Король проклятий

Начало этого дня не предвещает никакой катастрофы. Что достаточно непредусмотрительно со стороны вселенной, считает Мегуми. Или мог бы считать, если бы верил во что-то такое эфемерное, как вселенское предопределение и некая высшая сила, которой есть до него дело. Тем не менее, ему бы точно не помешало хоть какое-то предупреждение. Которого, конечно же, не случается. Но что вообще могло бы быть за предупреждение, если речь идет о такой стихии, как Рёмен Сукуна?

***

Ладно. Обо всем по порядку. Все начинается с того, что он просто приходит в гости к Юджи, а это за последние недели, с тех пор как они познакомились и почти сразу подружились, уже успело стать привычным. Когда Сатору, приемному отцу Мегуми, предложили работу в другом городе, то он, в свою очередь, предложил переезд. При этом очень осторожно, наверное, где-то около тысячи раз – и это едва ли преувеличение – повторив: – Нам не нужно никуда переезжать, если ты не хочешь, ты же знаешь, несносный ребенок? Но в этом не было необходимости. Потому что сам Мегуми без проблем согласился. Не видел причин, почему бы и нет. Ну, да, это последний учебный год и было бы лучше закончить школу в привычном месте, но и особенных проблем с тем, чтобы ее сменить, он для себя не уловил. Единственное по-настоящему важное, что у него было в прошлом городе – это, собственно, сам Сатору. Его семья. Да и его дом, в общем-то. Потому что, хоть Мегуми по-своему и привязался к месту, где они жили раньше, но это все еще оставались просто стены, пол и потолок. Он верил, знал, что вдвоем они без проблем смогут сделать настолько же теплым и уютным любое другое помещение, превратив его в дом. Потому что дело не в стенах. Дело в людях. Как показывает практике – оказался прав. А каких-нибудь очень близких друзей, которых не хотелось бы бросать, у Мегуми никогда не было. Максимум – приятели и знакомые. Он не особенно доверчив, сложно идет на контакт, очень редко кого-то к себе подпускает ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Вполне способен это признать. Даже в случае с Сатору понадобилось немало времени, чтобы научиться ему открываться, пусть он и никогда, ни разу за все время знакомства не давал поводов себе не доверять. Хотя в данной ситуации это обоюдно – он и сам не то чтобы ходячая душа нараспашку, даже если окружающим из-за постоянных широких улыбок и нескончаемого трепа именно так и кажется. Просто они оба… такие. Сложные. Слишком много пережившие. Зато их путь друг к другу и к тому, чтобы стать настоящей семьей, точно того стоил. Суть в том, что там Мегуми ничего не держало, так что переезд не стал для него проблемой. Но и к новому месту он изначально оставался настроен скептически. Думал, что все будет по-старому, только лица новые. Никакой особой разницы. Никаких существенных перемен. Это оказалось не совсем правдой. Потому что здесь Мегуми встретил Юджи. Как так вышло, что им удалось подружиться чуть не с первого взгляда, ему и самому непонятно. То есть, поначалу-то он пытался корчить угрюмые, скептичные гримасы в ответ на широкие улыбки и жизнерадостную болтовню, но надолго его не хватило. Это просто оказалось невозможно с кем-то вроде Юджи, который весь сияет, источает тепло и вообще фонит настолько светлой, доброй аурой, что на него даже злиться невозможно. Сколько бы Мегуми ни пытался отгородиться, он отказался сдаваться. Его не отпугивали ни холодные ответы, ни равнодушное выражение лица, ни отстраненные и флегматичные взгляды, ни какие-либо колкости, на которые реагировал разве что искренним смехом. При этом ему неизвестным образом удавалось удерживаться на той грани, где не становился навязчивым, но и оттолкнуть себя не позволял. Ну а дальше, слово за слово, шаг за шагом… Вот они уже обнаруживают себя, сидящими на заднем дворе школы и вместе обедающими, пока один фонтанирует дружелюбным трепом, а второй периодически отвечает сухими и скептичными фразами – и вряд ли нужно уточнять, кто из них кто. Но каким-то образом это работает. Превращается в дружбу. Такую дружбу, какой у Мегуми в жизни никогда не было. В один из дней он даже не выдержал и спросил у Юджи, почему тот не сдался сразу, как только наткнулся на стену. Все-таки у кого-то настолько светлого и жизнерадостного не могло быть проблем с тем, чтобы найти себе друзей. Так зачем продолжать пытаться пробиться сквозь стены какого-то придурка, который его отталкивает? – Не знаю. Думаю, я с первого взгляда почувствовал в тебе свою платоническую родственную душу. Только посмотрел на тебя и сразу понял – если я не подружусь во-о-он с тем парнем, то потом буду всю жизнь об этом жалеть, – просто ответил тогда Юджи с сияющей улыбкой и, что самое поразительной, абсолютной искренностью. – Платоническую родственную душу, – с добродушным скептицизмом фыркнул Мегуми. – Ты хоть и не дотягиваешь до уровня драматизма Сатору, но иногда я думаю, что у тебя для этого есть все задатки. Он был бы в восторге, если бы узнал. – Вот ты думаешь, что оскорбляешь, а на самом деле это звучит, как комплимент, – рассмеялся Юджи. – Но это не драматизм. Мы действительно платонические родственные души. Просто признай это. – Ты же осознаешь уровень нелепости этого заявления? – Я осознаю уровень его правдивости. – Иногда ты так раздражаешь. – О, да ты меня обожаешь, Мегуми! – Сомнительное утверждение, Юджи. – Но ты все еще здесь. – Должен обратить твое внимание на тот факт, что я пытался этого избежать. Но ты не оставил мне ни единого шанса. – Да, и горжусь этим! Когда ни на секунду не выглядящий обиженным Юджи по мере их добродушной перепалки продолжил сиять все ярче и ярче, Мегуми ничего не оставалось, кроме как сдаться. Вздохнуть. Признать ворчливо: – Платонические мы родственные души или нет, но я действительно здесь, и даже об этом не жалею. Не знаю, что со мной не так. Юджи в ответ только засиял так ослепительно, что мог бы осветить всю улицу. А затем снова радостно засмеялся. Так что, каким-то образом, этот переезд оказался не просто вполне терпимой вынужденной мерой, но еще и принес что-то действительно хорошее – первого за все восемнадцать лет жизни настоящего друга для Мегуми. Хотя иногда ему кажется, что Сатору от этого факта в куда большем восторге, чем он сам. То и дело продолжает подшучивать, выдавая какие-нибудь фразочки, вроде: – О-о-о, мой несносный ребенок совсем вырос! Теперь у него даже друзья есть! Ну, друг… В единственном числе… Зато какой! Эх, так ты скоро станешь совсем взрослым и бросишь своего старика… При этом, несмотря на весь легкомысленный, добродушно-насмешливый тон, в тот момент, когда Сатору это говорил, Мегуми уверен, что заметил легкую, теплую грусть у него в глазах на последних словах. Будто он действительно считает, что несносный ребенок может его бросить. Такая очевидная чушь. Иногда поражает, как в том, кто на первый взгляд настолько самоуверенным и самодовольным, может скрываться столько неуверенности, если речь идет о важных вещах. Вот и откуда в нем это, спрашивается? Даже если Мегуми и уедет – все-таки, ему через год поступать, – уж точно никогда не бросит Сатору, семью, отца, того, кто стал ему настоящим родителем. Скорее, в нем самом все еще живет иррациональный, ничем не обоснованный страх, что случится как раз обратное. Просто так уж вышло, что один широко ухмыляющийся придурок в свое время подобрал с улицы никому ненужного, ничего особенного из себя не представляющего оборванца в лице Мегуми, почему-то поверив в него, решив дать ему дом и семью без каких-либо условий. Хотя не обязан был этого делать. Так что, конечно, он долгое время ждал той секунды, когда все пойдет не так. Ему пришлось привыкнуть выживать на улице, серьезных проблем во многом избегал не потому, что они не мелькали на горизонте, а лишь благодаря сообразительности и быстрым ногам. Но кто знает, как долго еще это удавалось бы, если бы так там и остался? Быть мелким и шустрым, каким в те далекие дни и был, в этом случае помогало, но вряд ли так и продолжалось бы. Поэтому, конечно, Мегуми поначалу с настороженным, опасливым вниманием поглядывал на Сатору, готовый в любую секунду унестись оттуда. Выискивал признаки чего-то подозрительного в нем, но ничего не находил, сколько ни наблюдал. То есть, он был сущим кошмаром, безусловно. Громкий, яркий, с постоянными тупыми шутками, лучезарными широкими улыбками, идиотскими солнцезащитными очками, которые носил даже в здании. Он заполнял все пространство собой, стоило ему просто зайти в помещение. Раздражал до невероятного, при чем, с явным пониманием того, что делает, и громко гогоча, когда особенно сильно выводил из себя. Но в том и дело. Сатору никогда ни под кого не пытался подстраиваться, не пытался притворяться удобным и показательно хорошим. Он не был плохим человеком – просто придурком, – но при этом не был и каким-то до подозрительного, слащаво-идеальным. Именно его идиотизм, как ни странно, как раз и успокаивал. А еще в нем, за всеми сияющими улыбками, улавливалось что-то… не подозрительное, нет. Но грустное. Вымотанное. Надломленное. Какая-то далекая от веселой история, которая изрядно его потрепала и опустошила. Что-то очень знакомое, потому что, даже если истории у них и совсем разные – собственная жизнь была далека от идеала, поэтому понять такой надлом было пугающе-просто. Так что постепенно Мегуми перестал с подозрением присматриваться. Ему приходилось встречать по-настоящему плохих людей – и улепетывать от них в противоположном направлении, – он хорошо научился их отличать, читать окружающих, и, если честно, с первого взгляда на щерящегося Сатору ощутил, увидел, просто знал, что он не из таких. Но врожденная рациональность и здравомыслие все равно требовали не просто доверять инстинктам, а убедиться на практике. Мегуми убедился. Но тогда ему пришлось постепенно признать перед самим собой – все идет совсем неплохо и ему хотелось бы, чтобы так и оставалось, не возвращаться обратно на улицу. Стоило начать привыкать к более комфортной, спокойной, мирной жизни, где не нужно ежесекундно думать о выживании, о том, где добыть еду и переночевать; стоило начать привыкать к самому Сатору и понемногу учиться ему доверять… Как лишаться этого уже не хотелось. А это становилось проблемой. Потому что Мегуми ждал, что он в любую минуту передумает. Поймет – ему не нужна такая лишняя головная боль и проблема, которую тот подобранный бесполезный оборванец из себя представлял. Продолжал из-за этого попытки держаться от него на расстоянии, чтобы не привязываться слишком сильно, а потом не было слишком больно, когда Сатору наконец решит перестать играть в благотворительность и вышвырнет из своего дома. Это казалось неизбежным. Но страхи ни разу так себя и не оправдали. Ни намеком, ни словом, ни, тем более, делом. Наоборот – он всегда оставался поддержкой, опорой и никогда, ничем доверие не предавал. Конечно, иногда они ссорились, иногда не понимали друг друга, иногда им приходилось идти на компромиссы, но все это было неизбежно и по мере того, как преодолевалось, доверие только укрепляло. Из-за этого со временем страх перестал быть оглушительным, отодвинулся куда-то на задний план, но иногда все еще смутно напоминает о себе. Не потому, что Мегуми не доверяет ему – доверяет, как самому себе. Просто он все еще не понимает, чем заслужил что-то настолько хорошее в своей жизни, и, наверное, подсознательно ждет, что рано или поздно это должно закончиться. Знает, что это нечестно по отношению к Сатору, который никогда, никогда не давал причин так думать, но ничего не может поделать. Возможно, это работает и в обратную сторону? Может быть, и он таким же образом подсознательно боится, что был недостаточно идеальным родителем для Мегуми – как самому Мегуми всегда кажется, что сам был недостаточно идеальным ребенком для Сатору? Это глупо. Бессмысленно. Хотя страхи часто глупы и бессмысленны, верно? Но он все еще не особенно хорош во всяких там душещипательных открытых разговорах. Пусть постепенно они научились озвучивать важные вещи, это все еще дается очень сложно. Да и Мегуми не был тогда уверен, не померещилось бы ему, поэтому смог только хмыкнуть в ответ: – Неужели, это случилось, и ты наконец вслух признал, что старик? Конечно же, Сатору тут же вскинулся, в притворном возмущенном ужасе округлил глаза, принялся драматично все отрицать: – Не было такого! Ложь и клевета, несносный ты ребенок! Я все еще молод… душой! – Душой ты просто большой ребенок. – Да как ты смеешь! Тыкать меня в этот факт носом… Разве я растил тебя таким кошмарным ребенком?! А дальше все это, как и всегда, превратилось в привычную шутливую перебранку. Для них такое уже – приятная рутина. Таким образом и вышло, что Мегуми с Юджи теперь постоянно ошиваются друг у друга дома и устраивают регулярные совместные ночевки. Хотя они совершенно разные, но им поразительно легко удается находить общий язык, темы для разговоров, сходиться характерами. С самого дня их знакомства, как только Мегуми перестал вести себя, как придурок, и сдался под напором сияющих улыбок и приветливой болтовни, они ни разу всерьез не ссорились. Ни разу. Видимо, это какая разновидность его кармы – но очень приятной кармы, – хорошие, стоящие люди просто врываются в его жизнь, занимают там место и ставят его перед фактом, что все, он обречен, никуда они уходить не собираются, сколько бы ни сопротивлялся и ни пытался их прогнать. Так было с Сатору, так случилось с Юджи. А Мегуми, хоть и не говорит об этом вслух, но очень благодарен им за это. Надеется, что они знают и сами. А еще – что однажды все-таки научится такие важные вещи озвучивать.

***

Ну, а теперь случается в его жизни еще один человек, который просто… Врывается. Только куда более катастрофическим образом, чем эти двое.

***

Так Мегуми оказывается в этом моменте, когда стоит на кухне Юджи, исследуя верхние шкафчики на предмет того, что он хочет заварить и выпить. Они приходят друг к другу приблизительно с одинаковой частотой, и, что совсем неудивительно, те дни и ночи, которые проводят дома у Юджи, оказываются куда более тихими и спокойными, чем те, которые проводят дома у Мегуми. Потому что – Сатору. Который постоянно ноет о том, что они – самые скучные подростки в мире, которые, если их оставить на самих себя, то еще и усядутся в гробовой тишине какое-нибудь судоку решать. Кошмар! Так что он вечно пытается устроить некий движ: покупает новые видеоигры и уговаривает играть; находит самые идиотские фильмы, чтобы смотреть и угорать; заказывает пиццу с особенно необычными сочетаниями, чтобы они испытали на прочность свои желудки, пробуя это и веселясь. Но при этом никаких ананасов, конечно же, Сатору свято верит, что пицца с ананасами – это преступление против мира. Если хочется повеселиться за его счет, всегда можно заказать и начать есть это прямо перед ним, чтобы развлекать себя появляющейся у него на лице гримасой ужаса и отвращения. При чем, не притворной. В целом, он вообще находит целую тонну способов, как сделать мирные дни… не такими мирным. В хорошем, положительном смысле. Это весело, безусловно. А Мегуми ценит его попытки всячески демонстрировать одобрение нового друга, но иногда просто отчаянно нуждается в тишине. К счастью, Сатору знает об этом, понимает, что это не имеет никакого отношения лично к нему, просто часть натуры, поэтому никогда не обижается и понятливо оставляет в покое, если действительно нужно время в молчании и одиночестве, просто поваляться с какой-нибудь легкой, не грузящей мозг книгой, отдохнуть от шума и суеты. При этом Юджи живет один. Он не очень много рассказывал о причинах, только вскользь, отводя взгляд, как-то упомянул, что его опекун – старший брат, тот еще придурок, который вечно в разъездах. В ответ Мегуми просто кивнул и не стал допытываться. Потому что понимает: на деле они знакомы совсем недолго, даже если удивительным образом почти сразу сдружились. Да и учитывая, что у него самого нет склонности ходить и рассказывать все подробности своего прошлого и того, как именно так вышло, что у него есть приемный отец, он уважает право Юджи также не раскрывать сходу все о себе. Когда будет готов рассказать, тогда и расскажет. Это совсем непросто. Так что, да, технически, Мегуми знает, что у него есть старший брат, что он придурок, что, хоть Юджи и попытался изобразить ворчливое, неприязненное раздражение, когда упомянул его – на деле там, похоже, все гораздо сложнее. Он и сам иногда ворчит на Сатору, и при этом очень им дорожит и не хочет даже думать о мире, где его не было бы в собственной жизни. Но это и все, что ему известно. Видеть мифического брата самому никогда не приходилось. До сих пор, приходя к Юджи в гости, Мегуми всегда заставал его одного. Ему самому одиночество никогда не было в тягость, он легко это выносит, а иногда в этом и нуждается, чтобы немного выдохнуть и перезагрузиться от таких гиперактивных и громких личностей в своей жизни, как эти двое. Но вот Юджи явно в одиночестве существует себя плохо, хоть он этого и не говорил – явно видно, что его всегда тянет к компании, а жизнь в пустующей огромной квартире совсем не радует. Так что Мегуми всегда только рад его одиночество разбавить. Об этом не нужно просить вслух, объясняя все детали и саму ситуацию. Конечно, он никогда не напрашивается, но ни один еще ни разу не отвечал отказом, когда кто-то из них двоих предлагает второму потусить вместе или переночевать у себя дома. Вместе с тем он отчетливо видит, что, хотя они продолжают замалчивать эту тему – Юджи благодарен и ценит то, что теперь не так часто приходится оставаться одному. Ему явно нравится, когда в доме есть кто-то еще. Кто-то, кому доверяет.

