его скилл всегда был на уровне «удовлетворительно», и сегодняшний вечер в Hades 2 это в очередной раз доказал. Зато ему реально понравилось — спокойный ритм забегов, красивая графика, мифология, которая перекликалась с его собственным миром карт, кристаллов и ритуалов. Он даже задумался: может, стоит почаще просто сидеть дома, в тишине, с яркими картинками на экране и без клубного шума в ушах. Илья купил попкорн — много, разных вкусов и цветов. Он хотел угодить Шейну, но понятия не имел, что тот любит: солёный, карамельный, сырный, с чили или вообще без ничего. Поэтому на столике перед диваном выстроилась целая батарея пакетов и мисок. Когда Шейн пришёл, увидел это изобилие, развёл руками и расхохотался — не злобно, а искренне, шокированно. — Ты серьёзно? — выдохнул он, всё ещё смеясь. — Я же не беременный, чтобы есть за пятерых. Илья только пожал плечами, чуть покраснев: — Не знал, какой тебе… вот и взял всё. Шейн подошёл, взял горсть карамельного и сунул Илье в рот, заставив открыть губы. — Теперь знаешь. Карамельный — мой фаворит. Но спасибо. Это мило. Вечер получился тёплым, лёгким, почти домашним. Они сидели плечом к плечу, иногда переглядывались, иногда Шейн клал руку Илье на колено — просто так, без подтекста, но от этого прикосновения у Ильи всё равно замирало дыхание. Когда игра закончилась и экран погас, Шейн встал, потянулся и начал обуваться у двери. — Это был прекрасный вечер, — сказал он искренне, глядя на Илью, — Давно не было такого… спокойного. В следующий раз у меня. — Ловлю на слове, — Илья провёл рукой по кудрям (Шейн мысленно отметил: тысяча пятьсот шестьдесят второй раз за вечер) и улыбнулся — чуть стеснительно, но открыто, отчего стал ещё милее. Шейн застрял в дверях. Неловкая пауза повисла между ними — густая, тёплая, почти осязаемая. Он ждал. Ему было любопытно, сделает ли Илья шаг. Розанов прикусил нижнюю губу, потом поднял взгляд — и посмотрел так, как никогда раньше: медленно, оценивающе, обводя контуры тела Шейна — от плеч до бёдер, от шеи до губ. Обычно так смотрел сам Шейн — намеренно, чтобы заставить Илью почувствовать себя голым, уязвимым, пойманным. Теперь же ролями поменялись. Для Холландера этот взгляд был как кусок свежего мяса перед голодным волком. Илья сделал шаг вперёд — резко, но уверенно. Прижал Шейна спиной к двери, ладонью упёрся в дерево над его головой, нависая всем телом. Шейн удобно устроил руки на талии Ильи, чуть сжал пальцы, чувствуя тепло кожи сквозь тонкую ткань футболки. Илья другой рукой медленно провёл подушечками пальцев по лицу Шейна — едва касаясь: по скуле, по линии челюсти, по губам, по подбородку. Дыхание у обоих стало тяжелее. Шейн сжал копну кудрей Ильи в кулак — не больно, но крепко, притягивая ближе. Илья наклонился и поцеловал — не нежно, а жадно, с лёгким прикусом нижней губы, с языком, который сразу нашёл ответ. Шейн ответил с той же силой, прижимаясь всем телом. — Ох… прости, не удержался. Шейн усмехнулся, всё ещё держа его за кудри. — Всё в порядке, дружище, — последнее слово он выделил специально — с лёгкой насмешкой, но без злобы, — Ночи. У Шейна выдалась почти бессонная ночь — телефон вибрировал без остановки: сообщения, фото, сторис, голосовухи, новости от друзей, напоминания о заказах, жалобы от Филиппа на поставщика. Всё как всегда. Этот ритм он сам себе выбрал ещё в восемнадцать: шумные бары, откровенные разговоры на пьяную голову, чужие