Страстные отметки

— Я рассказываю историю появления этих шрамов в двух случаях: если хочу с кем-то заняться сексом… Или если хочу кого-то убить. Как думаете, какой ваш случай? Август любил этот момент. Это всегда стоило того, весь этот эмоциональный стриптиз. Каждый раз, вспоминая то, как он из шустрого мальчишки стал калекой, как это стоило состояния отцу, как из-за этого отец рано скончался, так и не успев узнать, что он смог подняться, смог восстановиться, смог отомстить каждому, кто встал у него на пути, Август захлёбывался протухшей мешаниной из чувств, которые когда-то испытывал. До того, как чуть не умер снова. До того, как включился лучшей версией себя. Чистой. Не подверженной глупой сентиментальности. И, снова проговаривая весь этот бред, зная наверняка, чем закончится эта история, Август ван дер Хольт, глава оружейной корпорации, не прячущийся за оправдания и стыдливую мораль, смаковал чужой страх как изысканный нектар. Что-то про детские слёзы в мартини, уже где-то было и пошлость страшная. Кстати, на этот вопрос ему обычно не отвечали. Не очень-то вежливо. Но его сегодняшний собеседник вежлив просто безукоризненно, Август в нём не сомневается, он смакует паузу, он ждёт, когда лейтенант полиции Санкт-Петербурга начнёт умолять взять его тело, только не губить жизнь молодую. Дмитрий Дубин был слишком догадлив, чтобы оставаться на свободе. Слишком настойчив в своих расследованиях и слишком глуп, раз поехал на встречу с тем, о ком столько разнюхал, без сопровождения. Он нравился Августу, пожалуй, единственный в этой стране, кто нравился ему по-настоящему. Не заискивал, не искал своей выгоды, не избегал, не насмехался. Всегда смотрел прямо, хоть и выглядело это так, будто стоило ему усилий. Собирал домиком белесые брови, топорщил свои смешные усы. Выглядело так, будто он их отращивал, чтобы казаться старше, но они только подчёркивали то, какое молодое у него было лицо, какая нежная кожа будто не тронутых бритвой щек, какой открытый взгляд. Думая о нём, Август подумал невольно, был ли у него самого шанс смотреть так, хоть малейший. Если бы не случилось катастрофы, если бы был жив отец, если бы он рос просто ребёнком, без боли и бремени вины. Почему-то всё равно выходило, что нет. Взросление накладывало отпечаток, от привычки замалчивать стягивались в нитку когда-то юношески пухлые губы, привыкали ехидно щуриться когда-то по-детски широко распахнутые глаза. Жизнь обтачивала, как море камни, слизывала лишнее, мягкое, нежное, что будет только мешать взрослой жизни. Но, видимо, были единицы, которых это не коснулось, кто прошёл через тиски пубертата, сохранив черты щеночка с открытки. Августу хочется стереть это выражение с лица Дубина. Он даже не выглядит напуганным, он как будто сочувствует. Мерзость. — Я догадывался, что вы захотите убить меня, если узнаете, что я ищу информацию о вас, мистер Хольт, — согласился Дубин ровно. — А о том, что при проходе в рамку на входе вся электроника, которая есть на вас, выйдет из строя? — скучающе уточнил Август и наконец с удовольствием увидел в глазах Дубина страх, — Ваша подруга слишком громко трубила о способе поимки Чумного доктора. Дубин вздохнул как-то легко и пожал плечами. — Что ж, тогда мне, наверное, приходится надеяться только на счастливые обстоятельства. Август всерьёз это обдумал. Людям он не доверял совершенно параноидально, знал, что все продаются, а, кому нельзя предложить достаточную цену, того можно запугать, шантажировать, влюбить. Люди жалкие, слабые, неспособные хорошо работать. Поэтому вероятность ошибки человека он всегда старался подстраховать машиной. Даже если этот идиот, напарник Дубина, сумеет ворваться в здание, миновав систему несложных, но отнимающих время препонов, даже если справится с наемниками и прорвётся в кабинет Августа, что он сможет ему противопоставить. Дубин смирно ждал, не вертел головой, смотрел только на Хольта. В отражении его глаз Август увидел себя и