***

Вот и сегодня они – у него дома, разбавляют глухое одиночество этих стен. Когда отвлеченный на исследование шкафчиков Мегуми слышит скрип открывающейся позади себя двери, то, конечно же, решает, что это Юджи. Ну а кто еще? Так что спрашивает рассеянно: – Ты будешь что-нибудь? Чай или кофе? Он как раз нашел упаковку того чая, который обычно пьет сам. Юджи всегда расспрашивает о том, что ему нравится, поэтому у него неизменно найдется и нужный чай, и какая-нибудь еда в холодильнике, которую чаще всего ест Мегуми, и даже предпочтительная марка воды. Хотя он никогда ни о чем таком не просил и без проблем обходился бы тем, что найдется, кажущийся рассеянным Юджи бывает поразительно внимательным в таких вещах. Он действительно очень хороший друг. Коротко дернув уголком губ и ощутив, как потеплело в грудине, Мегуми достает чайный пакетик и швыряет в чашку, включает чайник. По-прежнему рассеянно отмечает, что Юджи до сих пор почему-то ничего не ответил, так что уже собирается повернуться к нему, и повторить вопрос. Может, просто не услышал? Но прежде, чем успевает сделать это, уже улавливает практически у самого своего уха низкое: – Я, конечно, не Юджи. Но вместо чая или кофе предпочел бы тебя, котенок. Так. Ну, это и впрямь точно не Юджи. Он так привык ощущать себя расслабленно в этом доме, отпуская все свои вечно настороженные инстинкты, что даже не подумал напрячься, когда не получил сразу ответ. Не уловил и присутствия кого-то чужого ему, хотя обычно всегда улавливает. Только вот голос все равно почему-то кажется катастрофически знакомым. Едва удержавшись от того, чтобы дернуться и шарахнуться в сторону, Мегуми резко вскидывает голову, сам поворачиваясь, и ощущает, как что-то внутри него сжимается, обрывается и обрушивается куда-то в бездну, когда он заглядывает в эти отдающие алым, дерзкие и пробирающие до костей глаза. Очень знакомые глаза. Мозг тем временем отстраненно подмечает и остальные детали – татуировки, острые скулы, нахальная улыбка-оскал, розовато-рыжие волосы. Все такое знакомое. Подмечает и сходство с Юджи, при чем, очень сильное. Но при этом разница в выражении лиц, в глазах, в самих взглядах, в эмоциях, которые они отражают – делает их совершенно разными, потому, видимо, изначально не срастил и не заметил сходства, не понял, в чем тут дело. Если Юджи – это тепло и свет. То парень перед ним – это огонь и тьма. Мегуми чувствует, как ужас сжимает его внутренности такой цепкой хваткой, что странно, как тут же не выворачивает наизнанку. Потому что, так уж вышло – он знает имя человека перед собой. Знает, хотя Юджи никогда не называл имя своего старшего брата – а это, очевидно, именно он. Ну кто еще это мог бы оказаться? Знает, хотя никогда не видел его лично… Ладно, это не совсем правда. Один раз видел, но это было на огромном расстоянии, с толпой восторженных людей вокруг. Тогда еще шестнадцатилетний Мегуми мог только восторженно смотреть туда, на сцену, на человека, сияющего в свете софитов, и ощущать, как внутри сдвигаются тектонические плиты, а его локальный мир переворачивается. С тех пор прошло два года. Он думал, что перерос свою глупую фанатскую детскую влюбленность. Но теперь перед ним стоит гребаный Рёмен Сукуна собственной персоной, нахально ухмыляется, насмешливо сверкает глазами, называет котенком и… …и это просто какой-то кошмар наяву. Почему Юджи не сказал ему, что его старший брат – это гребаный Рёмен Сукуна?! Ладно, нет, он, конечно, и не должен был ничего говорить, это его личное дело, рассказывать такое или нет. Но тогда Мегуми хоть знал бы, какого кошмара ему ждать! А так… Ну и как теперь с этим разбираться прикажете?! Ладно. Все нормально. Отлично. Просто восхитительно. Планета продолжает вращаться, а значит, и Мегуми может продолжать функционировать. Даже если гребаный Рёмен Сукуна стоит так близко, что почти можно почувствовать его дыхание на своих губах, а сердце колотится с силой, способной проломить ребра. Но ничего. Он может с этим справиться. Мысленно отвешивает себе оплеуху, заставляет собраться, обратиться к отстраненному, холодному мышлению и фактам. Поехали. Рёмен Сукуна – старший брат Юджи. Об этом говорит и то, что это единственный человек, который мог здесь оказаться, и их очевидное внешнее сходство. Если бы Мегуми только раньше обратил внимание, то это не стало бы для него настолько оглушающим! Да и понятно теперь, что это за постоянные разъезды, в которых находится старший брат – гастроли и туры с группой, в которой Сукуна лидер. Если бы Мегуми только связал все раньше. Если бы… Но он не связал, так что ему теперь приходится справляться с такими новостями в рекордные сроки. Когда Мегуми видит, как бровь Сукуны приподнимается, ухмылка становится шире, а губы приоткрываются, и он явно готовится что-то еще сказать, то понимает, что так и завис нелепо на несколько секунд, просто пялясь на него. Так что на этот внутреннее уже въезжает себе кулаком по лицу. Собирается. Распрямляет плечи. Нет, Мегуми не позволит этому выбить себя из колеи. Помимо того факта, конечно, что уже выбит, да еще и как… Но он может притвориться, будто это не так! Поэтому спрашивает твердо и настороженно: – Ты кто такой? Да, Мегуми уже понял, и кто в принципе, и кем приходится конкретно Юджи, но Сукуна этого не знает и вопрос вполне логичный. В ответ он фыркает и насмешливо произносит: – Думаю, этот вопрос должен задавать я. Учитывая, что это моя квартира. В каком-то смысле это справедливое замечание. Но вместе с тем и нет – все-таки это также и квартира Юджи, который имеет право приглашать гостей. Но представиться Сукуне действительно было бы вежливо и уместно… если бы Мегуми только знал, что перед ним сейчас находится старший брат его лучшего друга. А он не знает. Очевидно. Тот месяцами здесь не появлялся, так что логично насторожиться из-за какого-то подкравшегося незнакомца, который «котенками» тут разбрасывается. Но ответа на эту реплику Сукуна не дожидается, не требует представиться, просто склоняет голову набок, оценивающе, внимательно смотрит на Мегуми, а зачем продолжает и задумчиво, явно риторически спрашивает, насмешливо ухмыляясь: – А ты, похоже, и правда не знаешь, кто я, да? Это любопытно… Эти слова явно относятся не к тому факту, что он – старший брат Юджи, а скорее к тому, что он – лидер и солист одной из самых известных на данный момент рок-групп в мире, так что мало кто не знает его в лицо. Мегуми притворяется, что не знает. Может распознать самодовольного мудака, когда видит его перед собой, а сейчас перед ним явно такой. Хотя для него куда интереснее музыка Сукуны, а не личность, и он всегда пытался избегать всяких грязных сплетен или прочей чуши, но и мимо него кое-что просто не могло пройти. Даже помимо того, что СМИ всегда показывают его едким, равнодушным ко всем мудаком, Мегуми был там, на концентре, чувствовал энергетику, которая от него исходит – мощную, угрожающую, опасную. Притягивающую к себе так, что попробуй с этим бороться. Сам мудака увидел сходу… но это мало помогло тогда с тем, чтобы глупые чувства пресечь сразу, вовсе не позволив им появиться. А теперь, когда между ними считанные дюймы – конечно же, ощущает это идиотское непреодолимое притяжение только сильнее. Оказывается в радиусе поражения. С таким человеком нужно держаться настороже. Быть в постоянной боевой готовности. Ни на секунду не ослаблять бдительность. Хотя лжец из него кошмарный, сейчас Мегуми прямым текстом не утверждает, будто не знает ничего о Сукуне, всего лишь задал вопрос о том, кто он такой – логично, закономерно. Любой здравомыслящий человек, обнаружив кого-то постороннего в квартире, где раньше видел одного только Юджи, в первую очередь об этом спросит. Так что, видимо, его настороженный, псевдо-уверенный вид срабатывает и это прокатывает. Сукуна верит Мегуми. Сам делает нужные выводы без откровенной лжи в его адрес. Потому что опять ответа не дожидается и хмыкает, продолжая пока что успешно вести диалог за двоих: – Ну, как минимум я думал, что этот поганец расскажет своему другу хоть что-то о своем восхитительном старшем брате. Но сейчас это неважно. Важнее другое… Кто бы мог подумать, что мой идиотец-братец умеет выбирать себе в друзья таких горячих парней, м-м-м? Хорошо еще, что он унылый гетеросексуал до мозга костей, поэтому можно не беспокоиться, что потом придется выслушивать нытье о парне, которого я у него увел. Вообще-то, у меня в планах не было ничего такого, но раз уж так сложилось… Ухмылка, которая после этих слов расползается по лицу Сукуны, откровенно похабная и пошлая, очень и очень намекающая, взгляд показательно проходится по телу Мегуми так, что жар бежит по позвонкам и удержать равнодушное выражение лица становится особенно сложно. Тем более, когда он продолжает, возвращаясь взглядом к глазам: – Может, пойдем ко мне в спальню и поиграем, котенок? Мы, конечно, могли бы и здесь… Но вряд ли тебе хочется так калечить психику моему братцу-идиотцу. На последней фразе Сукуна придвигается совсем близко, упирается руками в столешницу по обе стороны от Мегуми, которому приходится полностью развернуться, чтобы стоять лицом к лицу и удерживать зрительный контакт. Голос его при этом становится на несколько тонов ниже, интимнее, отчетливее слышится эта кошмарная хрипотца, которая всегда сводила с ума в его песнях, и теперь на собственных губах уже точно ощущается чужое дыхание. Ситуация уровня катастрофа.

***

Вдруг узнать, что старший брат его лучшего друга – это Рёмен Сукуна? Тот самый, который лидер одной из самых известных в мире рок-групп «Король проклятий»? Тот самый, который татуированный самодовольный мудак? Тот самый, по которому Мегуми фанатеет уже три года, с пятнадцати? Влюблен в него с шестнадцати? Тот самый, который прямо сейчас нависает, ухмыляется и предлагает пойти потрахаться? К такому жизнь Мегуми не готовила. А можно ему прилечь? Нет, не в постель к Сукуне. Лучше сразу в гроб.