слёзы в туалете, передозы, которые он видел слишком близко, но всегда старался не переходить грань. Самоконтроль, баланс, контроль дыхания — в этом ему неожиданно помогла эзотерика. Одна подруга затащила на мастер-класс по браслетам из камней и свечам с Таро в подарок. Он тогда увидел глянцевые колоды — яркие, как мультфильмы для взрослых, — и внутри что-то щёлкнуло. Картинки оживали в голове, как будто он всегда знал эти сюжеты. Через месяц он открыл лавку. Она пошла в гору, но и заботы выросли: персонал, поставщики, бухгалтерия, проверки товаров. Он часто заказывал коробки домой, разбирал их на кухне, чтобы разгрузить Юки и Филиппа — надёжных, как швейцарские часы. Обычно за вечер или ночь он всё успевал. Но сейчас в голове сидел не магазин, не заказы, не чаты, а Илья. Тот тихий, тормознутый, одинокий хикка с телом, которое могло бы сниматься для нижнего белья, с этой притягательной, чуть неловкой улыбкой, с добротой, которая просачивается даже в самые глупые моменты, с яростью в глазах, когда он фармит в Hades или матерится на тиммейтов в доте. Шейн трахал других — красивых, ярких, интересных, шумных, — но в голове всегда был только Илья: как он краснеет от случайного касания, как подкашиваются ноги, когда Шейн просто проводит пальцами по шее, как он смотрит снизу вверх — растерянно, но с такой честностью, что Шейну становится больно дышать. Тот единственный раз секса между ними не обсуждался и не повторялся. Шейн пытался разорвать эту нить — эту странную, почти магическую связь, которую они завязали тогда на диване. Но она не рвалась. Она тянула, ныла, жгла. Илья был как ходячий магнит — простой, безыскусный, но притягивал так сильно, что Шейн чувствовал себя разбитым каждый раз, когда уходил от него. Он видел, как Розанов старается: покупает попкорн всех вкусов, потому что не знает, какой нравится; краснеет, но не отводит взгляд; позволяет Шейну входить в свою маленькую, уютную, закрытую жизнь. И Шейн не помнил, когда кто-то в последний раз старался ради него по-настоящему. Он смеётся над Ильёй — над его стеснительностью, над тем, как тот пугается собственных желаний, — но сам никогда не был в серьёзных отношениях. В его мире секс — это как хороший ужин или глубокий сон: закрыл потребность и пошёл дальше. Так проще, чище, без последствий. Так думают почти все вокруг него. И в этом есть своя правда. Но правда эта рассыпается, как стекло, когда он касается щеки Ильи — шероховатой, тёплой, родной — после того, как всего час назад был в чужой постели. Шейн чувствует себя грязным. Не в смысле морали — в смысле чего-то глубже, почти физически: как будто оставляет на Илье следы чужих рук, чужого запаха, чужих стонов. И это разъедает его изнутри. Он лежит в темноте, телефон наконец замолк, а в голове крутится только одно: Илья сейчас спит в своей однушке через стену, наверное, свернулся калачиком под одеялом, с телефоном под подушкой, и даже не подозревает, как сильно Шейн хочет просто лечь рядом, обнять его сзади и больше ничего не делать. Просто дышать в его затылок и молчать. Он возвращается к работе, но его отвлекает уведомление от Ильи. Уведомление от Ильи. Он протирает глаза, пересматривая шторку сообщений, думая, что ему что-то чудится под полночь. Ты похож на Снупи. *фотография* Холландер блокирует телефон и легко бросает на стол. Голова падает на стол, прямо в руки. Боже, Розанов, какой же ты идиот.

