Страстные отметки

Чтобы угадать, кто пожаловал, оглядываться необязательно. Тут самый верный признак, что к добру, то, что не засветились охранные руны, не заныл погано костяной гребень, даже повешенная специально для отваживания незванных гостей головешка не разразилась ругательствами. На Дмитрия почему-то всё так реагировало, Август поначалу приглядывался и дивился, как его с таким даром в поле выпустили, почему не прибрали к чему-то более подходящему, а потом понял. И про него, что только снаружи у Дмитрия гладко и мягко, кажется, надави, смять можно, как опару, а внутри стержень стальной, не согнуть. И про местный контингент, который никак неспособен был разглядеть самородок, даже когда держали его в руках. Дмитрий был светел до нутра, и, сколько Август ни вглядывался, не мог разглядеть в нем червоточины. И вместо того, чтобы учить детей или писать книги, он ошивался в городской страже с местным отребьем. Местное отребье предпочитало при виде Хольта раззявливать рты и придумывать небылицы, одна другой увлекательнее. На днях Хольт своими ушами слышал, как один из местных сопляков рассказывал другому, мол, глаз у немца дурной — это всякий скажет Говорят, проклятие на нём лежит, и, чтобы оно его на тот свет не уволокло, пьёт он кровь невинных девушек, а в ночь полнолуния приходит к его дому на отшибе конь, да не простой, а один скелет, а в костяных глазницах огонь горит, и бежит тот конь быстрее ветра, а немец на нём может кого угодно догнать, хоть на земле, хоть под землей, хоть в небе. Говорят, что глаз у него дурной, как поглядит, пошепчет на своём, так молоко киснет, трава вянет, а, если захочет человеку зла, то тот в прах обратится на месте, где стоит. Август бы значительно более снисходительно относился к этим перешептываниям, если бы они в самом деле кого-то отпугивали. Но приводило это по большей части к тому, что дети постоянно отирались у него под дверью лаборатории в надежде сунуть внутрь любопытный нос. Дмитрий разговоров не слушал тоже, кривил красивые губы и с досадой качал головой, стирая очередную меловую мазню с той стороны двери. — Вы не обращайте внимания, Август Фердинандович, — говорил он мягко, — Сами понимаете, люди тёмные. Большая честь для нас, что вы у нас здесь обосновались. — Вы же знаете, Дмитрий, — выговаривал Август старательно, не отрываясь от сборки механизма, который требовал всего его внимания, и потому он непочтительно стоял к гостю спиной, низко склонившись и расставив в стороны локти, — Это временно, по приглашению вашего господаря. Он иногда нарочно ошибался, чтобы, глянув через плечо, увидеть мягкую улыбку Дубина. — Государя. — Да, — соглашался он, встряхивая головой, чтобы увеличительная линза скользнула с обода на выпуклые очки, — Вы ко мне по делу, Дмитрий? Простите, я не готов к гостям, но, если вы готовы подождать… — Я подожду, — всегда соглашался Дубин. Устраивался на табурете в углу, не вздыхал, не насвистывал, не лузгал семечек, не принимался тыкать в стороны пальцами и расспрашивать. Светил и грел ровно, никогда не чересчур, и, как подсолнух, поворачивал за ним своё открытое лицо, если Хольту приходилось перемещаться по лаборатории. Потом они обычно садились вместе пить чай, и Август щедро вознаграждал Дмитрия за терпение. Он единственный знал правду про проклятие и даже видел то, что вместо хребта Августа держало. Не то что он собирался под чай такую историю рассказать, но с оказией после взрыва в лаборатории именно Дмитрий тушил пожар и выволакивал его, беспамятного. Хольт был умелым и злопамятным, но редкое добро помнил ещё пуще. А от того, что после того дня, когда Дмитрий вошёл в святую святых Хольта, разглядел уродливые его шрамы и увидел, как быстро залечивают раны заморские зелья, не поползло по городу новых слухов, особенно сильно он парня зауважал. Потому всегда стремился скорее кончить дела, чтобы больше времени провести вместе. У Дмитрия