***

Ну и как ему теперь справляться с, хм, обстоятельствами, в которых гребаный Рёмен Сукуна почти прижимает его к столешнице, прожигает взглядом и очень прямолинейно намекает на то, чтобы отправиться и… как там он сказал? Поиграть? Да, точно звучит, не как предложение отправиться трахаться. Абсолютно. Или, судя по интонациях, взгляду и ухмылке – даже не предложение, а констатация факта. Потому что кто-то здесь, похоже, даже не рассматривает вариант с отказом. Все это… Это… Да вообще ничего не могло подготовить Мегуми к такому, ясно?! Ему требуется вся возможная выдержка и гребаное самообладание, чтобы перебороть ту часть себя, которая жаждет просто запрыгнуть на Сукуну, обвиться вокруг него руками-ногами и позволить ему все, что захочет. О, как же он эту часть ненавидит! Может, все это вообще просто шутка, попытка разыграть его, смутить, повеселиться за счет Мегуми. Звучит правдоподобного. Если бы только не тот плотоядный, голодный взгляд, которым Сукуна его окидывает… Ну, это явно не мерещится, он даже не пытается ничего скрыть. Напротив, очень показательно смотрит. А ответный жадный огонь моментально вспыхивает и разливается под кожей из-за этого взгляда. Растекается по венам магмой. Это просто ужасно – то, что гребаный Рёмен Сукуна оказывается только еще горячее вот так, вблизи, чем со сцены или с экранов. Мегуми немного надеялся, что в жизни он не настолько хорош. Но, конечно, так повезти не могло. Тем не менее, ему каким-то образом – сам удивляется, каким! – удается удержать равнодушную, ничего не выражающую маску на лице, или хотя бы так ощущается, а голос сохранить холодным и ровным, когда отвечает: – А с чего ты взял, что я не гетеросексуален до мозга костей? В ответ Сукуна начинает хохотать так открыто и весело, будто услышал лучшую шутку в жизни, и какой же у него кошмарный смех: громкий, самодовольный, яркий… низкий, пробирающий, заставляющий тяжелее вдохнуть. Как Мегуми сегодняшний день пережить? Как ему пережить это, если придется с мудаком перед ним теперь на постоянной основе сталкиваться?! – О, котенок. Оказывается, у тебя есть чувство юмора. Ты просто уморительный, – хрипло мурлычет отсмеявшийся Сукуна. – Даже убежденные гетеросексуалы вдруг перестают быть такими убежденными, если начинает маячить перспектива со мной потрахаться. Это я из личного опыта говорю. А ты можешь сколько угодно корчить свою рожу-кирпич, я по одному только блеску в глазах вижу, что ты меня хочешь. Черт. Это он сейчас просто наугад сказал, или та самая рожа-кирпич все-таки немного подвела Мегуми и что-то проскользнуло? Но до чего же все-таки… Самодовольный. И мудак. Проблема в том, что пытаться сейчас прямым текстом отрицать последнее утверждение – это подставить самого себя. Лжец из Мегуми правда ужасный. Но это не значит, что он собирается так легко сдаваться. Гетеросексуалы ради Сукуны ориентацию меняют? Ха. Зато такие заявления помогают немного собраться, распрямить плечи, дают силы на то, чтобы упрямо вздернуть подбородок и гордо выровнять осанку, отвечая: – Думаю, прежде чем предлагать кому-то потрахаться, было бы минимумом вежливости перестать назвать этого кого-то котенком, потому что не знаешь, как еще к нему обращаться, и спросить его имя или представиться самому. – О, так у котенка есть коготки! Это любопытно, – издает несколько кошмарно-довольных смешков Сукуна. Даже не думая хоть немного отодвинуться и вернуть личное пространство Мегуми ему во владение, он склоняет голову набок и мурлычущим, кошмарно – потому что все это кошмарно – будоражащим голосом спрашивает: – Ну и как тебя зовут, котенок? – Во-первых – точно не котенок, – сухо отвечает Мегуми. – Было бы неплохо, если бы ты перестал так меня называть. Во-вторых – я не уверен, что хочу делиться этой информацией с незнакомцем, о котором знаю только то, что он склонен предлагать трахаться первому встречному. Кстати, раз уж ты понял, что я – друг Юджи, уместно было бы спросить, а сколько мне лет, – чуть ехидно добавляет он. В ответ широкая ухмылка чуть приглушается, а самодовольно-насмешливое выражение на лице Сукуны сменяется легким намеком на удивление, с которым он окидывает Мегуми еще одним, более внимательным и оценивающим взглядом, а затем отвечает: – Вообще-то, я решил, что этот поганец завел дружбу со студентом, хотя и не понятно, зачем студенту… да и вообще хоть кому-то общаться с этим тупицей. Тебе что, меньше двадцати? Ты выглядишь куда старше него, да и держишься так, будто старше, а мелкому восемнадцать. Только не говори мне, что я только что попытался подкатить к несовершеннолетнему. Такого со мной еще точно никогда не случалось, – фыркает он, и, стоит отдать ему должное, несмотря на легкомысленные и веселые интонации, Мегуми все-таки замечает за всем этим легкий намек на… Он не уверен, что именно. Беспокойство? Вину? По крайней мере, какой-то здравый смысл в Сукуне все-таки есть, даже если он мудак – Для начала – Юджи отличный друг, и я очень рад, что мне повезло познакомиться с ним, – тверже и недовольнее припечатывает Мегуми, который отказывается слушать в адрес своего лучшего друга такие слова, как тупица, даже от его старшего брата и если это не всерьез. Ему-то откуда знать, всерьез или нет? Попробуй что-то пойми этому мудацко-ехидному, татуированному лицу с его широкой ухмылкой. В ответ на это Сукуна только скептично хмыкает, но Мегуми игнорирует его и уже продолжает едко: – А что ты будешь делать, если я скажу, что мне еще нет восемнадцати? – Очевидно, спрошу, когда твое восемнадцатилетние и когда мы сможем потрахаться, чтобы я милостиво преподнес тебе подарок в виде себя, – легко отвечает на это Сукуна, вновь расплываясь в оскале и сверкая манящими – кошмар – бесами в глазах, но, тем не менее, становясь чуть серьезнее, когда добавляет: – У меня может быть множество недостатков, даже если я охренительный. Но несовершеннолетних я точно не совращаю, – а затем, вновь игривее, довольнее: – Ну так что, есть тебе восемнадцать или нет? Мегуми так и подмывает солгать. Сказать, что нет. Но увильнуть от прямого вопроса сложно, а врать прямым текстом он не умеет, так что приходится недовольно признать: – Есть. Конечно же, Сукуна тут же ухмыляется шире, бесы в алых отблесках его глаз пляшут интенсивнее. Сам он подается еще ближе, голос становится еще ниже: – Ну, тогда я не вижу причин, почему мы не можем пойти и потрахаться, котенок. – Я вижу, – бросает Мегуми с тем безразличием, которое, к сожалению, совсем не ощущает. – Суток не хватит, чтобы я перечислил все эти причины. И я сказал прекратить назвать меня котенком. – Ну, ты же до сих пор не сказал мне свое имя. Так как мне еще назвать тебя, котенок? – Никак не назвать. Вообще. Лучше просто не разговаривай со мной. Держись от меня так далеко, как возможно. И я не заинтересован в том, чтобы говорить свое имя человеку, который с первой реплики демонстрирует себя, как форменный мудак. – Благодарю. Я годами оттачивал свое мастерство в умении быть мудаком и рад, что кто-то признает мои таланты. Но в чем ты тогда заинтересован, котенок? – Например, в том, чтобы ты отступил от меня как минимум на три шага. И перестал. Назвать. Так. – М-м-м… Какой строптивый котенок. С характером. Мне нравится. За время этого короткого обмена острыми репликами, Сукуна придвинулся уже настолько сильно, что их носы практически соприкасаются. У Мегуми сердце колотится в затылке и барабанных перепонках, в горле пересыхает, его шестнадцатилетняя версия сейчас чуть не умоляет сократить мизерное оставшееся между ними расстояние и это едва удается заглушить. А ему казалось, что те тупые чувства давно преодолел. Но, видимо, когда сам объект чувств оказывается перед лицом это... сложнее. Черт. Взгляд Сукуны падает на его губы, становится темнее и плотояднее, язык хищным движением проходится по собственным, и вместо того, чтобы прислушаться и отступить, он, конечно же, поступает ровно наоборот – подается еще ближе. Пальцы Мегуми впиваются в столешницу позади с такой силой, что, кажется, сейчас ее сломают. Сукуна одет в одну майку и брюки, так что открывается катастрофический вид на его острый кадык, выделяющиеся ключицы, широкие плечи, способные закрыть собой горизонт, татуировки, стекающие по ним на крепкие бицепсы, мышцы которых перекатываются под кожей от напряжения, пока он продолжает упираться руками в столешницу, а крепкие предплечья чуть не касаются Мегуми. Это – худшее, что могло бы происходить. Именно потому, что вместе с тем это лучшее, что могло бы происходить, и с внутренним фанатом бороться сложнее. Но нужно. Здравый смысл должен быть громче. Обязан. Особенно в такой момент, когда очевидно, что Сукуна собирается сделать. Поцеловать его. Поцеловать его, хотя они даже не представились и ничего друг о друге не знают, в том числе и имен – ну, Мегуми-то знает, но это информация, которую он собирается и дальше оставлять при себе. Потому что, очевидно, такое отвратительное поведение – это нормально для Сукуны, общепризнанно самого горячего парня планеты, согласно каким-то там рейтингам-опросам-статистикам-еще-чему, на что, увы, приходилось натыкаться, как бы сильно ни пытался этого избегать. Он просто видит того, кого хочет. И берет. Потому что – ну кто вообще отказывает Рёмену Сукуне? Даже гетеросексуалы ради него меняют ориентацию, ага. Вот же мудак! Но самое ужасное, что так оно, скорее всего, и есть. Он выебет Мегуми, как еще одного в чреде сотен и тысяч жаждущих и на все с ним готовых, а потом забудет лицо, имя… Ха. Только вот имя ему забывать не придется, потому что даже его не узнал. К счастью, это оказывается достаточно тошнотворная мысль, чтобы немного отрезвить. Привести в себя. Прилететь ударом по лицу. У Мегуми еще есть гордость, спасибо большое. Или слабые, потрепанные ее остатки. Да, его очень тянет поддаться. Позволить. Потянуться навстречу. Потому что – гребаный Рёмен Сукуна, мать его! Единственный, о ком вообще когда-либо были, хм, отдаленные мысли такого направления, от которых старательно годами ограждался. Но Мегуми все-таки заставляет свой плавящийся мозг работать. Наскребает остатки сил и выдержки ради этого. А тем временем это нахальное, татуированное, скалящееся… до чертиков, раздражающе красивое лицо все ближе, и ближе, и ближе, и сейчас, вот-вот… Неизвестно каким усилием воли, но Мегуми все-таки вкидывает и прижимает ладонь к губам Сукуны внутренней стороной за секунду до того, как их губы встретились бы. Цепляется за огарки вспыхнувшей внутри ярости, позволяя ей разгореться, сжечь в себе любой намек на ответный голод, притяжение, почти отчаянную жажду, и произносит ледяным, жестким голосом: – Кажется, я сказал тебе отойти от меня. После чего локтем второй руки упирается в грудину Сукуны и отталкивает его от себя. Мегуми не вкладывает в это даже треть той силы, которую мог бы – потому что не хочет превращать происходящее в драку, да в принципе причинять боль. Он предпочел бы, чтобы они могли выбраться из всего происходящего как можно более мирным путем. Тем не менее, этого оказывается достаточно, чтобы Сукуна отступил. Возможно, просто из-за неожиданности и удивления, судя по тому, как пораженно он моргает, по инерции отходя на шаг, на еще один. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга, потому что ему, кажется, нужно время, чтобы происходящее обработать и осознать, а затем вновь совсем уж оторопело моргнувший Сукуна наконец ошеломленно спрашивает: – Погоди… Ты что, серьезно мне отказываешь? – с таким искренним непониманием и удивлением, что глаза Мегуми закатываются до скрипа, способного заставить сойти лавину на другом краю земли, и он сухо, саркастично спрашивает: – Тебе что, никогда в жизни не отказывали? Конечно, он уже думал об этом только что, помнит заявление про гетеросексуалов и понимает, что так оно, вероятно, и есть – не отказывали. Никогда. Это только Мегуми в достаточной степени идиот, чтобы отказать Рёмену Сукуне. Хотя сам в этом конкретном случае идиотом себя не считает. Да, может, в шестнадцать он и был немного, глупо влюблен в тогда еще только восходящую рок-звезду. Но это прошло. Давно это перерос и пережил. Просто сложно никак не отреагировать, когда кто-то вот такой, к кому когда-то были пусть и глупые чувства, врывается в личное пространство и предлагает пойти потрахаться. Но нет, Мегуми это не нужно, он не хочет быть очередным в бесконечном списке тех, кто раздвинул перед Рёмен Сукуной ноги. Нет уж, как-нибудь обойдется. Даже если это был его единственный шанс… Обойдется. Лучше уж никак, чем так. Дело не только в потрепанных остатках гордости, но и в том, что Мегуми понимает – ему самому это сделает только хуже. Скорее всего, как раз по новой всколыхнут те глупые подростковые чувства, которые так долго в себе глушил, а затем, пока Сукуна пойдет себе дальше и забудет, ему самому, скорее всего, будет очень больно. Он знает себя, у него точно не получится равнодушно, просто секс-ради-секса. В принципе никогда и ни в ком не был заинтересован, кроме… Кроме. Так что предпочитает держаться от этого всего подальше и лучше будет продолжать держаться, не позволит какому-то гребаному Рёмену Сукуне пошатнуть фундамент под его ногами. Это того не стоит. Мегуми не хочет потом разбираться с последствиями, разрушительными для самого себя. – Да отказывали, конечно, – фыркает в ответ Сукуна, как ни странно, хотя эта реплика тут же объясняется, когда он продолжает: – Но те несколько раз, когда такое случалось, я, конечно, как истинный джентльмен – и нечего такую рожу на это корчить, котенок, я умею быть джентльменом – прислушивался и отъебывался. Чтобы потом на меня еще и обижались, потому что эта были какие-то недотроги, которые думали, что своим отказом сильнее меня возбудят и заинтересуют. А я, сволочь такая, взял – да и прислушался. Да как мог вообще, правда же? – фыркает Сукуна с очевидной, промелькнувшей в нем неприязнью, которую Мегуми разделает, в общем-то. Ну кто вообще так делает? При чем, как-то нет сомнений, что такое действительно случалось. В мире достаточно отбитых людей. Сукуна же не подумал, что наткнулся на одного из таких, да? Мысль заставляет нахмурится. Но вопрос задавать не приходится, потому что следом уже получает ответ: – Но ты явно серьезен, а не просто что-то из себя корчишь. А я умею слышать нет, – задумчиво произносит он, оценивающе на Мегуми глядя, а затем в алых оттенках глаз появляется нахальный, хищный отблеск, похожий на вызов, и это совсем, совсем ему не нравится, явно не сулит ничего хорошего. Увы, он оказывается прав. – Хотя так только интереснее. Будет очень любопытно превратить твое нет в да, – мурлычет Сукуна, вновь самодовольный и наглый, и ему нужно вообще запретить разговаривать, хоть слово произносить. Не только потому, что изо рта у него вырывается сплошная чушь, но и потому, что уже один только звук его голоса дезориентирует Мегуми и сбивает с толку, и все становится только хуже, когда он еще и намеренно понижает интонации или придает им мурлычущие нотки. Тем не менее, мозг продолжает функционировать в достаточной степени, чтобы обработать услышанное, и внутри опять вспыхивает ярость, которая немало отрезвляет. Превратить нет в да? А не пойти ли этому гребаному Ремёну Сукуне, а?! – Ты… – начинает Мегуми, отдаленно осознавая, что в собственный голос проскользнули злые, рычащие нотки, но продолжить он не успевает, потому что тут от двери вдруг доносится знакомый жизнерадостный голос. – Мегуми, что мы будем… Пока тут же замолчавший Мегуми поворачивает голову на этот голос, в его сторону, Юджи уже обрывает сам себя, отчетливо видится, как его привычная жизнерадостность сменяется удивлением, когда он смотрит на Сукуну и растерянно спрашивает: – Сукуны, что ты здесь… – хотя можно заметить, как сквозь эту растерянность едва-едва, почти незаметно проглядывает радость. Но опять фразу Юджи не заканчивает. Переводит взгляд на Мегуми. Обратно на Сукуну. А потом еще раз с одного на второго. Глаза у него прищуриваются и в них появляется подозрение, он весь серьезнеет и ожесточается так, как еще никогда прежде в его исполнении видеть не приходилось. Больше никакого следа жизнерадостности. Руки его сжимаются в кулаки, и Юджи в несколько широких шагов сокращает расстояние, становится между Мегуми и Сукуной, при этом разворачиваясь к брату и твердым голосом спрашивая: – Не успел появиться, а уже достаешь моего друга? Не трогай Мегуми, ясно тебе? – О. Так вот, как тебя зовут, котенок. Мегуми. Мило, – ухмыляется Сукуна, игнорируя своего брата и глядя через его плечо на Мегуми, обращаясь только к нему. Это ужасно, но даже в такой ситуации то, как гребаный Рёмен Сукуна впервые называет его имя своими низкими, мурлычущими интонациями, выдыхая его чуть не с показательным, театральным придыханием, не проходит мимо внимания. Позвонки задевает. За сердечную мышцу цепляет. Выдох тяжелее выбивает. А от этого еще сильнее злит. Черт. Но Юджи это игнорирование явно не устраивает. Он делает короткий шаг в сторону, ровно настолько, чтобы перекрыть Сукуне обзор, и уже куда раздраженнее, несдержаннее бросает: – Я сказал тебе не лезть к нему! – Не думаю, что этому котенку нужда твоя защита. У него есть собственные коготки и очень цепкие, – наконец все-таки снисходит Сукуна до того, чтобы обратить внимание на Юджи и бросить на него невпечатленный, равнодушный взгляд со вздернутой бровью. – У него есть имя. И нет, не нужна, – не спорит Юджи, но первую фразу произносит с особым ударением и твердостью. – Он и сам тебе врежет, если по-настоящему нарвешься. Но это не значит, что я буду стоять в стороне и наблюдать, как ты его достаешь. Что ты уже успел ему наговорить? Мегуми явно зол, а довести его до этого очень сложно! – Хм, даже так. Значит, я преуспел, да, котенок? – довольно фыркает Сукуна, вновь игнорируя брата и глядя на Мегуми. – Почему ты не предупредил, что вообще приезжаешь? – раздраженно спрашивает Юджи. Когда Сукуна все-таки переводит взгляд обратно на него, Мегуми мерещится, что в глазах у него мелькает что-то вроде обиды. Но очень быстро исчезает, сменяясь угрожающей насмешкой – хотя в эту адресованную брату угрозу как-то не особенно верится. Он хмыкает, тянет губы в остром оскале и спрашивает с холодной язвительностью: – А мне нужно предупреждать? Может, еще и разрешения спрашивать на то, что приехать к себе домой, а, мелкий? Юджи чуть сдувается, морщится. В нем проглядывает проблеск вины, с которым он бурчит тише: – Я не это имел в виду, – но тут же вновь вскидывается и решительнее добавляет: – Просто если бы я знал, то хоть предупредил бы Мегуми, с чем ему придется столкнуться! Переведя взгляд обратно на Мегуми, Сукуна ухмыляется ему, хоть и продолжает обращаться к Юджи: – А с чем ему пришлось столкнуться? С почти двумя метрами чистого татуированного секса, ты имеешь в виду? Не думаю, что это такая уж проблема для него. Так ведь, котенок? – напоследок Сукуна подмигивает Мегуми, хищно и показательно облизываясь. – Нет в тебе двух метров! Ты не сильно выше меня! – возмущенно бухтит Юджи, и Сукуна закатывает глаза, бросает на него скептичный взгляд и сухо спрашивает: – Серьезно, Мелкий? Именно это ты услышал? Даже перестал так браво защищать своего друга, чтобы возмутиться? У тебя какой-то комплекс насчет роста или что? Я был тебе плохим родителем и совсем этот момент упустил? Когда всегда равнодушный, спокойный, дружелюбный Юджи уже начинает выглядеть так, будто вот-вот взорвется, становится понятно – нет, пора это прекращать. Прямо сейчас, пока взрыв еще не произошел. Не хватало начать разнимать драку между братьями, да еще и по такой бессмысленное причине. Так что Мегуми выступает вперед и уже сам становится между ними, лицом к Юджи. Загоняет собственную ярость подальше – это оказывается достаточно легко перед ним, теплым и светлым – и произносит успокаивающе, перехватывая взгляд. – Юджи. Все в порядке, правда. Ты же и так мне говорил, что твой брат придурок… – Ха! То есть, ты все-таки о моем существовании знал, – чуть торжествующе произносит Сукуна, будто этот факт в чем-либо обличает. Хотя, вообще-то, нет. – Все, что я знал о тебе до сегодня – это то, что ты придурок, – вновь похолодев интонациями, отвечает Мегуми, даже не оборачиваясь к нему. – Собственно, это до сих пор все, что я о тебе знаю. Просто теперь убедился в этом факте лично. – Хах. А коготки-то острые. Так и норовят цапнуть. Ты меня интригуешь все сильнее и сильнее, котенок, – мурлычет Сукуна, теперь сам обходя Мегуми и становясь чуть сбоку от него, но при этом наклоняя голову и вклиниваясь в пространство между ним и Юджи, чтобы с нахальным довольством заглянуть в глаза и широко оскалиться. Раздраженно щелкнув языком, Мегуми упирается ладонью ему в лицо, чтобы отпихнуть от себя. Внутренняя фангерлящая девочка, которую, как ему казалось, давно из себя искоренил, пытается зайтись восторженным визгом из-за этого факта. Он прикасается к лицу самого Рёмена Сукуны. А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! Но Мегуми закатывает на это глаза и легко визг глушит до того, как он успел бы вырваться. Его вообще раздражает, что спустя годы он так и называет эту часть себя таким образом – но это все тлетворное влияние Сатору. Именно он начал это так называть, когда вообще появились признаки… ну, ладно, все-таки фанатства по группе Сукуны еще в далекие пятнадцать. Хотя, вообще-то, о никогда от восторга не визжал, спасибо большое. Просто Сатору слишком хорошо его знает, так что считывал даже мельчайшие признаки, хм, интереса, и вовсю угорал, но добродушно и тепло, потому это не задевало. Вот Мегуми теперь здесь, Рёмен Сукуна продолжает врываться в его личное пространство, фангерлящая девочка пытается визжать, Юджи все еще выглядит так, будто он, совсем не склонный к рукоприкладству, все-таки сейчас своему брату вмажет, и что это вообще за бардак такой. Как все докатилось до такого? Отпихнув от себя Сукуну, Мегуми отворачивается от него, осторожно перехватывает Юджи за запястье и аккуратно тянет его за собой, ворча: – Пошли отсюда. Уровень чужого мудозвонства в моей крови превышен, мне нужна передышка. – Захочешь опять повысить этот уровень – обращайся, котенок. Я всегда к твоим услугам. Не удержавшись, Мегуми все-таки оборачивается к Сукуне, чтобы бросить на него острый, недовольный взгляд и раздраженное: – Ты теперь знаешь мое имя. Не пора перестать так называть? – Учитывая, как ты восхитительно реагируешь? Точно не пора, котенок, – мурлычет Сукуна, делая особенно сильный, показательный акцент на последнем слове, и от того, чтобы зарычать на него в ярости, удерживает только запястье Юджи, которое напрягается под собственными пальцами. Нет. Целью было успокоить его, а не заставить разозлиться на брата еще сильнее. Так что Мегуми больше ничего не отвечает – уверен, что на любой его ответ Сукуна найдет, что сказать насмешливого и только сильнее разозлить. Отвернувшись, он вновь осторожно тянет Юджи на себя, а тот поддается, легко позволяя себя увести. Они уходят.

***

Нахальный оскал, голод в алом блеске глаз, нити татуировок, к которым так и тянет прикоснуться пальцами – остаются выжжены на сетчатки. Из-за этого злость стелется под кожей. Вот уж действительно. Рёмен Сукуна. Король проклятий. Он знал, что делал, когда выбирал название для своей группы, да?

***

Когда они оказываются в его комнате, подальше от ушей Сукуны – Юджи захлопывает за ними дверь, шумно втягивает носом воздух… и вдруг весь сдувается, сникает, бросает на Мегуми виноватый взгляд. От раздражения не остается ни следа. – Прости за все это, – вздыхает он, выглядя совсем несчастным, как нашкодивший, ждущий выговора щенок, но Мегуми в ответ качает головой. – Ты не виноват в том, что твой брат придурок. – Так-то да, – признает Юджи, но опять морщится. – И я действительно не знал, что он приезжает. А иначе… Но даже так, я все равно должен был тебе рассказать. Намного раньше. Тогда ты был бы к этому лучше готов. На самом деле, теперь, в отсутствие Сукуны, когда в голове немного проясняется и мыслить получается лучше, более здраво – Мегуми уже не уверен, что и впрямь был бы. Даже знай он, кто именно тот самый старший брат Юджи, а, как следствие, и о существующей вероятности встретить его здесь, это все равно оглушило бы и дезориентировало. Потому что это… Ну… Рёмен Сукуна, знаете ли. Таким невозможно не оглушиться от одного его появления, тем более, если он еще и ведет так. – Ничего ты мне не должен, Юджи, – мягче отвечает Мегуми. – И все в порядке. Я в состоянии с этим справиться, – удобная полуправда – ни черта он не в состоянии, зато, похоже, у него относительно неплохо получилось притвориться, будто в состоянии. – Будто я в своей жизни придурков не встречал, – фыркает Мегуми. Конечно, встречал. Еще и как! В средней школе развлекался тем, что поколачивал таких, неся этим свое понимание добра и справедливости в их мир. Но стоит признать, что Сукуна – исключительный экземпляр. Единственный в своем роде. Их недознакомство длилось считанные минуты, а Мегуми уже хочется потрахаться с ним и прикончить его в одинаковой степени. Идеально было бы прикончить его после того, как потрахаются. Исключительно в таком порядке, конечно. Обратный – фу, это не по его части, хотя в нем был бы один-единственный плюс. Тогда Сукуна молчал бы. Но даже это все равно не перевешивает бесчисленные минусы. Вот бы заткнуть ему рот кляпом, чтобы ни слова больше! Совсем не в сексуальном смысле… Или, может, немного и в сексуальном. Он бы точно отлично смотрелся с кляпом, хотя и одними только глазами много что умеет сказать… Господи. Ему нужно перестать думать про гребаного Рёмена Сукуну! Заставляя себя сконцентрироваться обратно на Юджи, Мегуми видит, что тот не выглядит убежденным и все еще кажется виноватым. Нервным жестом проведя ладонью по волосам – почти такого же оттенка, как у его брата, и надо перестать. О нем. Думать, – он бурчит: – Слушай. Не то чтобы я не хотел тебе рассказывать. Просто… В прошлой своей школе я всегда рассказывал о своем старшем брате всем, – вздыхает Юджи. – Не для того, чтобы похвастаться или вроде того. Просто… Ну… Он, может, и мудак, но правда крут в том, что делает. Только ему не говори, что я так сказал, а то его эго устремится к Юпитеру и он мне никогда этого не забудет, – с легким раздражением ворчит он, и Мегуми понимающе, подтверждающе хмыкает. Нет уж, он точно не скажет. Это эго нужно держать в узде, во благо всего мира. – Но я, вроде, как, действительно горжусь им. Опять же, ему не говори, – немного неловко продолжает Юджи. – Конечно, не все мне верили, даже те, кто улавливал сходство между нами, думали, будто я просто примазываюсь из-за того, что мы похожи, и пытаюсь выдать себя за того, кем не есть. Но мне было плевать, что они думают. Мне не нужна была популярность или улучшение чужого мнения обо мне. А потом кто-то из моих одноклассником, кажется, увидел нас вместе, когда Сукуна ненадолго приезжал домой. Слух распространился, после этого в мои рассказы начали верить. Забавно, что к чужим словам прислушались сильнее, чем к моим, да? Тогда вокруг меня начали крутиться толпами люди. А я… Ну, Сукуна часто называет меня тупицей, и нельзя сказать, что он неправ, – фыркает Юджи. Хотя он произносит это без обиды или вообще чего-то негативного, Мегуми хмурится – ему не нравится, и когда сам себя так называет. Но все-таки рассказ решает не прерывать, кажется, это что-то очень важное для него. – Так что я не сразу въехал, чего это они. Думал, что правда им нравлюсь. Я же рассказывал о Сукуне не для того, чтобы внимание привлечь, понимаешь? Но потом, постепенно, даже до меня начало доходить. Когда все эти показательно-дружелюбные лица начали выпрашивать у меня билеты на концерт, или уговаривать познакомить со своим знаменитым братом, или еще что-то в таком духе. А стоило отказать – называли кайфоломщиком и моментально отворачивались, принимались поливать за спиной грязью. С тех пор так и пошло. Буквально все, кто пытался со мной дружить, по итогу просто хотели познакомиться со знаменитым Рёменом Сукуной или попасть на его концерт. Я тысячу раз пожалел о том, что вообще рассказал. Но ты классный, не похож на них всех, начал со мной дружить, не зная о брате. На последней фразе чуть приунывший и загрустивший Юджи чуть воодушевляется и продолжает энергичнее: – Ты, конечно, мог сам догадаться, учитывая, что мы похожи, но даже если бы было так, ты никогда не спрашивал о нем, не пытался получить какую-то выгоду из этого или еще что-то. Я был почти уверен, что ты все-таки понял. И я правда, правда собирался рассказать, потому что такого друга, как ты, у меня никогда не было. Но потом… – …потом ты узнал, что я поклонник и мне нравится его музыка, – вместо Юджи понимающе договаривает Мегуми, теперь, со знанием предыстории, легко догадываясь, в чем тут дело. Он помнит этот момент. Чистая случайность.

***

Хотя Юджи чудесный и в целом очень тактичный, но из-за того, что они так просто сблизились и сдружились, он начал иногда игнорировать такое понятие, как личное пространство. Не слишком сильно и с негласного разрешения – просто подсесть чуть ближе, пихнуть плечом, дружески поддеть локтем. Кому-то другому Мегуми такого не позволил бы, сам он совсем не тактильный, но с Юджи чувствовал себя в порядке из-за таких вещей, так что ничего не говорил. Но в тот раз он сделал то, за что кто-то еще мог бы и огрести словесно. Вытащил из уха Мегуми наушник и с веселым: – А что это ты тут слушаешь? – запихнул в собственное. Так уж вышло, что слушал он в тот момент как раз группу Сукуны. Тогда ему было непонятно, почему дальше от Юджи последовала такая реакция: широкая улыбка вдруг увяла, он чуть побледнел, весь напрягся, спросил слишком высоким голосом с неестественным смешком: – Эм… Они тебя нравятся, да? Нахмурившись из-за этих странностей, Мегуми тогда кивнул: – Вроде того. Их солист, конечно, мудак, – он опустил тот факт, что у него каких-то два года назад была постыдная подростковая влюбленность в этого мудака, всего лишь несущественные детали, – но песни пишет толковые и поет круто, я не могу это отрицать. А тебе они не нравятся? – следом осторожно спросил Мегуми, и Юджи еще страннее замялся. – Эм… Не то чтобы… А что у тебя на обед? – быстро перевел тему он. Хотя Мегуми ничего не понял и остался только еще озадаченней прежнего, но настаивать не стал и позволил тему перевести. Больше они об этом никогда не заговаривали, хотя Юджи каждый раз странно реагировал, когда он слушал эту группу. Король проклятий. Но вопросов больше не задавал и всегда спешил заговорить о чем-нибудь еще.