Почему ты не спишь?

Илья сам не знает, почему не спит. Просто сегодня дота пошла дерьмово, а потом он лёг и начал думать. И когда увидел, что Шейн онлайн в три часа ночи, понял: тот тоже не спит. Тот же вопрос к тебе.

Моя работа в отличие от твоей не имеет чёткого графика. Я работаю всегда.

Хм. Без хорошего сна не будет продуктивности. Кто бы говорил, Розанов, кто бы говорил.

И что делать?

Шейн смотрит на экран долго. Пальцы дрожат. Приходи ко мне. Мурашки бегут по спине. Он встаёт, идёт в душ — горячая вода почти обжигает, но не смывает эту тяжесть в груди. Ухаживает за кожей механически: крем, дезодорант, смотрит в зеркало на своё уставшее лицо — мешки под глазами, лёгкая щетина, губы искусанные от нервов. Всё равно идёт. Стучится в дверь Ильи — и руки дрожат, как у влюблённой старшеклассницы. Розанов открывает. В очках. В этих чёртовых очках, которые делают его взгляд мягче и беззащитнее. На нём снова нет верха — только серые спортивные штаны, которые держатся на бёдрах чудом. Он чуть приспускает их, оглядывая Шейна — медленно, спокойно, без насмешки. Берёт его за запястье — нежно, но уверенно — и заталкивает внутрь. Не включает свет в гостиной, только запирает дверь и ведёт Шейна к кровати. — Ложись, — говорит тихо, кивая на постель. Шейн кладёт ключи на тумбочку и ложится — не понимая, что происходит, но уже не в силах сопротивляться. Илья снимает очки, кладёт их рядом, ложится следом. Приобнимает Шейна за плечи, позволяя тому устроиться на своей голой груди. Шейн прикрывает глаза — от тепла кожи, от запаха геля для душа, смешанного с лёгким, до безумия родным ароматом Ильи. Розанов зарывается носом в его волосы, целует в темечко — медленно, почти благоговейно. Конечности Шейна будто превращаются в тёплые, тяжёлые спагетти. Он прижимается ближе, кладёт ладонь на грудь Ильи, слушает ровное сердцебиение. — Илья, — Шейн хочет что-то сказать, но слова вязнут в горле. Он поднимает голову, смотрит в темноту, где едва различимы очертания лица Розанова, и молчит. — Заткнись и спи, — тихо отвечает Илья, голос мягкий, чуть сонный, но твёрдый. Он проводит ладонью по спине Шейна — медленно, успокаивающе, как будто тот маленький зверёк, которого нужно убаюкать. Шейн тихо смеётся — коротко, почти беззвучно — и прижимается губами к груди Ильи, туда, где бьётся сердце. Поцелуй выходит лёгким, благодарным, почти невесомым. — Ты же понимаешь, что секса не будет, — шепчет Холландер, голос дрожит на последних словах. — Понимаю, — Илья наклоняется и целует его в макушку — долго, задерживая губы, вдыхая запах волос, — Оставайся сколько хочешь. И выспись, пожалуйста. Шейн поднимает взгляд — глаза блестят в полумраке, ресницы слиплись. Он смотрит на Илью долго, слишком долго. — Я сейчас заплачу, — говорит он почти шёпотом, и в голосе нет шутки. Только усталость и что-то очень хрупкое. Минуту они молчат — только дыхание, только тепло тел, только стук сердца под ухом. Потом Шейн тихо спрашивает: — А это нормально, что ты сейчас в кровати с мужчиной? Не противоречит твоим… взглядам? Илья чуть напрягается — плечи твердеют на секунду. Потом выдыхает, медленно, будто отпуская что-то тяжёлое. — Я подумал. И понял, что это абсолютно нормально. — Он проводит пальцами по щеке Шейна, убирает прядь волос с лица, — Хватит пиздеть. Спать. Русское «пиздеть» прозвучало так грубо и так родно, что Шейн невольно улыбнулся сквозь ком в горле. Он не знал точного значения, но интонация сказала всё. Шейн прижимается ближе — всем телом, как будто хочет спрятаться внутри этого тепла. Илья обнимает его крепче, одной рукой гладит по спине — длинными, медленными движениями, от лопаток до поясницы и обратно. Дыхание Шейна постепенно выравнивается, становится глубже, тише. И впервые за долгое время Шейн засыпает без мыслей о завтрашних заказах, без чувства вины, без пустоты. Просто засыпает — в тепле, в тишине, в объятиях человека, который не требует от него быть кем-то другим.