свои шрамы, выставленные на показ. Рукава шелкового халата задирались достаточно, чтобы открыть ожоги до самого локтя. Дубин не таился, смотрел с интересом и жалостью. Август от этого взгляда ощущал неприятную щекотку. — Что же, думаю, у вас ни единого шанса отсюда выйти, даже с посторонней помощью, если я не решу вас отпустить. — А вы решите? — с улыбкой мягко уточнил Дубин. Эта улыбка Августа вскрывала как прозекторским ножом. Какого дьявола. Он же разнюхал достаточно, чтобы понимать, что Август не тот человек, с кем следует шутить. Что его денег и влияния хватит на то, чтобы ему сошли с рук любые шалости. Как, зачем он улыбается, неловким жестом поправляя очки. Почему не умоляет, не веселит Хольта попытками разжалобить. У него же мать, как она будет, когда узнает. Он единственный мужчина в семье, как они без него. — У вас есть девушка, Дмитрий? — спросил Хольт вместо ответа и коротко поморщился. Он говорил по-русски хорошо, почти без акцента, ему часто делали комплименты. Но это проклятое Д в начале его имени не даётся, Хольт его всегда рефлекторно оглушал и, зная об этом, старался выговорить, выходило очень напористое «Тмитри». Дубин внезапно очень нежно загорелся румянцем. Август понадеялся, что попал в болевую точку, но отозвался он так же легко, чуть морща прямой нос, прогоняя смущение. — Нет, мистер Хольт. Девушки у меня нет. Августу было интересно, будет ли ещё кому по нему плакать, а в итоге выглядело так, будто он, вознамерившись поухаживать за Дубиным, решил сперва уточнить, свободен ли он. Хольт в бешенстве от себя самого. Дубина нужно устранить, как всех, кто мешал или мог угрожать, и продолжить жить, как ни в чём ни бывало. Это было правильно, а Август всегда поступал так, как было лучше для него. Чёртов щенок с глазами-бусинками, который ждёт ласки и не знает, что для него уже приготовлено ведро. И без того слишком много времени на него потрачено. — Отработайте свою свободу, мистер Дубин, — говорит Август и в этот момент он сам себе противен. На кой чёрт. Мало ли тех, кто с разбега прыгнет к нему в постель без риска потом всадить нож в спину. Дубин неверяще улыбается. — Хотите сказать, что для этого мне всё это рассказали? — Хочу сказать, что выбора у вас всё равно нет. — Выбор всегда есть, — отзывается Дмитрий мягко и, сняв очки, кладёт их на стол, — В-вы… Он шумно выдыхает, облизывает пухлые губы. Август видел записи с камер, как он дрался один против толпы. А теперь Дмитрий заикается и прячет взгляд. — Вы мне нравитесь. У меня не было никакого задания про вас разнюхивать. Вы просто мне нравитесь. Хольту смешно и отчего-то неловко. Будто в самом деле пнул щенка. — Только секс, Тмитри. Здесь, сейчас, на этом столе. И мне всё равно, понравится ли вам. Ему не всё равно. И это самое паршивое. И необъяснимое к тому же, потому что все его иллюзии заперты в одной комнате, под круглосуточным медицинским присмотром, и больше Август таким не болеет. Возможно, Дубин окажется там. А пока он, опустив взгляд, расстёгивает форменную рубашку, и Хольт твердит себе, что это всё ерунда. Он не заводит ни людей, ни собак. Ему в целом никто, кроме Мико, не нужен. Поэтому он будет груб и резок, грубее обычного и злее, потому что удовольствия никакого, досада и какое-то забытое детское желание расплакаться, когда нашалил и лицо горит от стыда и страха от того, как будет разочарован отец. Август не знал, что вообще ещё умеет это испытывать. После нужно было небрежно бросить что-то ироничное и уйти, отпустить его, если есть мозги, поймёт, что не нужно лезть, если нет, разобраться с ним будет легко. Но Август зачем-то опустился в свое кресло и ткнулся лбом в теплый чужой живот. Дубин не бежал и не пытался оттолкнуть. Гладил большим пальцем по уху, щекотно и приятно, а, когда Хольт всё же поднял голову, улыбнулся. — Обычно мне нравится нежнее, — сообщил он, будто это имело значение. Август хотел ответить, что ему плевать. Но ответил: — Хорошо, я учту.