***

Ну, теперь Мегуми наконец-то понимает, откуда взялась такая реакция. Любой намек на промелькнувшее воодушевление улетучивается, и, еще сильнее сникнув, Юджи тише и виноватее продолжает: – Тогда я и понял, что ты точно не знаешь – он мой брат. Иначе это в тот момент хоть как-то, да всплыло бы. А я… Я знаю, что ты не был бы, как те придурки из моей старой школы! Знаю! – яростнее и громче настаивает он, чтобы тут же опять сдуться, бурча: – Но все равно почему-то испугался. Сам не понимаю, почему. Ты не тот человек, который стал бы дружить со мной ради билетов или знакомства с ним. Но все равно… Я всегда в каком-то смысле жил в тени Сукуны, и это нормально, я в порядке с этим, никогда не завидовал или вроде того. Мне не нужна такая слава, как у него. Но я все равно хотел, чтобы ты был моим другом, понимаешь? Не переключил все внимание только на Сукуну. Я осознаю, насколько это глупо, и что ты бы никогда так не поступил. Но… Все равно испугался. Прости, Мегуми, – совсем тихо, убито договаривает он, утыкаясь взглядом в пол, а Мегуми ощущает, как что-то внутри него смягчается. Даже если бы он захотел обидеться на Юджи – не смог бы, когда он выглядит вот так, будто несчастный щенок, ожидающий нагоняя от своего хозяина. Но Мегуми и не хочет. Он не видит ничего ужасного во всех этих рассуждениях и страхах. Да, может, они действительно немного глупые. Только вот страхи иногда, даже часто бывают именно такими. В них редко есть что-то рациональное. Несложно уловить логику, которая привела к такому, особенно если учитывать, что с ним раньше дружили только из-за Сукуны. Хотя Мегуми совсем не понимает этих людей. Речь же о Юджи. Теплом, добром и хорошем. Как можно не хотеть дружить с ним из-за него самого? Зачем для этого кому-то понадобилась причина в виде его знаменитого брата? – Тебе все еще не за что извиняться, Юджи. Все в порядке. Я все понимаю, – успокаивающе произносит Мегуми, и когда Юджи поднимает на него неуверенный щенячий взгляд, фыркает: – Если что, я действительно должен был догадаться. Вы и правда очень похожи. Но из-за того, что энергетика у вас совсем разная, как и выражение лиц, а фонтанируете вы чуть не противоположными эмоциями – мне это даже в голову не пришло. Так что я сам виноват, раз ничего не сопоставил. Хотя не буду отрицать, когда я обернулся, ожидая увидеть тебя, а вместо этого увидел Рёмена Сукуну, было… шокирующе, – фыркает он, и с облегчением видит, как Юджи чуть расслабляется, дергая уголком губ. – Зато, когда он открыл рот, думаю, шок очень быстро сменился злостью. Знакомый эффект. Я его на себе вот уже восемнадцать лет испытываю, – добродушно закатывает он глаза, коротко прыснув, и Мегуми фыркает чуть веселее. – Не без этого. Но в целом несложно прикинуть его приблизительный характер по одним только концентрам, так что здесь я не был шокирован или разочарован. Вот уж где действительно правда. Единственное, что Мегуми удивило – похоже, Сукуна и впрямь хотел его трахнуть, и это странно. Он мог бы найти бесчисленное множество вариантов получше. Но, видимо, это просто было удобно. Зачем идти и кого-то искать, если прямо на его кухне обнаруживается взрослый, совершеннолетний парень, который вполне может раздвинуть для него ноги? Зато в остальном никакого разочарования или шока. В целом чего-то такого и следовало ожидать. Если бы только Мегуми в принципе представлял себе, что ему стоит ожидать встречи с Рёменом Сукуной, конечно. – Это справедливо, – хмыкает Юджи и вздыхает, продолжая чуть тише: – Слушай, он… Он просто сложный. Одновременно и куда лучше, чем мир о нем думает, и намного хуже, чем все могут себе представить. Сложный, – повторяется и резюмирует он, вздыхая еще раз, куда тяжелее. – Сейчас я вспоминаю, как он вскользь упоминал, что ему скоро надо будет писать новый альбом. Но я думал, Сукуна для этого поедет в какой-нибудь роскошный уединенный дом или вроде того. Не так уж часто он бывает дома. А Мегуми внимательно на него смотрит. Хотя Юджи произносит последние слова с демонстративным легкомыслием и фырканьем, будто это ничего не значит, но нетрудно уловить за всем этим что-то горькое, болезненное. Он уже понял, что у самих братьев все сложно. Куда сложнее, чем показательное мы-друг-друга-на-дух-не-выносим. Хотя они сцепились при первой же встрече, очевидно, что та взаимная неприязнь, которую демонстрируют, не очень-то походит на реальность. Конечно, не Мегуми судить, он стал свидетелем их разговора лишь один раз, и до этого Юджи упоминал Сукуну также один раз, окрестив его придурком. Но все равно не может удержаться от того, чтобы осторожно сказать: – Если ты хочешь, чтобы он почаще бывал дома, думаю, тебе следовало бы об этом сказать. Вряд ли Сукуна догадывается. – Кто? Я? Хочу, чтобы он был чаще дома? – пытается изобразить насмешливый скептицизм Юджи, но полностью в этом проваливается, и под внимательным взглядом Мегуми сдувается, бурча: – …он все равно меня не послушает, так что… Неважно. Ладно, это явно непростая тема для него, да и смотрит при этом таким взглядом, будто мысленно умоляет Мегуми не продолжать развивать разговор в этом русле. Так что он уступает и лишь произносит: – Учти – Сукуна не понял, что я знаю о существовании его группы или о том, что он такой. А я предпочел бы, чтобы так и оставалось. Если его эго пробьет стратосферу, а тем более доберется до другой планеты, то у мира и правда могут быть проблемы. Моментально расслабившийся Юджи смеется: – О, поверь, от меня он точно ничего не узнает! Мне буквально всю жизнь приходится иметь дело с его эго, и я точно не заинтересован в том, чтобы оно становилось еще больше, – но тут же улыбка у него приглушается, и он неуверенней продолжает: – Ты же… Ты не против и дальше приходить ко мне? То есть, ты же знаешь, я всегда очень тебе рад и уверен, что Сукуна, хоть и придурок, ни слова против не скажет! – спешно добавляет он. – Но я… Эм… Я пойму, если тебе сложно его выносить. Тогда мы можем проводить время у тебя, если ты не против. Конечно, если ты вообще еще хочешь быть моим другом, – тише и грустнее договаривает он, опять начиная походить на несчастного щенка. Мегуми казалось, что этот момент они уже прояснили, но, видимо, все-таки не совсем. – Юджи, – твердо отвечает он. – Единственное, что может заставить меня перестать быть твоим другом – это если ты сам захочешь нашу дружбу разорвать. Мы дружим, потому что ты – это ты, и ты замечательный. Мне плевать на то, кто твой брат, – ну… точно плевать в контексте их дружбы, так что это правда, и Мегуми произносит уверенно, без тени лжи: – Я бы не стал ни дружить с тобой, и разрывать дружбу по таким идиотским причинам, – к счастью, после этого Юджи чуть приободряется, и он продолжает: – А если ты не против, чтобы я приходить, то я буду приходить также, как и раньше. Сукуна имеет полное право выставить меня за дверь и тогда я, конечно, не вернусь, а мы можем проводить время у меня. Но если он просто собирается вести себя, как придурок, то я не позволю такое ерунде изменить свой распорядок. Хотя, возможно, следовало бы позволить. Потому что ему явно предстоит немало головной боли из-за того, что в доме его лучшего друга живет старший брат, который по совместительству гребаный Рёмен Сукуна. Даже при условии, что он быстро потеряет к Мегуми интерес и перестанет его замечать – самому едва ли удастся перестать замечать, ну, как бы, Рёмена Сукуну. Это определенно сулит проблемы. Но – плевать. Уж точно Мегуми не собирается позволять чем-то такому или кому-то такому влиять на его планы и него самого. Ни за что. Обойдется. Услышав это, Юджи полностью расслабляется и веселеет. – О, Сукуну ждет множество сюрпризов и испытаний в таком случае! Я даже предвкушаю увидеть, каким будет его лицо, когда он полностью осознает, с кем именно столкнулся. – Я не собираюсь к нему лезть, если что, – вскидывает брови и уточняет Мегуми. На это Юджи лишь жизнерадостно кивает. – О, я это знаю! Но он точно будет лезть к тебе, а тебе придется ему отвечать, так что… Это будет весело. По крайней мере, для меня, – широко и сияюще улыбается он, и все-таки, чуть посерьезнев, добавляет: – Но ты не должен его терпеть, если будет слишком, ладно? Я не обижусь, если ты не захочешь больше приходить сюда. Главное… Ну… Оставайся моим другом, ладно? – тише просит он, улыбка становится кривее, но остается искренней, и Мегуми уверенно отвечает: – Вот об этом точно можешь не беспокоиться. Ты будешь моим другом до тех пор, пока сам хочешь быть моим другом. – Тогда ты обречен на эту дружбу до конца дней своих. Смирись. – Значит, так тому и быть. Звучит отлично, вообще-то. – Ну вот. А ты еще говоришь, что мы не платонические родственные души! – светится Юджи, вновь воодушевленный и жизнерадостный, сияющий так ярко, что даже Мегуми заряжается и не может удержаться от того, чтобы дернуть уголками губ, качая головой. Но, тем не менее, не споря.

***

По крайней мере, эта часть повседневности никак не изменилась – у него все еще есть замечательный лучший друг. Это никакой Рёмен Сукуна разрушить не способен.

***

Когда они возвращаются в гостиную, там, к его ужасу – и ускорившемуся ритму сердца – обнаруживается Сукуна, сидящий на диване с ноутом. Мегуми рассчитывал – хотя надеялся, наверное, будет точнее, – что он уже ушел к себе, или, скорее, отправился куда-нибудь за пределы этой квартиры. Рок-звезды не проводят свои дни таким скучным образом, как просто сидя дома, верно? Неверно. По крайней мере, в этот конкретный момент. Уловив чужое присутствие, он запрокидывает голову, так, чтобы, не вставая дивана и не оборачиваясь, сидя при этом спиной к ним, найти взглядом Мегуми и тут расплыться в оскале, мурлыча: – О, котенок вернулся! Я уже успел по тебе соскучиться. Ну и сколько придется теперь прождать времени прежде, чем интерес он наконец потеряет? До вечера? До завтра? Пока что Сукуна, кажется, слишком увлечен новой игрушкой, появившейся у него в поле зрения, но вряд ли это продлится долго. Нужно только потерпеть. Так что Мегуми равнодушно отвечает: – Сочувствую тебе. И, о, пожалуйста, продолжай называть меня так, я обожаю это, – сухо произносит он ничего не выражающим голосом, даже не пытаясь изобразить приличествующий такой фразе восторг или просительный тон, и Сукуна смеется. – Реверсивная психология? Не, не сработает. Я уже просек, как тебя это бесит, так что ты теперь всегда будешь котенком, котенок. Ну кто бы сомневался. – Мог бы хоть попытаться произвести на моего лучшего друга хорошее впечатление, а не вести себя с ним сходу, как мудак, – ворчливо вмешивается в диалог Юджи, подходя к дивану и плюхаясь на место рядом с Сукуной. – Что, прямо лучший друг? – вскидывает тот бровь, бросив на Юджи взгляд, странным образом сочетающий в себе насмешливость и проницательность. – Не припоминаю, чтобы ты кого-то когда-то так называл. Этот котенок и правда выдающийся, м? – мурлычет он, на этот раз просто поворачивая голову, чтобы бросить взгляд на приближающегося Мегуми. – Мегуми хороший человек, в отличие от некоторых, – ворчит Юджи, делая особенное ударение на имени. – Ты вообще надолго? – А что, уже прогоняешь своего восхитительного старшего брата? – Да никто тебя не прогоняет, хотя насчет восхитительного я бы поспорил, – закатывает глаза Юджи в ответ на едкую ремарку. – Просто хочу знать хотя бы приблизительные сроки того, как долго ты планируешь здесь портить окружающим нервы. – Изначально я не думал задерживаться надолго. Просто поделать дела и уехать, – уклончиво отвечает Сукуна. А Мегуми понимает, что под делами, видимо, подразумевается новый альбом. Но он почему-то не спешит раскрывать свою личность, а самому точно не сподручно это провоцировать, потому это заявление остается без комментариев. Тем более, что Сукуна уже продолжает, бросив на него еще один взгляд и вновь слишком уж показательно, плотоядно проходится им по всему телу – никакого вызванного этим жара под кожей, вот вообще, да пошло оно все. Наконец, он останавливается на глазах, понижая голос на пару тонов: – Но теперь в моем поле зрения появилось кое-что… любопытное. Так что, возможно, я задержусь, – ухмыляется Сукуна, выглядя слишком уж, необоснованно довольным. Ну этого еще не хватало! Ладно, даже если он действительно намекает на Мегуми, то его интерес все еще должен стремительно угаснуть, и скоро это пройдет. Пройдет.

***

Пройдет же, да?

***

Только вот. Похоже. Пройдет не в ближайшее время.

***

Следующие несколько недель превращаются для Мегуми в ад. Потому что сам Сукуна – как ад, очень горячий, соблазнительный, похотливый ад. Ад, который отказывается оставлять его в покое. Ад, который уже одним своим видом и присутствием рядом рушит любой намек на равновесие, а потом этот ад еще и ухмыляется, и сверками алыми искрами в глазах, и врывается в личное пространство, и подмигивает, и открывает свой гребаный рот, чтобы через него произносить слова. Кошмар! То ли ему попросту скучно, то ли еще что, но, похоже, на ближайшее время своей жизненно целью он выбирает полностью разрушить спокойный ход жизни Мегуми, а заодно, может быть, и его психику. Как минимум – нервную систему. Почти каждый раз, стоит прийти к Юджи в гости – Сукуна там. Вот казалось бы, лидер популярной рок-группы, одной из знаменитейших в мире, самый горячий парень планеты согласно куче рейтингов, опросов и прочей ерунды, кажется, ему в числе тонны остальных наград вручали какую-то и в такой тематике, хотя Мегуми не уверен, не особенно за всем этим следит. Суть в том, что уж он точно мог бы найти себе занятие поинтереснее, чем нарушать спокойствие и равновесие одного восемнадцатилетнего парня, лучшего друга его брата! Но нет. Почему-то Сукуна выбирает своим хобби на ближайшее время веселиться за счет Мегуми. А он веселится, и, о, еще как! Постоянно поддевает какими-нибудь фразами, провоцируя на спор. Постоянно называет котенком, и, похоже, не собирается прекращаться даже при том, что никакой реакции на это больше не следует – что, кстати говоря, требует определенного количества усилий. Постоянно влезает в личное пространство, полностью его игнорируя. Постоянно нашептывает что-то своим низким голосом, заставляя жар бежать по позвонкам и придвигаясь с каждым разом все ближе – скоро начнет опалять дыханием ушную раковину. Постоянно ухмыляется и сверкает нахально-хищным алым отблеском в глазах. Постоянно отпускает намеки, которые с каждым разом только все сильнее и сильнее повышают свой рейтинг, становясь все откровеннее. Это пытка. Это такая ужасная и прекрасная пытка. Хорошо еще, что Мегуми уже не шестнадцать! А иначе он не знает, как вообще это пережил бы. Ладно, если бы ему было шестнадцать, Сукуна не стал бы к нему лезть, это, к счастью, он четко обозначил. Но все равно оставался бы в зоне видимости и уже одно это сводило бы с ума. Тогда ни о каком преодолении глупых чувств точно речи не шло бы. До сих пор, спустя три года, Мегуми отчетливо помнит, как впервые услышал песню его группы. Король проклятий. Как полностью в тот момент пропал. Голос, музыка, тексты – попало, куда надо, вообще все. Тогда они были еще только многообещающей, поднимающейся в различных рейтингах группой, набирающей популярность, и он моментально скупил все доступные альбомы, принимаясь взахлеб их слушать. Его интересовала только музыка, а не личности певцов, так что, даже если это не совсем правильно, он продолжал слушать, но о самих участниках ничего не искал. Поэтому какое-то время действительно не знал, как выглядит Сукуна. Так продолжалось до тех пор, пока заметивший его увлечение Сатору не купил два билета на их концерт, для себя и него. Потому что это Сатору, он всегда замечает такие вещи, постоянно жалуется на то, что Мегуми никогда ничего не просит, так что скупает все, на чем его взгляд задерживается дольше, чем на три секунды, и, ну конечно же, не мог пройти мимо такой возможности сделать своего несносного ребенка чуть счастливее. Такой пафосный, невыносимый придурок, постоянно расшвыривающийся деньгами. Как же он Мегуми дорог. Вот таким образом он оказался на концерте Короля проклятий и впервые увидел Сукуну там, на сцене. Народу была уйма, восторженные крики, овации, но Сатору есть Сатору, он не обменивается по пустякам, так что, конечно же, билеты были куплены на первые ряды, откуда открывался отличный вид. Мегуми пропал сразу. Потому что это был… Рёмен Сукуна. Энергетика, запал, голос, оскал, алый, хищный блеск глаз, острота татуировок, обнимающих выделяющиеся скулы и широкие плечи, сильные руки, сжимавшие гриф гитары так, что сложно было не начать ей завидовать. Это было глупо. Это было так, так глупо. Но Мегуми ничего не мог с этим поделать. Он стоял там, не замечая восторженной истерии людей вокруг себя, и просто пялился, впитывая абсолютно все, каждую секунду, каждую ноту, каждое движение, и пропадая, пропадая, пропадая. Когда они вышли с того концерта, Сатору бросил на него очень понимающий взгляд, улыбнулся грустной, светлой улыбкой и протянул с добродушной насмешкой: – О-о-о… Кажется, кто-то у нас здесь словил только что свой первый звездный краш? – Ничего я не словил, – конечно, тут же буркнул Мегуми, отводя взгляд и даже в собственных ушах ни секунды не звуча убедительно. Рассмеявшийся Сатору протянул руку, чтобы взъерошить ему волосы, и мягко ответил: – Да ладно тебе, ребенок. Все мы такими были, в этом нет ничего страшного. И хотя этот твой Сукуна не по мою душу, молодоват для меня, но не могу сказать, что совсем не понимаю тебя. Он горячий, м-м-м? – подмигнул он напоследок с ухмылкой, а когда Мегуми бросил на него возмущенный взгляд, только рассеялся еще громче. С того концентра у него даже остался один постер, и, хотя тот никогда не оказывался на стене, но, возможно, он чуть-чуть потрепанный из-за того, как часто поначалу его разворачивали и сворачивали, чтобы чуть-чуть попялиться. Неважно. Никому не нужно знать. Хотя Мегуми уйму раз порывался выбросить его уже наконец, тот до сих пор валяется у него в шкафу, увы. Еще одна вещь, которую никому знать не нужно. По крайней мере, постер давно не разворачивался. Уж это может сказать уверенно. Больше на концерты Сукуны он не ходил, на всякий случай, чтобы не усугублять свое и без того плачевное состояние. Мегуми задался целью избавиться от глупой влюбленности – и избавился. Правда. Действительно. Но теперь настоящий Рёмен Сукуна прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки – а иногда и гораздо ближе, уж с его-то идиотской привычкой игнорировать понятие личного пространства. Это все сильнее становится проблемой.

***

Тогда, на том концентре, Мегуми пришел к уверенному выводу, что однажды эта группа обязательно станет самой популярной. Так и произошло. Спустя два года сложно найти кого-то популярнее них, и это при том, что они продолжают увеличивать количество своих поклонников. Буквально покоряют и заставляют поклоняться им весь мир. Или это делает конкретно Рёмен Сукуна.