был живой ум, он был любознателен и охоч до знаний, которых ему тут никто дать не мог. Поэтому они говорили порой до ночи. Про то, что колдун делает со светлым отроком, слухи ходили уже не между ребятни, и от них Хольт только усмехался самодовольно. Про то, доходили ли они до Дмитрия, он не знал, но было бы интересно глянуть, как он, сердится или смущается. В этот раз они едва успели разлить чай, и Дмитрий, всегда улыбавшийся так, будто перед ним изобильный стол, и он не знает, с чего первого начать, открыл рот, чтобы задать первый за сегодня вопрос, в дверь постучали. Августу польстило разочарование, мелькнувшее на лице юноши. Он быстро встал, посерьёзнел, сразу прибавив в летах. Хольт вышел наружу сам, он никого внутрь не пускал. Дмитрий не спрашивал, постучал и вошёл, будто не было на пути препонов. И не знал по сей день, что были. Назад Август вернулся хмурый, скомкал бумагу, сжёг в ладони. — Мне нужно удалиться ненадолго. А потом они заговорили разом. — Я пойду. — Вы дождётесь меня? И улыбнулись, поняв это. Дмитрий сделал движение, будто хотел коснуться руки, но не решился и просто опустился снова на свой стул, кивнул серьёзно. — Я буду здесь. Хольт никогда не оставлял на своём рабочем месте посторонних в одиночестве. Это вызвало в нём странное смятение, и всё время своего отсутствия он то и дело возвращался мыслями к тому, чем занят Дмитрий. Станет ли пытаться что-то трогать или ограничится рассматриванием. Нужно было объяснить ему, сказать, что книги зачарованы и взять их будет нельзя. А, если полезет в сундук… Хольт похолодел. Внезапность вызова заставила его сделать глупость, и теперь он спешил назад в волнении. Дмитрий сидел за столом, сложив руки на коленях. Даже те их бумаг и механизмов, что были на том же столе, выглядели нетронутыми. Но Август хребтом почуял, что что-то случилось в его отсутствие. Он хищно огляделся, взмахом руки проверил защитный контур. В груди потеплело. К рабочему столу даже не приближался, хоть там и лежат вещи, за которые тут можно выправить целый дворец. Не лазил, не пытался ничего стащить, волшебный, чудесный мальчик. Только что же всё-таки произошло. — Вы вернулись, — выдохнул Дмитрий прерывисто, — Добро, а мне как раз уже пора. Спасибо за чай. Хольт критично оглядел яркие вишни румянца на его щеках, то, как нервно Дмитрий комкал низ своего вышитого, короткого по новой моде, кафтана, и потребовал: — Что вы нашли? Почти всё здесь смертельно в неопытных руках. Я прощу вам это и подарю, если вам что-то понравилось. Но я должен знать, что. Дмитрий засмущался ещё сильнее, сухо сглотнул. Краснота наползала уже на его шею. — Дмитрий, — поторопил Август строго. — Я ничего не взял, — ответил тот с достоинством, затруднительным при пунцовых ушах, — Только нашёл один пузырёк, и, видимо, неверно перевёл инструкцию. Если и умру теперь, то поделом. — Пузырёк, — повторил Хольт озадаченно, огляделся, а, когда нашёл взглядом, то не смог сдержать смеха, — Ох, Дмитрий. Вы выпили афродизиак? Но зачем? Дмитрий жмурился и сгорал от стыда, топчась на месте, пальцы его были белы, а щёки горели так, будто он мог воспламениться. Чуть не плача, он отозвался с максимально в этом его положении возможной сдержанностью. — Бес попутал, Август Фердинандович. Я разобрал отдельные слова, и понял так, что это зелье любовное. Будет урок дураку. — Любовное зелье, так и есть, — великодушно сдерживая смех, согласился Август, взял остывший чай, но Дмитрий остановил его невнятным восклицанием. Взгляд у Хольта стал острый. Он поднял чашку, поболтал, глянул на плёнку на поверхности. Спросил, будто не понял ещё: — Так вы, Дмитрий, и мне любовного зелья подлили? Тот молчал скорбно, только дёргался кадык, будто Дмитрий никак не мог сглотнуть. Потом шепнул тихо: — Там написано… Обоим. Для эффекта. На этот раз слов для урока Хольт найти не смог. Только залпом осушил свою чашку и потянул Дмитрия к себе.