***

Но прямо сейчас, в эту секунду, вместо того чтобы заставлять мир ему преклониться, тот знаменитый Рёмен Сукуна, самый горячий и популярный парень мира, решает развлечься тем, что троллит его, щеголяя по гостиной в одном полотенце. Потому что только вышел из душа и коне-е-е-е-ечно забыл взять сменную одежду, чистейшее совпадение, безусловно, звучит очень правдоподобно. Еще ему по какой-то невероятно обоснованной причине пришлось обойти всю квартиру прежде, чем вернуться к себе в комнату, потому что так-то у него отделанная ванная. А, вот и причина. По всей видимости, он захотел воды. Которую теперь показательно пьет, очень случайно проливая на себя – будто и без того недостаточно мокрый! Что это за нелепость такая? В процессе еще и умудряется подмигивать Мегуми, поглядывая на него искоса и не переставая ухмыляться даже так. Вот же сволочь! Хотелось бы притвориться, что это никак не влияет. Но как тут не влиять?! Надо быть железным изваянием по меньшей мере, чтобы не влияло, а от этого, увы, далек! Хотя есть подозрение, что на Рёмена Сукуну встало бы и у железного изваяния… и лучше ему такие мысли не озвучивать. А то кое-чье эго действительно пробьет небеса. Пусть Сукуна действительно чуть преувеличил свои под два метра – насколько Мегуми может судить, в нем что-то около метра девяносто, может, чуть меньше. Ну, так кажется с высоты своих метр восемьдесят. Но в остальном? Это действительно ходящий концентрат секса. Все эти изгибающиеся под чуть смуглой кожей мышцы, проглядывающие кубики пресса, острые лопатки и широкие плечи, мощные бицепсы и предплечья, крепкая грудина, дорожка волос, уходящая в… Ну, да. Полотенце сидит на бедрах настолько низко, что, кажется, вот-вот продемонстрирует, куда именно эта дорожка ведет. Татуировки, которые увивают кожу и изгибаются в такт движению мышц, только усугубляют ситуацию. Сукуна не перекачан так, чтобы это могло начать отталкивать и казаться неприятным, он отлично балансирует между не-слишком-сильно и точно-не-мало. Раздраженного – и немного распаленного, а от того еще сильнее раздраженного – Мегуми так и тянет вцепиться зубами в острый кадык, в выпирающие ключицы, пройтись короткими ногтями по нитям татуировок и получше их изучить. Раньше он мог только догадываться о том, как далеко они тянутся под одеждой. Теперь? Теперь почти точное знание лишь усложняет ему чертову жизнь. Небольшую интригу оставляет только небольшая линия полотенца. – Тебе действительно настолько сильно захотелось воды, что ради этого нужно залить весь пол? – сухо спрашивает Мегуми, пытаясь хотя бы притвориться, будто все это вообще никак на него не влияет и максимум эмоций, которые вызывает – сухой, насмешливый скептицизм. Он очень надеется, что у него получается. Очень. Потому что внутри – полыхает. Гребаный Рёмен Сукуна. Который в ответ сипло смеется, отставляет воду и разворачивается к нему полностью, при этом провокационно ухмыляясь. Хотя в нем все – провокационное. – Давай будем честны, – дразняще мурлычет он. – Все это дефиле нужно было только для того, чтобы продемонстрировать тебе, как много ты теряешь, отказываясь со мной трахаться… Даже скрывать ничего не пытается! Вот же… Мудак! – Так! Все! – прежде, чем Мегуми успел бы среагировать, прерывает его и взвизгивает сидящий рядом Юджи, одновременно с этим вскакивая на ноги. – Ты мой лучший друг, Мегуми, и я готов без вопросов отдать за тебя жизнь… Но терпеть такие разговоры в исполнении моего лучшего друга и моего брата для меня уже слишком. После чего он спешно разворачивается и ретируется к себе в комнату, пока Сукуна злобно гогочет ему в спину. – Как насчет рассказать о том, настолько ты готов отдать жизнь за своего старшего брата, а, поганец? Я, знаешь ли, обижен. А когда я обижен, меня так и тянет подробно изложить все о том, как именно и в каких позах я бы с Мегуми… Завизжав особенно пронзительно – предположительно, чтобы заглушить дальнейшие слова, – Юджи громко захлопывает за собой дверь. Гогот Сукуны сотрясает стены. Когда они остаются наедине, он поворачивается к Мегуми, плотоядно ухмыляется и тянет низким голосом: – М-м-м… Теперь, когда мы избавились от лишних, слишком чувствительных ушей… На чем я там остановился? – притворно задумывается Сукуна и щелкает пальцами, изображая озарение. – Ах, да! Я уже достаточно тебе продемонстрировал, что ты теряешь, или нужно продемонстрировать понагляднее? А то – упс – у меня и полотенце может абсолютно случайным, внезапным образом упасть… Нет, у Мегуми совсем не пересыхает от этих слов в горле и что-то в грудине не вскидывается, взрыкивая голодно. …ну а если даже да, никому не нужно знать. Особенно Сукуне. Заставляя себя удерживать равнодушную маску на лице, он бросает: – Напомни-ка. С чего ты вообще взял, что в принципе заинтересован в мужчинах? Это немного отчаянная попытка. Да, Мегуми отлично помнит, как легко Сукуна раскусил его в день их знакомства, но все еще надеется, что тогда это было просто сказано наугад, лишь бы спровоцировать и повеселиться. Ну или, по крайней мере, что за прошедшее с тех пор время удалось лучше научиться свой взгляд контролировать и теперь изобразить да-ходи-ты-хоть-полностью-голым-все-равно-мне-плевать получается удачнее. Только вот смех Сукуны, опять звучащий так, будто он в жизни не слышал чуши веселее, обрывает на корню все его надежды. – Хах. Ты опять за свое, котенок? Хотя признаю, это все еще смешная шутка, – мурлычет он, отсмеявшись, одновременно с этим скользя ближе к Мегуми и растягивая губы в пошлой, зазывающей ухмылке. – Не буду спорить, меня все сильнее и сильнее поражает твое умение удерживать на лице выражение рожи-кирпича. Ничего по нему не разберешь. По вот взгляд? Он продолжает тебя выдавать. Я отлично вижу, как ты смотришь меня, котенок. Подойдя вплотную, Сукуна чуть наклоняется, упирается руками в спинку дивана, на котором сидит Мегуми, и приходится запрокинуть голову, чтобы продолжать смотреть в глаза ему, нависающему и самодовольно, бесяче скалящемуся. Исключительно в глаза. Определенно. Больше он никуда смотреть не заинтересован. Да вообще – не на что там смотреть! Ну, подумаешь. Татуировки. Ключицы. Бицепсы. Грудина. Пресс. Эта гребаная дорожка волос… Черт. – Я вижу, как ты смотришь на меня сейчас. Я вижу, как ты смотрел на меня еще в тот, первый день, когда мы только познакомились, – продолжает Сукуна урчаще, ловя в ловушку алых вспышек своих дьявольских глаз. – Я знаю, что ты меня хочешь. При том, хочешь очень, очень сильно. Но кроме взгляда больше ничем этого не выдаешь. Выдержка у тебя, конечно, такая, что… хах. Это интригует и распаляет только сильнее. Знал бы ты, как сильно мне хочется узнать, где у этой выдержки предел, котенок. Из него так и прет непоколебимая уверенность в собственных словах, ею пропитаны и слова, и взгляд, и интонации, и оскал, и все это так раздражает. Что раздражает еще сильнее? Тот факт, что он действительно, черт возьми, прав. Хотя последние слова даже кое-кто немного проясняют. Узнать ему хочется, да? Так вот, почему интерес не гаснет. Интригует его тут. Когда Сукуна пожимает плечами, несколько капель срываются с влажных волос и падают Мегуми на лицо, но он это игнорирует, продолжая упрямо удерживать взгляд и равнодушное выражение на лице – хотя бы на лице, – пока слушает, как этот мудак продолжает: – Но ты сказал мне нет, был серьезен, и я могу это уважать. – Это ты так уважаешь? – вскидывает бровь Мегуми, взмахивая рукой и указывая на… ну… всего Сукуну и то, что сейчас из себя представляет. В ответ опять слышится смех. – Для начала – да, уважаю, – веселится он. – Я же до сих пор не попытался прижать тебя к этому дивану и засосать, верно? Давай еще раз будем честны, котенок. Как бы ты тогда отреагировал, м-м-м? – со значением спрашивает Сукуна. Очевидно, на что это намек. На то, что в такой ситуации от выдержки Мегуми не осталось бы и следа, и он тут же поддался бы. Сдался. Поднял бы белый флаг и… хм. Отдался. Отвратительно то, что нельзя утверждать с уверенность, будто это неправда. Вероятность существует. Увы. Но Сукуна так сильно, так талантливо бесит, что одна только мощь этого бешенства выдержку подпитывает с так ярко и яростно, что Мегуми уверен… – Я бы тебе врезал, – хладнокровно заявляет он. В этот момент уверенный, что, как бы сильно ни тянуло к этому татуированному мудаку – выдержки хватило бы даже при таком раскладе. Сукуна моргает, на секунду кажется удивленным. А затем опять во весь голос ржет. Нахмурившись и поджимая губы, Мегуми думает – это потому, что он не поверил. Оказывается неправ. – Самое восхитительное, что я, кажется, тебе верю. Уж ты точно мог бы! – необоснованно довольно, чуть не восторженно провозглашает наконец Сукуна, когда может сквозь свой гогот говорить. Теперь приходит черед Мегуми удивленно моргать. Это же шутка, да? Нет, похоже, не шутка. Что здесь может быть восхитительного?! – Почему тебя так радует перспектива получить по роже? – недоверчиво спрашивает он, и получает в ответ нелепо-самодовольное хмыканье. – Потому что до тебя у меня таких точно не было. Мне, конечно, многие хотят врезать. Но говорить это в лицо? Действительно подразумевая и будучи в состоянии выполнить? Еще и в ситуации, где я тебя засовал бы? Ну, котенок, это звучит действительно восхитительно, – с широкой ухмылкой произносит Сукуна и, что самое поразительное, похоже, именно это подразумевает. – Ты чокнутый, – немного оглушенно отвечает Мегуми, пытаясь эту тираду переварить. Но он только насмешливо отмахивается. – Меня называли и похуже, – о, вот в это верится без проблем. – А еще… – наклонившись ниже, Сукуна понижает интонации и повышает градус жара в алых искрах глаз. – Ничто не мешает мне все-таки превратить твое нет в да. Чем я сейчас и занят, вообще-то. Очень занимательный процесс, между прочим. Как мне кажется, я уже на полпути к успеху, – мурлычет довольно он, и Мегуми скептично хмыкает. – Скорее, еще на полпути дальше от успеха, чем раньше. Остро прищурившись, он спрашивает недовольно: – Это что, просто следствие твоего задетого эго? Тебе впервые отказали, поэтому ты теперь не успокоишься, пока не трахнешь меня? Спортивный интерес проснулся? Потому что все на это указывает. Особенно слова о том, как он заинтригован и хочет узнать, где находится грань выдержки Мегуми. – М-м-м… Наверное, частично, – задумчиво мычит Сукуна, легко признавая это. Но затем взгляд его становится пронзительнее, горячее, стекает к губам Мегуми, вспыхивая, и, уже неприкрыто голодный в своих алых отблесках, поднимается обратно к глазам. Сам Сукуна при этом наклоняется ниже, кладет ладонь ему на линию челюсти и большим пальцем проводит по нижней губе, жадно взглядом отслеживая движение, касаясь так, что опасно близко к обманчивой ласке, и хотел бы Мегуми притвориться, что это не влияет, что ему плевать, что ритм сердца и дыхания не ускоряется. Хотел бы. Становится еще хуже, когда Сукуна, вновь удерживая взгляд плотоядными глазами, голосом на несколько носом ниже выдыхает: – А еще ты просто охуенно горячий и я охренеть, как хочу тебя. Ради такого можно и постараться, щеголяя в полотенце и превращая нет в да. Блядь, я получу столько удовольствия, просто услышав твое да, а потом еще больше, когда мы наконец-то потрахаемся. Вообще-то, Мегуми редко матерится, но… Блядь. Да блядь! Ощущая себя и впрямь страшно близким к тому, что превратить свое нет в да, он с силой, размеренно выдыхает и плавно, глубоко вдыхает, чтобы наполнить легкие и мозг притоком свежего кислорода и заставить себя опять соображать. Но этому несколько мешает тот факт, что по итогу наполняет он запахом Сукуны, его геля для душа и в целом его. Да блядь же! – Убери от меня свою руку, пока я не откусил тебе палец, – все же мрачно выталкивает из себя слова Мегуми, потому что взбешенность на мудака перед ним действительно подпитывает выдержку, при этом он игнорирует тот факт, что и его собственный голос начал звучать на несколько тонов ниже. Хотя Сукуна начинает смеяться, но все-таки отстраняется и вскидывает руки в насмешливо-сдающемся жесте. С алыми бесовскими искрами в глазах отвечает: – М-м-м… Так у тебя не только коготки, но и клыки? Скорее волк, чем котенок, да? Но я все равно буду называть тебя котенком. Это так увлекательно тебя бесит. Очень занимательно наблюдать за тем, как ты сохраняешь каменное выражение на лице, но при этом швыряешься молниями взглядом. Издав недовольно-раздраженный звук, Мегуми швыряет в отступившего Сукуну подушку, от чего тот хохочет только еще громче. А затем случается страшное. Падая на пол, уголок подушки задевает полотенце и… …и Мегуми успевает очень, очень вовремя… или очень невовремя… нет, все-таки очень вовремя отвернуться, раздраженно выплевывая сквозь стиснутые зубы: – Верни гребаное полотенце назад, а еще лучше, просто вали отсюда! – М-м-м… – доносится до него довольный мурлычущий звук, потому что все у одного татуированного мудака, похоже, по плану. – Мог бы так и сказать, что хочешь полюбоваться поим дефиле в полностью обнаженном виде, котенок. Я бы ни за что тебе не отказал… – Сукуна! – рявкает Мегуми, чуть не поворачиваясь к нему в порыве злости, но вовремя успевает себе одернуть, упрямо пялясь в противоположную сторону. Тот факт, что он сам, пусть и случайно, ситуацию все к этому подвел, делает все еще ужаснее. Нет, у него нет веры в какой-то там вселенское предназначение, но сейчас очень хочется на вселенную злиться. На того, кто там эту случайность вот так подстроил и теперь вовсю угорает. Бог, дьявол, бес, сатир… неважно. Хотя перед ним прямо сейчас бог, дьявол, бес, сатир в одном лице. Конечно же, вместо того чтобы свалить, Сукуна продолжает над ним насмехаться, звуча все более и более радостным: – Ты смутился? О, я бы очень хотел, чтобы ты смутился, котенок. Но ты вообще смущаться-то умеешь? Я вот уже несколько недель пытаюсь тебя заставить, и ничего из этого пока что не выходит… Да и сейчас ты выглядишь больше в ярости, чем хоть сколько-нибудь смущенным. Хотя твоя ярость очень горячая, так что я совсем не против… – Сукуна! Полотенце! Сейчас! – рычит Мегуми глухо. А этот татуированный мудак, посмеиваясь, радостно отвечает ему: – Уф, какие мы властные и требовательные. Мне нравится. Интересно было бы полюбоваться таким тобой в постели… – Сукуна… – уже с неприкрытой угрозой цедит Мегуми имя, как оскорбление. Только тогда хмыкнувший Сукуна возможно, что-то такое улавливает в нем, наверное, понимает, что почти к грани все-таки подвел – но это, вероятно, не та грань, которой ему хотелось бы. Потому что еще немного – и Мегуми просто… поднимется, развернется и свалит отсюда. Проблема в том, что двигаться придется вслепую, лишь бы точно ничего не увидеть. Но в любом случае, Сукуна наконец отвечает, недовольно цокнув языком: – Ладно. Все. Полотенце на месте. Какой ты скучный, котенок. Так. Ну это слишком просто, чтобы оказаться правдой. Для начала опасливо зыркнув искоса, Мегуми поворачивается полностью, глядя на то, что перед ним, корчит гримасу и скептично спрашивает: – Ты это серьезно? – Ну упс. Ты не уточнял, что именно мне делать с полотенцем. Все стратегически важные места я прикрыл… Ну, одно место, – не очень-то умело изображает Сукуна невинность. Самодовольный и нахальный оскал на лице полностью рушит образ. – Сукуна. Просто завяжи это гребаное полотенце полностью, – выплевывает Мегуми. Сукуна, который просто удерживает полотенце рукой около паха, прикрывая один только член – эти гребаные татуированные бедра, на которые приходится очень, очень старательно не пялиться, – тут же притворяется, будто его осеняет некое озарение. – А, так вот, что с ним нужно делать! Повязать! Но, упс, у меня странный провал в памяти, забыл, как это воплощать в жизнь… Не хочешь помочь, котенок? – самодовольно мурлычет он. Очевидно, уверенный, что хотят бы так выбьет Мегуми из колеи Зло взглянув на Сукуну, он ощущает, как что-то внутри него мстительно, рычаще вскидывается, принимая этот вызов. Отлично. В эту игру можно играть вдвоем. Начать вот прямо сейчас. Поднявшись с дивана и встав напротив Сукуны, упрямо и твердо глядя исключительно ему в глаза, Мегуми тянется вниз, вырывая полотенце из его руки, и ощущает некое мрачное удовлетворение, когда оскал приглушается, а алые всполохи в глазах начинают отдавать удивлением. Ха. Не ожидал такого, да? Молча и невозмутимо, притворяясь, будто не ощущает себя на грани того, чтобы сдохнуть прямо сейчас, Мегуми оборачивает полотенце вокруг бедер Сукуны, очень, очень старательно не касаясь стратегически опасных мест, да и вообще стараясь не касаться. Что, увы, невозможно, и когда подушечки пальцев касаются гладкой кожи и твердых мышц под ней, их будто опаляет огнем. Кажется, здесь дело не только в собственных ощущениях, восприятии, полыхающем под кожей пламени. Дело еще и в том, что он… горячий. В буквальном смысле. Не в как-то болезненно, у него явно не повышена температура или вроде того, просто если сам Мегуми легко мерзнет, при этом и легко переносит холод, то Сукуна, похоже, во всех смыслах полыхает, как ад. Об него так просто было бы согреться. Или так просто было бы об него сгореть. Раньше казалось, что, когда обжигало во время как-нибудь случайных касаний, то это было иллюзорным ощущением, созданным самим моментом. Похоже, дело не только в этом. Просто этому татуированному мудаку, конечно же, нужно быть горячим во всех возможных смыслах. Но Мегуми ничем не выказывает, что все это как-то влияет. Или что влияет близость. Не впервые за эти недели им так близко оказываться, конечно, но полностью голый Сукуна и собственные руки на его бедрах это точно что-то новое. Тут сложно, знаете ли… не проникнуться ситуацией. – А ты полон сюрпризов, котенок, – хрипит Сукуна, искря странным, незнакомым алым блеском во взгляде, и на этот раз то, как низко звучит голос, не кажется запланированным Глаза его прикованы к Мегуми и затягивают в себя, как врата в преисподнюю, но он все еще ничем не показывает, что это влияет на него. Сам не знает, как это получается. Ему кажется – уже должен был бы замертво пасть или просто пасть, прямо в тот ад, который из себя Сукуна представляет. Но, тем не менее – с самым невозмутимым видом повязывает полотенце. Отступает на шаг. Хмыкает и отвечает низким, опасным голосом: – Ты даже не представляешь, Рёмен. А потом разворачивается и уходит, на этот раз оставляя последнее слово за собой.

***

Становится ли после этого ситуация в целом лучше? Ха.

***

Ха.

***

Кажется, чем больше Мегуми дерзит Сукуне и противостоит ему, тем больше тот загорается и цепляется, тем ярче становятся дьявольские алые всполохи у него в глазах, чем шире расплывается заинтригованно-самодовольная ухмылка, тем чаще и активнее он лезет, пытаясь спровоцировать на… Что-то. Чем бы это ни было. Полуголые дефиле становятся регулярными, хотя полотенце больше ни случайно, ни абсолютно-случайно-никаких-продуманных-закономерностей не падает. Но от этого не то чтобы сильно легче. Хотел бы Мегуми сказать, что постепенно к этому кошмарно-регулярно мельтешащему виду привыкает. Но как тут привыкнешь? Когда почти голый Рёмен Сукуна постоянно мелькает перед глазами, попробуй к такому привыкнуть. Хотя Мегуми несколько разочарован собой в том, что, похоже, взгляд его все-таки так и продолжает по-прежнему выдавать – это не мешает ему и дальше корчить рожу-кирпич, швыряться ехидными репликами и все-таки пытаться научиться свой взгляд контролировать. Когда в один из дней он бросает раздраженное в ответ на очередную провокацию: – Единственное желание, которое вызывает у меня твое лицо, это не трахаться с тобой, а познакомить это лицо со стенкой. То в ответ Сукуна вдруг почти неслышно ворчит себе под нос: – Вот кто бы знал, как так тут грубо и жестко обращаются с тем, у кого даже статуэтка есть, подтверждающая, что он – самый горячий парень планеты. Ага. Значит, статуэтка все-таки есть. При этом недовольным им же сказанным Сукуна не выглядит и не звучит, напротив – хоть и пытается недовольно изобразить, слишком уж воодушевленный и распаленный, а ухмылка явно так и норовит проскользнуть на губах. Но Мегуми притворяется, будто не расслышал, и вскидывает бровь: – Что ты сказал? Он же все еще, вроде как, ничего не знает о том, что такой татуированный мудак на самом деле, так что надо поддерживать образ. – Говорю – я и не против, чтобы ты познакомил мое лицо со стеной, если собираешься в эту стену втрахать, – уже на обычном уровне громкости отвечает Сукуна, расплываясь в теперь полноценном нахальном оскале, и, надо отдать должное, этой фразой ему удается немного выбить Мегуми из колеи. – А ты что, согласился бы, чтобы я тебя трахнул? – недоверчиво и скептично фыркает он. Вообще-то, уверенный, что это просто так себе шутка, но ухмылка Сукуны только становится шире, взгляд загорается дьявольским алым, он скользит ближе и довольно отвечает: – О! Неужели, я наконец попал в точку? Чтобы утащить тебя в койку, всего-то и надо было, предложить меня трахнуть? – фыркает он, оказываясь уже совсем рядом, зажимая пьющего чай Мегуми у столешницы, в которую упирается ладонями по обе стороны от него. Склоняя голову набок, Сукуна с легкой задумчивостью продолжает: – Хм-м... Не буду скрывать, обычно я сверху. Всегда сверху, – уточняет он. – Но ради тебя, так уж и быть, готов сделать исключение, котенок. Если осилишь, конечно, – плотоядно и хищно проводит он языком по губам, добавляя в ауру угрозы. Но совершенно невпечатленный этим Мегуми сухо отвечает: – Думаешь, мне было бы слабо? – А ты хочешь мне доказать, насколько тебе не слабо? – вскидывает бровь Сукуна, и Мегуми хмыкает, уже далеко не впервые упираясь локтем в кошмарно-твердую грудную клетку, которая, как он теперь знает, также вся в нитях татуировок… Так. Не отвлекаться! Это, вообще-то с целью оттолкнуть от себя, а не полапать. Да и что локтем полапаешь-то? По крайней мере, в такие моменты Сукуна всегда послушно отодвигается и не пытается настаивать, так что реальную силу применять не приходится. Хотя Мегуми далеко не слабый, все-таки он со своими буграми мышц будет накачанней, так что, наверное, и сильнее. Но так просто победу ему точно не отдал бы! Только все еще не хочется доводит все до той точки, где происходящее превратится в драку. Кажется, не ему одному. Увы, Мегуми не может сказать, что против воли вспыхнувшая в голове картинка с Сукуной, втраханным им самим в стену, ничего внутри не задевает и не распаляет, но он все равно заставляет себя оставаться невозмутимым, когда отвечает: – Неплохая попытка на слабо меня взять, но все еще нет. – Просто признай, что струсил, котенок, – фыркает Сукуна, явно не собираясь так легко сдаваться, и Мегуми хмыкает. – А вот эта попытка уже тянет на незачет. Слишком слабо и очевидно. Я разочарован. – Ты неповторимый, котенок, – гогочет в ответ Сукуна. Ну, хотя бы одному из них двоих здесь весело.

***

Потому что Мегуми вот совсем не до смеха.

***

А дальше ситуация становится только хуже и хуже. Когда в один из дней Мегуми стоит возле школы и листает ленту на телефоне, пока ждет Юджи, с которым они договорились вместе уйти, у него в ушах наушники и он немного отвлекается от мира, когда вдруг ощущает, как один из них вытаскивают. Дернувшись, он резко вскидывает голову, переходя в режим обороны, готовый ощетиниться и начать защищаться. На уровне инстинктов чувствуя – нет, это не Юджи. Слишком резкое движение. Слишком оборонительно вскинулось нутро. Но когда видит того, кто рядом, то, несмотря на черную кепку, черную маску и черные солнцезащитные очки, каким-то образом сразу понимает, кто это, и, что еще непостижимее – моментально расслабляется, хотя расслабляться рядом с Сукуной ужасный вариант. Только запоздало, уже и так поняв, что за придурок тут ходит и наушники из ушей выдерживает, Мегуми подмечает и чуть проглядывающие из-под маски нити татуировок, подтверждающие догадку. Пока немного отвлекается на них, этот влезающий в чужое личное пространство мудак уже засовывает наушник себе в ухо – и вдруг замирает, весь каменеет. – О, котенок… – мурлычет знакомый, чуть приглушенный из-за маски голос, и, хотя Мегуми не видит ни губ, ни глаз Сукуны, абсолютно уверен, что он сейчас самодовольно ухмыляется и бесовски сияет алым отблеском в глазах. – А говорил, не знаешь, кто я такой. Только тогда после этих гребаных слов, Мегуми наконец включается в реальность достаточно, чтобы осознать один катастрофический факт. Он сейчас слушал Короля проклятий. Группу Сукуны. Голос Сукуны. Вот черт! Ну, ладно, это не то чтобы прям совсем уж катастрофичная катастрофа, какого-то там невероятного прилива ужаса Мегуми не ощущает. Но разочарование в себе – да, потому что не заметил чужого приближения и позволил себе так бездарно проколоться. Глупо. Обычно он легко считывает почти чье угодно присутствие рядом с собой и чужое приближение, исключение только Сатору и Юджи, к которым привык достаточно и достаточно доверяет, чтобы относится к их присутствию без настороженности, а потому иногда его упускать. Но Сукуна? Вот уж кому точно доверия нет! Почему тогда не заметил?! А теперь его эго точно подскочит на несколько пунктов, придется объясняться, и он этого никогда в жизни не забудет. Сколько же теперь провокационно-насмешливых комментариев предстоит выслушать. Это не прямо ужасный ужас. Но проблема. Отрицать и притворяться, будто не знал, что Сукуна в этой группе солист и лидер, явно бессмысленно, не только из-за неумения прямолинейно лгать, но и потому что уж как минимум по голосу его невозможно было бы не узнать, так что Мегуми равнодушно бросает: – То, что мне нравится какая-то музыка, еще не значит, что я хоть сколько-то заинтересован в информации об ее создателях и исполнителях. Формулировка достаточно расплывчатая, чтобы не быть откровенной ложью, но при этом косвенно подразумевать именно то, что нужно – будто Мегуми до непосредственной встречи с Сукуной мог даже не знать, как он выглядит. Сработает или нет – другой вопрос. Несколько секунд тот просто смотрит на него, ничего не говоря, и хотя Мегуми не видит глаз, кожей ощущает его подозрение. Наконец, Сукуна ворчит: – Вот по твоей роже-кирпичу действительно хрен что пойми. Даже взгляд сейчас ничего не выражает. Может, и правда не знал, как я выгляжу, пока не познакомился лично. А может, и знал. Ощущение, будто все-таки нет. Тайна за тысячей тысяч ебаных замков. При этом прямого вопроса о том, знал или нет, а значит, можно просто хмыкнуть в ответ на эти слова, выдергивая при этом свой наушник из руки Сукуны. – Грубо, – цокает тот языком, но затем от него вдруг так отчетливо начинает фонить самодовольством, что Мегуми может за любыми масками и очками увидеть этот широкий оскал и дьявольски-алый взгляд. – Зато я теперь точно знаю, что ты слушаешь меня и тебе моя музыка нравится. Черт. Да, ладно, это Мегуми прямым текстом признал, но от своих слов отказываться и не собирается. Как бы Сукуна ни бесил, поет он круто, тексты у него шикарные, а свою популярность полностью заслужил. Увы, это приходится признать. Но лучше мысленно. Серьезно, это гребаное эго. Когда Мегуми просто недовольно зыркает на него и ничего не отвечает, то Сукуна, очевидно, воспринимает это, как молчаливое подтверждение, и довольно смеется. А затем вдруг приопускает маску, открывая вид на эти ухмыляющиеся самодовольные губы, подается вперед, ближе, и ближе, и ближе, и, явно намеренно опустив голос на несколько тонов, тихо, музыкально мурлычет ему почти в ухо: – Благодаря этому теперь точно знаю, что ты тащишься от моего голоса. Раньше я думал, что, когда нашептывал тебе на ухо что-нибудь эдакое, и у тебя чуть сбивалось дыхание, то это была просто реакция на близость. А теперь понимаю, что ты, видимо, реагировал на голос, потому что такого не случалось, когда я просто оказывался близко. М-м-м… Вот и сейчас реагируешь. Весь замер и выдыхаешь тяжелее. Тащишься от этого, да? Хочешь, я тебе на ушко спою что-нибудь, котенок? Да. Да, Мегуми хочет. Боже, он так сильно хочет… Но мысленно отвешивает себе удар по лицу, весь встряхивается, и отпихивает от себя Сукуну локтем в грудину, чуть сильнее, чем бывает обычно. – Что ты вообще здесь делаешь? – раздраженно спрашивает Мегуми, пытаясь сбросить с себя морок, навеянный этим низким, на этот раз все-таки опалившим ему ушную раковину голосом, и Сукуна ухмыляется шире, самодовольнее прежде, чем вернуть маску на лицо и констатировать: – Это не ответ на мой вопрос, котенок. – Ну так и ты на мой вопрос не ответил, – парирует Мегуми, решая не обращать внимания на тот факт, что задал свой вопрос вторым и лишь для того, чтобы избежать ответа на сказанное Сукуной. – Избегаешь ответа, значит, да? – тем не менее, хмыкает Сукуна, и Мегуми ненавидит тот факт, что он прав. – Ладно, я тебе подыграю, так уж и быть, котенок. Может, я просто, как хороший старший брат, приехал навестить мелкого в школе. Чем тебе не вариант? – Ну и почему ты сейчас торчишь здесь, со мной, вместо того чтобы его искать? – скептично интересуется Мегуми. – Во-первых, потому что я не мог пройти мимо такого котенка. Это выше моих сил, – самодовольно скалится Сукуна одним только гребаным голосом. – Во-вторых, потому что там, где ты – там и Мелкий. Стоя рядом с тобой у меня куда больше шансов его найти, чем если я начну носиться по всей школе. Ладно, это аргумент. Ну, второй пункт, конечно. А учитывая, что Мегуми даже ждет именно Юджи, оспорить ему нечем. – Ну в-третьих, – тем не менее, вдруг продолжает Сукуна, стоит Мегуми и впрямь поверить, что он приехал к Юджи. – Это все сейчас был наглый пиздеж. Потому что я просто соскучился по своему котенку и приехал его навестить. Тяжело вздохнув, Мегуми призывает на помощь все свое гребаное терпение, чтобы ровно ответить: – Я слишком стар для твоего дерьма, Рёмен. Потому что вот в этот вариант не поверил ни на секунду. – Тебе всего лишь восемнадцать, – весело фыркает и насмешливо отвечает Сукуна, а Мегуми раздраженно цокает на это языком. – Всего несколько недель общения с тобой, а я уже чувствую себя так, будто мне восемьдесят. – Ну, для восьмидесятилетнего ты отлично сохранился, – мурлычет Сукуна, и даже сквозь темные стекла очков его взгляд обжигает. Да так, что хочется проверить, не воспламенилась ли кожа. – Все. Мне надоело. Пусть Юджи сам меня ищет, – ворчит Мегуми, у которого таким образом скоро нервы сдавать начнут. Гребаный Рёмен Сукуна. Вот уж действительно Король проклятий! Все-таки не просто так это название для группы выбрал, да? А выбирал наверняка он. Хотя сейчас, как бы самодовольно и напыщенно это ни звучало, но ощущается так, будто Сукуна – это его, Мегуми, персональное проклятие. – Да ладно тебе! Погоди, котенок, – смеется Сукуна, перехватывая двинувшегося в сторону Мегуми за запястье и чуть потянув на себя – но хватка не болезненная и не крепкая, оставляющая возможность вырваться, если захочет. Все-таки он недовольно позволяет себя подтянуть. – Знаешь, раз ты фанат моей группы… – начинает Сукуна, вновь приспуская маску, чтобы продемонстрировать свой самодовольный оскал и приближается сильнее, сильнее, понижая тембр голоса. – То я мог бы устроить для тебя приватное выступление. Очень приватное. Где мы оба будет очень голыми… Блядь. Почему Мегуми хоть на секунду подумал, что может услышать от него что-то серьезное? Теперь, когда Сукуна понял, что он знает о группе… то так просто эту тему уже ни за что не оставит, верно? Возможно, это все-таки катастрофичная катастрофа и ужасный ужас. Издав раздраженный звук, Мегуми наконец вырывает запястье из хватки, что нужно было сделать изначально, а затем хмуро и едко спрашивает: – Ну и как, часто такой подкат срабатывает? – Сто один случай из ста, – ухмыляется Сукуна, и Мегуми хмыкает, сухо отвечая: – Ну, тогда я подпорчу тебе статистику, – после чего опять разворачивается, чтобы уйти, но на этот раз уворачиваясь от руки, которая пытается его остановить. – Да подожди, котенок! – гогочет ему в спину Сукуна. Конечно же, Мегуми не ждет.

***

После этого у Сукуны появляется мудацкая привычка – хотя у него все мудацкое – постоянно выдергивать наушники из ушей Мегуми, если вдруг проходит мимо, когда он слушает музыку. В любой рандомный момент времени. Без предупреждения. Естественно. Так что слушать в их с Юджи квартире плейлисты, в которых точно нет Короля проклятий, превращается в необходимость, почти акт самозащиты, потому что еще один раз он все же сумел подловить и не успокаивался после этого весь вечер. Хотя Мегуми в принципе становится немного параноиком и на улице также следит за тем, что слушает. А то ведь мало ли, из-за какого угла Рёмен Сукуна выскочит.

***

Помимо этого, конечно же. Конечно же. У Сукуны еще появляется дурная, даже более мудацкая привычка уже на постоянной основе что-нибудь на ухо Мегуми нашептывать, теперь уже совсем не пытаясь хоть какую-то иллюзию дистанции выдерживать и каждый раз опаляя дыханием ухо. Он и раньше-то отрицал существование такого понятия, как личное пространство, а сейчас вообще оставляет между ними расстояние такое мизерное, что почти можно ощутить жар кожи собственной. Этот мудак нашел слабое место и теперь вовсю им пользуется. Проблема в том, что отслеживать и останавливать свою реакцию на его голос чертовски, чертовски сложно, особенно учитывая, что Сукуна всегда нападет неожиданно, опять без какого-либо предупреждения. Иначе, как нападением, это не назовешь. Чаще всего подойдет сзади, так, что попробуй его заранее заметь. Нашепчет что-нибудь эдакое, почти касаясь губами ушной раковины – но при этом все-таки не касаясь, вообще никак не касаясь. Радостно разгогочется или замурлычет, стоит Мегуми тяжелее вдохнуть, вытянуться струной, дернуть плечом. А потом уносится, полностью собой довольный. Мудак. Хорошо еще, что пока что – пока что – хотя бы получается сдерживать себя от того, чтобы в такие моменты инстинктивно, бессознательно податься назад, навстречу голосу, в порыве все-таки коснуться. Потому что – и это самое ужасное – тянет и тащит к этому кошмарно сильно. Еще хуже то, что Сукуне даже не нужно произносить что-то пошлое, грязное, провокационное. Ему достаточно сказать что-нибудь абсолютно безобидное, какое-то случайное словосочетание, вроде… – Пицца с пепперони. Или… – Математический анализ. Или… – Пространственно-временной континуум. Что-то максимально далекое от сексуального, и Мегуми все равно реагирует, потому что дело не в словах, дело в этом гребаном голосе, от которого он тащится с пятнадцати… и, о-о-о, Сукуна никогда, никогда не должен узнать, как долго тащится. Он же ни за что это так и не оставит! Вон, и без того ходит весь самодовольный и радостный, потому что следом за реакцией на голос просек и то, что ему даже не нужно произносить что-то особенное. А теперь вовсю веселится, бросая случайные фразы и наслаждаясь реакцией. Нашел себе персональную игрушку. Ну не мудак ли? Мудак! Как бы Мегуми ни пытался приучить себя не реагировать, игнорировать – ни черта из этого не выходит. Каким образом тут не реагировать, если низкий голос ласкает барабанные перепонки, жар дыхания оседает на мочке уха, само присутствие, близость, огонь Сукуны ощущается нутром. В какой-то момент приходит кошмарное осознание, что даже если бы он вообще ничего не говорил, просто подходил сзади и стоял вот так, не касаясь, но при этом окружая собой – это уже сводило бы с ума. Потому что его присутствие всегда безошибочно узнаваемо, даже если не видеть и не слышать, одна только энергетика считывается чуйкой, даже по жару дыхания и жару кожи можно узнать. Но что-то безнадежное, глупое, лишенное здравого смысла в Мегуми, похоже, начало ему доверять, поэтому теперь у него получается подкрадываться незаметно, и это гребаная проблема. Попробовал бы так подкрасться кто-то другой – получил бы под дых на подлете. Попробовал бы вот настолько близко постоять, что-нибудь на ухо нашептать, спровоцировать, при этом почти – всегда только почти – касаясь всем тело? Фу. Одна мысль о вот такой… близости с кем-то еще вызывает отвращения. Но это не кто-то другой. Это гребаный Рёмен Сукуна. Который сносит планеты с орбит, прекрасно осознавая, что делает это, и получая удовольствие от происходящего. Веселясь от того, как кому-то фундаментально перекраивает мир. Еще немного – и эго Сукуны таким темпами действительно доберется до Юпитера, а там и дальше, до следующей галактики. Это. Невыносимо. Что Мегуми в таких обстоятельствах остается? Перестать приходить в гости к Юджи? Избегать Сукуну и поменьше с ним пересекаться? Сделать все, от себя зависящее, чтобы им вообще не приходилось сталкиваться? Нет уж, это значило бы сдаться и проиграть, признать, что этот мудак все-таки вывел его из равновесия окончательно. Вроде бы, не должно это волновать. Какая разница, что он думает? Но стоит представить масштаб его эго и самодовольства при таком раскладе, как только подумает, что все-таки победил, а Мегуми сбежал, не вывез, оказавшись близко к грани своей выдержки, может, даже ощутив опасность того, что его нет все-таки превратится в да. Даже мысль – уже невыносима и невероятно раздражает. При этом, если Сукуна захочет – все равно же найдет способ доставать! Кто знает, утихомириться ли его спортивный интерес, если начать избегать, исчезнуть из его поля зрения, или только сильнее разгорится. Ощущение, что второй вариант правдоподобнее. Есть немалая вероятность, что это только подзужит его и подтолкнет старательнее провоцировать и выводить. Ведь подтверждение того, что реакция на его идиотизм все-таки есть, что выдержка перестает, ну, выдерживать – это только делает все веселее, верно? Да, что-то такое похоже на логику Сукуны. Черт. Так что Мегуми после всех размышлений о том, что во всем этим делать, приходит к выводу: остается ему только одно. Мстить. Может, так хотя бы и сам наконец немного удовольствие от происходящего получит. Не только Сукуне тут веселиться и не только он может устраивать дефиле в полотенце или всякое на ушко нашептывать. Вообще-то, Мегуми не думает, что это сработает. Просто он раздражен, взвинчен, ему надоело быть постоянно под прицелом всех этих поддразниваний и внезапных, кошмарных, коварных нападений-без-нападений, быть своего рода жертвой под прицелом у развлекающегося хищника. Оказываться при этом неизменно проигрывающей стороной, оставляющей его жутко самодовольным. Ну хватит уже. Надоело. Пора переиграть ситуацию в свою пользу. Или хотя бы попытаться.

***

Поразительно то, что очень скоро выясняется. Это действительно работает.

***

Впервые Мегуми решает попытаться воплотить в жизнь свою странную месть, когда наклоняется сзади над сидящим на диване Сукуной, чтобы низко выдохнуть ему на ухо: – У меня тут внезапные новости: ты меня достал. Я подумывал послать тебя нахуй, но потом понял, что такое направление тебя только порадует. Особенно, если на мой. Так что обойдешься, пожалуй. Справляйся как-нибудь без этого. Подкрасться оказывается до скучного просто. Он умеет быть тихим и незаметным, когда захочет – ему пришлось этому научиться, когда еще жил на улице. При этом Мегуми не уверен, какой именно реакции ждет. Хотя даже если Сукуна просто испугается и от неожиданности дергается, это уже, пожалуй, будет того стоить. Но нет, реальность оказывается от такого сценария далека. Никакого испуга. Никакого дерганья. Зато… О-о-о, а это и правда оказывается приятно, когда он чуть вздрагивает и шумно выдыхает, явно бессознательно откидывая голову немного назад, навстречу голосу. Хм. Ладно, теперь проще понять, почему Сукуну все это так веселит и радует, когда он оказывается по эту сторону. А потом, стоит Мегуми замолчать, ощущая совсем легкое, мрачное, мстительное довольство от полученной реакции – он запрокидывает голову, пересекается взглядами и смотрит пораженными глазами, сорванно и ошеломленно выдыхая хрипом: – Что это, блядь, сейчас было, котенок? – Эксперимент, – хмыкает уже своим обычным голосом распрямляющийся Мегуми, заставляя выражение своего лица оставаться равнодушным и невозмутимым. – Я, конечно, не солист и лидер популярной рок-группы, но, похоже, и мой голос на тебя действует. Это очень… любопытное наблюдение. – Еще как действует, – тихо признает, кажется, еще не полностью пришедший в себя Сукуна. – А дополнительную порцию можно? Желательно, когда мы оба будет в горизонтальном положении и… Ну, следовало ожидать, что он все попытается перевернуть в свою пользу. Так что Мегуми обрывает его, флегматично бросая: – Дай-ка подумать… – даже не пытаясь изобразить задумчивость и глядя с холодным безразличием. – Хм, пожалуй, абсолютно точно нет. Хорошего понемногу, Сукуна. А следом разворачивается и уходит, вновь оставляя последнее слово за собой.

***

О, а это и правда приятно!

***

После этого он принимается повторять такого рода финты. Делает также, как и Сукуна с ним – подскальзывает в самые неожиданные моменты, шепнет что-нибудь, в диапазоне от провокационного и пошлого до полностью безобидного, осознавая, что, как ни странно, и второй вариант работает. А потом с самим невозмутимым, равнодушным видом уходит. Удивительно то, что Сукуна продолжает реагировать. Каждый. Чертов. Раз. Разница только в том, что он, в отличие от Мегуми, ни остановить это явно не пытается, ни раздражения из-за этого не испытывает. Наоборот, кажется, приходит во все больший восторг. Это, конечно, немного портит момент триумфа – подразумевалось, что происходящее будет его хотя бы немного бесить, а не только сильнее радовать. Но ладно, выбивать таким образом из равновесия все равно забавно. Когда же Мегуми решает устроить дефиле в полотенце, то, стоит сидящему на диване Сукуне развернуться к нему и увидеть это – он выпрямляется. Застывает. Его скользящий по телу взгляд становится до того темным, жадным и голодным, откровенно жрущим, что можно было бы ощутить себя под ним голым… Если бы и так уже не был почти полностью голым. Хм. Мегуми не был уверен, что получит на это какую-то реакцию, кроме, может, насмешек и равнодушия, а получив ее даже не знает, что с этим фактом делать. То, что Рёмен Сукуна, похоже, и правда, по каким-то непонятным причинам, хочет его, а не только стебет… Нет. Лучше в этом направлении вообще не думать. А затем Сукуна наконец смотрит ему в глаза, в алых отблесках появляется что-то темное и угрожающие, и он низким, опасным голосом произносит: – Ты же понимаешь, что если будешь вот так меня дразнить, то я могу просто завалить тебя и трахнуть? Но Мегуми, как не вздрогнул под его взглядом, сохранив маску невозмутимости, так не вздрагивает и от этих слов. Напротив – только стискивает челюсти крепче, распрямляется сильнее, ощущает, как что-то внутри него из-за услышанного наливается сталью. Вскинув бровь, он холодным и жестким голосом отвечает вопросом на вопрос: – А ты понимаешь, что пригрозил мне сейчас изнасилованием? Почти уверен, что нет, не понимает. При всех многочисленных недостатках Сукуны, он не кажется человеком, который мог бы быть способен на… такое. Скорее всего, просто ляпнул на запале, не думая о значении этих слов. Но это только значит, что надо бы ткнуть его в это значение носом. Потому что прозвучало отвратительно. – Что? Нет. Я не это… – тут же теряет всю свою напыщенную угрозу и растерянно начинает Сукуна, подтверждая этим догадку – ага, и впрямь не понял. Но Мегуми смотрит на него холодно и скептично, вскидывая бровь еще чуть выше. Потому что, да. Даже если не подразумевал такого, сейчас он сказал именно это. Пусть научится думать прежде, чем позволять словам вырываться из своего рта. Моргнув, Сукуна с осознанием в глазах выдыхает хриплое и пораженное: – Блядь. Это действительно так прозвучало, да? Я правда не имел это в виду, я бы никогда не стал ничего делать против твоей воли. Против чьей-либо, но тем более твоей. Но все равно я эту хрень ляпнул и… Да блядь же. Признаю, ты меня сейчас полностью уделал, котенок, – вздыхает и хмыкает он, вскидывая руки в, кажется, вполне искренне сдающемся, даже побежденном жесте, и Мегуми кажется, что в глазах у него мелькает что-то уважительное, может быть, даже восторженное. Наверняка кажется. Ну, хоть он и был почти уверен, что это просто случайные слова, не несущие такого посыла, получение прямого, явно честного подтверждения все-таки снимает в какой-то момент, незаметно появившееся напряжение. Хмыкнув, Мегуми разворачивается к кухне и лениво бросает, взмахнув в сторону Сукуны рукой: – Ой, что-то мне сильно пить захотелось… – Вот же ты засранец, котенок! – гогочет Сукуна до абсурдного довольно.

***

С этого момента все превращается в своего рода войну, на протяжении которой они всячески друг друга провоцируют, заводят, возбуждают, при этом никак друг друга не касаясь и оставаясь в рамках а-что-такого-мы-просто-дразним-и-шутим-ничего-серьезного. На фоне всего этого Юджи жалобно скулит. – Если уровень вашего нереализованного сексуального напряжение в этом доме повысится еще хотя бы чуть-чуть, я уеду в Австралию и потребую убежище в кармане у какого-нибудь кенгуру. Выберу своей жизненной целью и профессией стать кенгуренком. – Звучит как раз соответствующе твоим возможностям и умственным способностям, Мелкий, – насмешливо фыркает в ответ Сукуна, и Мегуми бросает на него разраженный взгляд. А на Юджи – виноватый, и, поморщившись, отвечает ему: – Хм. Прости за это. Просто твой брат – мудак. Приходится быть мудаком ему под стать, чтобы как-то это выдержать. И учти, я, конечно, поддержу любой твой жизненный выбор, в том числе и быть кенгуренком. Но уверен, ты способен на большее. – Стать полноценным кенгуру? – насмешливо фыркает Юджи, и у Мегуми дергаются уголки губ, но отвечает он с предельно серьезным видом: – Именно. Они смотрят друг на друга и начинают смеяться. До ушей доносится приглушенное, недовольное бурчание Сукуны себе под нос: – Вот с этим мелким поганцем он смеется, а мне достаются одни только раздраженные взгляды и колкие реплики. Где справедливость? Мегуми старательно притворяется, что не слышит этого. Но подушку в Сукуну все-таки швыряет. На этот раз он одет полностью, так что та, хм, ситуация не может повториться и опасности никакой.

***

За исключением того, конечно, что сам Сукуна – ходячая опасность.

***

Но затем, в один из дней, так уж выходит, что Мегуми приходит к ним домой раньше Юджи, который задержался в школе ради своего экзотерического или какого-то такого кружка, но при этом сказал его не ждать и впихнул ключи. Хотя обычно он, вообще-то, наоборот, пытается в этот кружок к себе затащить хотя бы ненадолго, но есть догадка, что сегодня они, наверное, собрались заняться какой-нибудь глупостью. Вроде вызова духов с помощью доски Уиджи или что-то такое. Но слушать скептичные комментарии на этот счет в исполнении Мегуми не захотели. При чем, скорее всего, на его отсутствии настояли остальные участники кружка, потому что самого Юджи эти комментарии обычно только веселят и подзуживают воодушевленно спорить, доказывая, что он в своем скептицизме неправ. – Указатель же движется, Мегуми! Просто посмотри! Как ты можешь это объяснить?! – Так, что его движет один из тех, кто удерживает физически, Юджи. – Никто из нас так не поступил бы! – Докажи. – … – … – Да ла-а-адно тебе, Мегуми!.. Вариации такого рода диалогов происходили между ними уйму раз, но при этом Юджи никогда не разражается, наоборот, становится только взбудораженнее и воодушевленнее, пока пытается свою точку зрения доказать. Пф. Но и отказываться от идеи очередной ночевки вместе у него дома, очевидно, он не хотел, так что впихнул ключи и выпихнул из школы Чтобы не портить ему веселье, Мегуми, притворился, что ничего не понял, поддался и пошел один. Когда он закрывает за собой дверь и заходит в гостиную, то удивленно замирает, обнаруживая очень непривычную картину. Ему не впервой видеть Сукуну в гостиной, но обычно он либо с ноутом, либо с телефоном, либо с планшетом, и тут же включается в свой обычно самодовольно-насмешливый режим, стоит им оказаться в одном помещении. Но в этот раз, похоже, вообще не замечает чужого появления. А вместо какой-либо техники в руках у него… обычный блокнот и карандаш. Да в целом это не привычный Сукуна. Ни самодовольного оскала, ли дьявольского и опасного алого отблеска в глазах. Он сидит на полу, привалившись спиной к дивану, блокнот устроен на колене, и он раздраженно пишет в нем что-то, потом еще раздраженнее перечеркивает, опять пишет, опять перечеркивает. В глазах – алая злость и какой-то удушающее разочарование, кажется, направленное на самого себя. Губы поджаты. Под кожей ходят желваки от напряжения в челюстях. Наконец, пальцы сминают исчерканный бумажный лист и вырывают его, раздраженно отбрасывая. Оглянувшись вокруг, Мегуми понимает, что весь пол усеян такими комками бумаги и судя о тому, какой блокнот тонкий, видимо, пострадала уже большая его часть. Он не уверен, что в такой ситуации делать. Вряд ли Сукуна хочет, чтобы кто-то – тем более Мегуми – стал свидетелем этой сцены. Наверное, просто забылся и не ожидал гостей, случайных зрителей этого. Лучше, пожалуй, исчезнуть до того, как его присутствие вообще заметят, а потом притвориться, будто этой сцены не было и ничего не видел. Никогда и никак это не упоминать. Так что он уже хочет как можно тише, неслышнее пройти дальше, в комнату Юджи, чтобы не беспокоить его, но прежде, чем успел бы сделать даже шаг – Сукуна вдруг замирает, голова его вскидывается, взгляд тут же безошибочно находит Мегуми, и выражение лица искажается. Черт. Кажется, догадка подтвердилась, и он явно действительно не хотел зрителей, а теперь уже ставшую неловкой ситуацию никак не предотвратить. Ну, если Сукуна сейчас разозлиться и выгонит, его можно понять – все-таки Мегуми здесь незваный гость, которого никто не ждал, тем более, пришедшего в одиночку, без Юджи. Он уже готовится к тому, что на него сейчас обрушатся несколько кругов ярости одного Короля проклятий. Но вместо этого Сукуна морщится и неожиданно тихо, севшим голосом произносит: – Довольно жалкое зрелище, да? Не хотел, чтобы ты это видел, – звучит все это с направленным куда-то вовнутрь презрением в голосе и невеселым, горьким смешком напоследок, пока он непривычно нервным жестом проводит по волосам. Рёмен Сукуна – и нервозность? Так вообще бывает? – Мне уйти? – осторожно спрашивает Мегуми. – Да какая уже разница, ты все равно увидел, – дергает плечом Сукуна. Откинувшись затылком на диван, он вытягивает свои длиннющие ноги по полу, оставляя сжатый в ладони блокнот лежать на колене, и поворачивает голову набок, так, чтобы смотреть на Мегуми и хмыкнуть, тем не менее, без злобы: – Раз ты знаешь, кто я такой и чем я зарабатываю, то, видимо, мелкий поганец рассказывал тебе, для чего я приехал домой? А, точно. Новый альбом. Это многое… объясняет. – Как я понимаю, у тебя не очень ладится с вдохновением? – осторожно спрашивает Мегуми, делая чуть настороженный шаг ближе – он все еще не уверен, что Сукуна не наброситься на него словесно, имел бы полное право. С таким ним еще не приходилось иметь дело и теперь каждое слово и даже каждый выход ощущается, как хождение по минному полю – никогда не знаешь, в какой момент подорвет. Но он не выглядит угрожающим или агрессивным. Даже злость, с которой недавно вырывал лист из блокнота – и та ушла. Теперь он кажется просто… внутренне усталым. Выжатым. Изможденным. Разочарование и презрение к себе проглядывают отчетливее и это почему-то совсем не нравится. – Ну, ты можешь поднять любой из листов и сам убедиться в том, какое у меня охуенное вдохновение. Хм. Ну, ладно. Раз уж сам разрешил. Это же все-таки Рёмен Сукуна. Сложно отрицать то, что хочется посмотреть на процесс становления его нового альбома. Может, он просто излишне самокритичен, и там все не так уж плохо. Хотя сам любопытствовать все равно не стал бы. Но вот с разрешения… Действительно потянувшись к одному из клочков бумаги, Мегуми поднимает его и разворачивает. По мере прочтения и попыток разобраться что-то в перечеркнутых строчках, брови его ползут все выше и выше в удивлении, но, увы, не особенно приятном. – Можешь не стесняться в выражениях. Я знаю, какой это говно, – фыркает Сукуна, и Мегуми колеблется пару мгновений. Ему не хочется говорить что-то грубое, но лгать и притворяться, что это круто, не хочется тем более. Он знает, как Сукуна может писать. Три года его слушает. Ничьи больше песни не западали так сильно. А то, что сейчас здесь, перед глазами, на этом скомканном листе бумаги… – Я бы выразился вежливее, но в целом суть ты действительно уловил, – осторожно отвечает и признает Мегуми. Сейчас он в принципе пытается действовать очень, очень осторожно. Не потому, что боится Сукуну – хотя, возможно, следовало бы, он отлично понимает, какую опасность и угрозу тот может из себя представлять, в определенном смысле постоянно на себе это ощущает, ага. Но почему-то Мегуми уверен, что, даже если он по-настоящему разозлиться, все равно будет в состоянии контролировать себя достаточно, чтобы не размахивать кулаками. А вот словами проехаться точно может. Но ладно. Это можно выдержать. Собственная осторожность вызвана скорее тем, что Мегуми не особенно хорош в важных словах или в словесной поддержке, а сейчас Сукуна явно не в лучшем своем состоянии и не хочется случайно сделать только еще хуже. Но вместо того, чтобы разозлиться или как-либо еще в таком роде негативно отреагировать, он только опять отзывается этим горьким, наждачным смехом. Что, вообще-то, ощущается куда хуже, чем если бы злился. – Я не могу, блядь, писать по заказу, – раздраженно и болезненно произносит Сукуна, отсмеявшись и отводя взгляд, с неприязнью оглядывая клочки бумаги, разбросанные вокруг него. – Вдохновение – это не та хрень, которую я могу вызвать, когда захочу. Муза та еще капризная срань. Она либо есть, либо ее нет. Но хрен там эту хуйню объяснишь. Я по контракту должен альбом, значит, я должен дать им альбом. Никого не волнуют никакие но. Когда я это подписывал, у меня еще было время, и я думал, что оно само придет. Но оно не пришло. Отказывается приходить сейчас. Все, что я пишу – это такая хуйня, что только потраченную бумагу жалко. Я не знаю, что, блядь, с этим делать. Мегуми не может сказать, что ему это знакомо. Он все-таки не человек творчества. Скорее технарь и логик. Но и ему известно это состояние, когда что-то сделать нужно, но это просто… Не выходит, как бы ни старался. Состояние не то, вдохновения нет, не пишется, не складывается, никак не тащит, хоть что ты делай. Так что хотя бы частично понять он может. Сердце у него сжимается от сочувствия, и Мегуми пытается понять, что здесь можно сделать, сказать, как помочь. Но, опять же, ему всегда плохо давались слова, он просто не умеет это, словесную поддержку, больше поддерживает поступками, тем, чтобы побыть рядом, подставить плечо, что-то в таком духе. Но вряд ли Сукуне это нужно. Вряд ли ему вообще нужно что-то от Мегуми. Просто так уж совпало, что он оказался не в то время не в том месте, увидел то, что ему видеть было не предназначено, и теперь это уже никак не откатить. Ну а с таким стечением обстоятельств следом так уж вышло, что Сукуну по случайности прорвало. Так бывает. Он наверняка никакую поддержку принимать и не захочет от случайного восемнадцатилетнего пацана, которого ему просто забавно троллить. Да и что Мегуми сумел бы правильного сказать, если все-таки именно с таким сам не сталкиваться? Но все равно… И уйти так легко – не может. Пока он судорожно обдумывает ситуацию и собственные дальнейшие действия, Сукуна уже встряхивается, хмурится. Бросает на Мегуми более осознанный взгляд. – Блядь. Прости. Я не хотел вываливать все это на тебя, – морщится и проводит он ладонью по лицу, а уровень его презрения к себе только продолжает увеличиваться, когда издает очередной горький смешок. – Вообще не хотел выставлять себя перед тобой таким жалким, а по итогу продолжаю выставлять только все более жалким. Бля-я-я-я-ядь. Еще никогда не приходилось видеть Сукуну таким. Мегуми привык к постоянному самодовольству, нахальству, провокациям, оскалам, опасности. Научился более-менее с ними справляться и почему-то не ожидал увидеть его… Человеком, наверное? То есть, не каким-то божеством со сцены, не каким-то татуированным мудаком, который вечно доебывается. А обычным человеком, переживающим собственные кризисы, в том числе творческие. Раздраженного, недовольного собой, в чем-то лажающего, сидящего тут в окружении вырванных листков и ощущающего себя жалким. Но Сукуне не нужно ощущать себя жалким. Да, он мудак, но точно не жалкий. Не он, сверкающий в свете софитов ярче, чем сами софиты. Мегуми не очень хорош в словесной поддержке, но лучше в поддерживающих поступках. Так что, не позволяя себе передумать и отступить, вообще обдумать то, что собирается сделать – он протягивает Сукуне руку и произносит: – Пойдем. Тот в ответ удивленно моргает, переводит непонимающий взгляд с Мегуми на руку и обратно, спрашивает растерянно: – Чего? Прежде, чем убедит себя, что все это невероятная глупость, и отступит, он произносит куда тверже и уверенней, чем ощущает себя в этот момент: – Ну, ты точно не найдешь вдохновение, если будешь сидеть здесь и жалеть себя… – Я не жалею себя, – явно по инерции ощетинивается Сукуна, но совсем невпечатленный этим выпадом Мегуми скептично вскидывает бровь и спрашивает: – Сколько раз за этот диалог ты назвал себя жалким? Рот Сукуна открывается. Закрывается. Он опять удивленно моргает. Явно прокручивает в голове весь их диалог. Во взгляде появляется осознание, с которым он хмыкает, вскидывая руки сдающимся жестом: – Ладно, уел. – Вот я и думаю, что тебе стоит выйти и хотя бы немного проветрить голову, а не сидеть здесь и пытаться выжать из себя слова, когда очевидно, что это не получается, – пожимает плечами Мегуми. – Я не очень понимаю, как это работает у творческих людей, но вряд ли все эти мучения, – обводит он рукой комки бумаги, – и презрение к себе помогут. Так что – пошли. Еще пару секунд Сукуна колеблется, потом на его губах расплывается оскал, более тусклый и кривой, чем обычно, и все-таки оскал, с которым он фыркает: – Ну, тогда веди, котенок. После чего хватается за руку Мегуми, позволяя себя поднять.

***

Мегуми ведет. Сам не зная, куда – но ведет.

***

Не то чтобы у Мегуми был какой-то конкретный план, когда он все это затеял. Или полное осознание того, что он творит. Или… Ну, хоть что-то! Это просто был порыв. Может быть, проблеск того самого вдохновения, которое ищет и не находит Сукуна – только направленного, похоже, куда-то не туда. Потому что, как только они выходят на улицу, а Мегуми глубоко вдыхает и по мозгам ему проходится свежим воздухом – то вот лишь тогда-то он наконец и задается вопросом, что делает и зачем. Чем вообще думал, затевая что-то такое. За исключением того, что как раз не думал. Просто поддался импульсу, чего обычно не делает. Черт. Между ними повисает немного неловкое молчание. Сукуна – непривычно мрачный, молчаливый, погруженный куда-то в себя. Он не сыплет привычными оскалами и подкатами, губы поджаты, руки сунуты глубоко в карманы, брови нахмурены, взгляд пасмурный, сосредоточенный и будто вообще ничего перед собой не видящий. Это было плохой идеей, тащить его на улицу. Не потому, что Мегуми напрягает такой Сукуна, совсем нет. У всех иногда бывают минуты пасмурности и погруженности в себя, каких-то внутренний рефлексий, переломов, это нормально. Пусть рядом сейчас и не тот человек, от которого такое ожидалось… все еще человек, так что, конечно, и с ним такое случается. Не проблема помолчать и просто побыть рядом. А вот в чем проблема, так это в том, что Мегуми явно не тот, кого рядом сейчас хотели бы видеть. Но, что ж, есть только он. Придется Сукуне чуть-чуть потерпеть, все-таки его никто никуда силой не тащил, добровольно зачем-то пошел, а сразу же предлагать вернуться было бы довольно глупо. Зачем тогда вообще было все это затевать? Вся идея в том, чтобы помочь ему. Мегуми действительно считает, что просто сидеть перед блокнотом, рвать листы, скрипеть зубами и злиться на себя – так себе идея. Это не приведет Сукуну ни к чему хорошему, только затянет дальше в тоску и безнадегу. Проблема еще и в том, что он сам – не тот человек, который может помочь вдохновение отыскать. Творчество – это не совсем о нем и не совсем для него. Мысль о том, чтобы, например, самому писать песни, вызывает разве что смех. На фоне его собственных попыток то, что сейчас способен выдать Сукуна, наверняка смотрелось бы истинным шедевром. Но вот на фоне того, что сам Сукуна выдавал раньше… Хотя Мегуми может понять это состояние, когда просто не выходит что-то важное и нужное делать, как бы ни старался, но для него все обычно упирается в то, чтобы переломить этот момент усилием воли. В труд. В упрямство. В настойчивое желание становится лучше и делать то, что нужно. А в данном случае это явно не то, что может помочь. Вдохновение для него – слишком зыбкое, эфемерное понятие. Но это не значит, что его не существует. Видно, что Сукуна не просто ерундой страдает и ничего не хочет делать, а действительно не может, как ни старается. При этом старается явно сильно, вон, сколько бумаги вокруг валялось, да и уровень его безысходности о многом говорит. Нужно учитывать еще и то, что это сам Мегуми застал его таким лишь один раз по случайности, но понимает – вне предела его поля зрения Сукуна, вероятно, провел таким образом все те несколько недель, которые прошли с его приезда. Едва ли это была первая попытка что-то написать. Или десятая. Или двадцатая. Кто знает, не идет ли счет уже на сотню. Пока он размышляет о том, что делать теперь, когда из дома они выбрались, до его ушей доносится тяжелый вздох и хрипловатый голос: – Извини. Из меня сейчас очень хуевый собеседник. Я своей кислой рожей только порчу настроение. – Послушать твое молчание вместо обычного идиотизма, вырывающегося из твоего рта – это не такое уж плохое изменение, – сухо отвечает Мегуми, и, к счастью, судя по тому, как Сукуна отзывается несколькими тихими смешками, он осознает, что это просто шутка. Ладно, в которой есть некоторая доля правды… Но все-таки шутка. Они никуда конкретно не идут, просто бесцельно бродят по улицам, Сукуна по большей части помалкивает, и Мегуми не нарушает тишину, думая о том, что таким образом может случайно нарушить что-то еще. Может, там, в этой мудацкой, но все-таки гениальной голове, прямо сейчас вовсю идет какой-то творческий процесс. Такое нельзя спугнуть. В какой-то момент они решают заглянуть в магазин, прихватить что-то перекусить. Пока Мегуми исследует полки в поисках того, что взять, он и сам ощущает себя все мрачнее и мрачнее, продолжая задаваться вопросом – зачем затеял все это? Лучше бы успел тихо уйти до того, как Сукуна заметил. Ну, или хотя бы уйти уже после. Вся эта затея явно обречена на провал, уже вовсю демонстрируя этот почти свершившийся факт. Да, пока что только почти, но вряд ли это продлится долго. В какой-то момент Мегуми замечает, что Сукуна отстал от него, и останавливается, оборачивается. Замечает его у полки с журналами, сжимающего один в ладони. Он вновь в кепке, очках и маске, так что по лицу эмоций не разобраться, но по напряжению в теле и по тому, как сильно пальцы сжимают плотные глянцевые страницы, становится понятно – чтобы там ни увидел, это не вызвало у него приятных эмоций. Подойдя ближе, Мегуми скользь мажет взглядом по обложке. А. Там сам Сукуна. Казалось бы, что-то настолько самодовольный должен был сейчас начать скалиться и вовсю журналом размахивать, хвастаясь, как он крут, а? Или, наоборот, просто с фырканьем пройти мимо, пренебрежительно отмахнувшись, мол – пф, я опять на какой-то обложке, подумаешь, каждый день такое случается, а иногда и по несколько раз на дню. А вместо этого – напряжение, фонящие от него раздражение, еще сильнее сгущающийся мрак настроения. Ну нет, так не пойдет. Может, идея вытащить Сукуну из квартиры и была плохой, но это уже случилось, и теперь Мегуми будет работать с тем, что есть. Чтобы по итогу их вылазки его настроение стало еще отвратительнее? Можно как минимум попытаться этого не допустить. Мысленно вздохнув, Мегуми тянется вперед и осторожно вытаскивает журнал из судорожной хватки пальцев Сукуны, а тот, как ни странно, это позволяет, лишь чуть вздрогнув, вероятно, от неожиданности, и повернув голову к нему. – Хватит пялиться на себя, самодовольный мудак, – добродушно ворчит Мегуми, возвращая журнал на место и больше на обложку не глядя. Не проверяя, что там за заголовок и не любопытствуя о том, чем именно была вызвана такая реакция. Это не его дело. Если Сукуна захочет, сам расскажет. – Мне же надо поддерживать репутацию, – хмыкает он в ответ, только насмешка выходит какой-то слишком бесцветной и сухой. Закатив глаза и ничего не отвечая за это, Мегуми просто осторожно обхватывает его запястье и тащит к кассам, уже прихватив с собой все, что хотел, а Сукуна, как ни странно, позволяет и это. Разве что по дороге, не останавливаясь и, кажется, даже не глядя, стаскивает с полок еще что-то. Но так, чтобы запястье из хватки не вырывать.

***

Они не обсуждают, никак не упоминают тот факт, что запястье Сукуны так и остается в хватке Мегуми до тех пор, пока не приходится разжать, разбираясь с покупками. Просто несущественная деталь.

***

Когда они выходят из здания обратно на улицу, с несколькими упаковками снеков и напитками, даже темные стекла очков не мешают ощутить на себе внимательный, пристальный взгляд. Но Мегуми притворяется, будто не замечает, дожидаясь того, что там Сукуна хочет ему сказать – потому что он явно хочет. Наконец дожидается. – Ты же понял, что на самом деле я был далеко от восторга, когда пялился на этот журнал, и поэтому забрал его, да? – тихо спрашивает Сукуна. А. Так вот в чем дело. Пожав плечами, Мегуми признает, не видя смысла лгать об этом: – Как для самодовольного мудака, ты даже под маской и очками выглядел слишком уж жаждущим сжечь весь тираж. Так что репутация самодовольного мудака немного пострадала. В этот раз смех Сукуны звучит чуть громче и чуть живее. Взгляд его за стеклами очков ощущается пристальнее, когда он констатирует: – Тем не менее, ты даже не попытался взглянуть на обложку и проверить, как именно там опять мою ебаную репутацию укрепили. Заметил, да? Смысла лгать и здесь нет, так что Мегуми легко признает: – Мне плевать, как именно тебя СМИ поливают грязью, Сукуна. Мне более чем достаточно собственными глазами убеждаться в том, какой ты мудак, – пусть и сухим тоном, но с более шутливым подтекстом добавляет он. Ответный смех Сукуна звучит еще немного веселее и искренней. Ну, уже неплохо. Он приспускает маску, так что теперь Мегуми может видеть кривоватую и далекую от привычной яркости, но все-таки ухмылку, с которой доносится ответное: – Слушай. У тебя же нет какого-то конкретного места, куда хотел пойти, когда вытащил меня из дома? – Вообще нет, – хмыкает Мегуми. – Чистая импровизация. А я не очень хорош в импровизации, так что, как видишь, пока что выходит какая-то ерунда. Сукуна фыркает и с каждой секундой будто сам выглядит или, скорее, ощущается – учитывая кепку-очки-маску – чуть-чуть живее. Почему так, что именно действует и помогает, Мегуми не понимает, но жаловаться точно не собирается. – Тогда как насчет кино? – спрашивает Сукуна. – Я уже не помню, когда ходил в последний раз. В этой ебаной маске задохнуться можно, а там хоть смогу всю эту хрень снять, – указывает он на собственное лицо. Сложно удержаться от того, чтобы подколоть, вскинув брови и бросая непроницаемый взгляд: – Ты сейчас назвал хренью свое лицо? На ждал от тебя такой самокритичности. – Вот ты засранец, – фыркает Сукуна, и ухмылка его становится еще чуть шире – странные у него, конечно, реакции на оскорбления, пусть и шутливые, от Мегуми, слишком уж много довольства, но ладно, он не собирается жаловаться, главное, что это действует. – Ты же понял, о чем я. Конечно, понял. Немного сочувствующе поморщившись, Мегуми вздыхает: – Хотел бы я сказать, что у тебя чрезмерно завышенный уровень ЧСВ, раз ты считаешь, что тебе нужно постоянно ходить со всем этим багажом на лице, чтобы не узнали. Но учитывая популярность твоей группы приходится признать – это обоснованно. – Я не против дать автограф, сфотографироваться или поболтать с фанатами, если меня узнают, – пожимает плечами Сукуна. – Но прямо сейчас у меня нет для этого настроения. Ну и когда я с моим котенком не хочу на такое отвлекаться, – ухмылка становится еще чуть шире, чуть ярче, и это абсурдно, но Мегуми испытывает короткий проблеск облегчения. Вот он, привычный Рёмен Сукуна. Расшвыривающийся тупыми подкатами мудак. Нет, это все еще нормально, что и его иногда тянет поунывать, порефлексировать, побыть мрачным и уходящим в себя. Просто Мегуми рад видеть, что он медленно возвращается в норму… ну, по меркам Рёмена Сукуна – норму, конечно же. – Если этот котенок однажды расцарапает тебе лицо, фанаты будут в ужасе, – сухо отвечает Мегуми, и Сукуна веселее фыркает. Наклоняется чуть ниже и голосом на пару тонов более хриплым, зазывающим выдыхает: – О, я уверен, что он этого сделает. Ему нравится мое лицо. Правда, котенок? Скептично хмыкнувший Мегуми упирается ладонью в это самое лицо, отодвигая его от себя, и Сукуна опять смеется. Возвращает маску обратно и на несколько секунд повисает тишина прежде, чем он вдруг тихо признает: – А еще я не хочу, чтобы стало известно, где я живу. Тогда у Мелкого могут быть проблемы. О. Звучит логично. Бросив на него внимательный взгляд, Мегуми вдруг особенно сильно жалеет о том, что не может сейчас видеть глаза Сукуны – очень удобно сказать что-то такое в момент, когда выражение его лица и взгляд скрыты. Легче притвориться, будто эти слова не значат ничего особенного. – Очень похоже на мышление мудака старшего брата, которому на него плевать, – мягче произносит Мегуми, и Сукуна, конечно же скептично хмыкает, отвечая: – Просто не хочу потом выслушивать нытье этого поганца. При этом даже с учетом того, что на нем очки и маска, а значит, по нему все равно ничего не понять – взгляд он отводит, отворачиваясь. Пф. А затем еще и резко уводит тему чуть в сторону, ворчливо добавляя: – Мне все пытаются навязать какую-то охрану, телохранителей ебучих, но ну нахуй это дерьмо. Не хватало еще, чтобы за мной тенью какие-то уебаны таскаться. Я в состоянии защитить и себя, и Мелкого. То есть… не то чтобы не посрать на его благополучие… Ой, заткнись! – напоследок добавляет Сукуна, вновь поворачиваясь и обвинительно указав пальцем в сторону Мегуми, который, едва удерживаясь от улыбки, невозмутимо отвечает: – Я ни слова ни сказал. – Я могу услышать, как ты думаешь, – ворчит недовольно Сукуна. – Чтобы ты там ни думал, ты неправ. Поганец и так вечно ноет, не хватало еще добавлять причин. Ну да, очень правдоподобно звучит. Особенно учитывая, что Юджи вообще один из самых несклонных к нытью и каким-либо жалобам людей. Но на этот Сукуна уже полностью решает сменить тему, возвращаясь к тому, с чего начал, и чуть живее спрашивает: – Ну так что? Как тебе идея с кино? – Все, чего ваше королевское величество пожелает, – сухо хмыкает Мегуми в ответ, хотя действительно не против этого – идея не такая уж плохая, раз они все равно на улицу выбрались. На это Сукуна дразняще отзывается и даже за маской улавливается его ухмылка: – О, признал меня своим королем? – Скорее, своим проклятием, – отбивает флегматично Мегуми, конечно, этого недостаточно, чтобы заставить его сдаться, так что Сукуна слишком уж довольно отвечает: – И так подойдет. Главное, что ты признал меня своим, котенок. – Вот ты все можешь вывернуть в свою пользу, да? В ответ на чуть раздраженное цоканье языком, конечно же, следует самодовольное и слишком уж радостное, оскаленное даже в интонациях: – Это один из моих многочисленных талантов.

***

Больше неловкая тишина между ними не повисает, Сукуна действительно оживляется, его мрачность и погруженность в себя, кажется, понемногу отступают. До самого кинотеатра они продолжают вот таким образом не всерьез переругиваться. Самое ужасное в этом то, что Мегуми, вроде как, это нравится. Все-таки этот татуированный мудак очень, до раздражающего умен, и спорить с ним, если это без реальной злобы и желания задеть, сделать больно – не так уж плохо. А сейчас между ними вовсе постепенно укрепляется достаточно легкая, дружелюбная атмосфера, разгоняющая неловкость, и это кошмар само по себе. Потому что – не хватало еще к этому привыкнуть!

***

Когда они доходят до нужного места, то выбирают случайный фильм, покупают билеты на задний ряд и, немного прождав начала сеанса в фойе, отправляются в зал. Людей оказывается совсем немного, задние ряды и вовсе свободны почти полностью, так что Сукуна тут же, получив такую возможность – стаскивает кепку, очки и маску, и выдыхает с показательным, немного театральным облегчением, распластываясь в кресле и опуская воду в подстаканник. – Ну наконец-то. Терпеть не могу таскать на себе весь этот ебучий багаж, – а затем он поворачивается к Мегуми и улыбается ему так широко и ярко, сверкая при этом таким дьявольски-алым блеском глаз, что светится даже в полутьме зала, ну до чего же все-таки бесит. – Ну как? Уже соскучился по моему прекрасному лицу, м-м-м, котенок? – довольно, чуть мурлычуще тянет он. – Знаешь, что? Я уже скучаю по тому времени, когда ты молчал, – сухо отвечает Мегуми, и, конечно же, смеется, кажется, ни на секунду не веря. Правильно делает, в общем-то. Что за мудак. Приходится признать – только мысленно, – что смех-то у него красивый, низкий, яркий, такой, что его можно было бы слушать часами. Как же бесит то, что, кажется, нет ничего, в чем он не был бы совершен. Даже в том, чтобы быть мудаком – и то совершенен. Когда фильм начинается, глядящий на экран Сукуна вдруг фыркает и подается к Мегуми ближе, низко выдыхая ему на ухо, от чего жар в очередной раз бежит по позвонкам. Вроде бы, надо уже к этому привыкнуть. Ничего подобного. Как уж тут привыкнуть! – Между прочим, я знаком с этим актером. Редкостный уебок. Я не особенно обращал внимание, на что именно мы идем, но теперь гарантирую тебе, следующие два часа будет скукой смертной… – Хочешь уйти? – вполне серьезно спрашивает Мегуми, потому что все в порядке, если хочет. Это затевалось, чтобы Сукуна смог развеяться, а терпеть два часа фильма с участием актера, который, судя по брезгливому выражению и неприязненным фразам, вызывает у него только презрение, вряд ли подходит под такое определение. Но он, как ни странно, только отмахивается. – Не, я не это имел в виду. Просто я подумал, что могу скрасить для тебя это унылое времяпрепровождения парочкой постыдных и уморительных историй с участием этого уебка. Они точно поинтереснее его фильма будут. Ну как, ты в деле? – Допустим, – вскидывает бровь Мегуми, ощущая себя и скептично, и чуть-чуть заинтригованно. В ответной ухмылке Сукуны ощущается предвкушение чужого позора. Стоит признать, рассказчик из него отменный, и, когда он принимается нашептывать Мегуми на ухо те самые истории, очень быстро приходится начать поджимать губы, потому что, стоит отдать ему должное – он был прав. Это правда уморительно. Даже реакцию на сам этот низкий, обжигающий ухо шепот, удается кое-как отодвинуть на второй план – полностью прогнать попросту невозможно. Поначалу Мегуми еще пытается концентрироваться на экране перед собой и улавливать сюжет, но Сукуна оказался прав и здесь – фильм и правда, похоже, донельзя унылый. Более того, и его знакомый актер играет просто отвратительно. Так что постепенно он сосредотачивается лишь на низком голосе, отдающемся в самых костях. Очень скоро поджимание губ перестает помогать, Мегуми фыркает раз, еще раз, в какой-то момент скептично произносит: – Нет, ну это ты точно выдумал… – Если бы! Я бы мог, только чтобы тебя повеселить. Но, увы. Даже у меня не такое крутое воображение, чтобы такую поеботу выдумать, котенок… Наконец, Мегуми все-таки не выдерживает. Прикрывает ладонью губы, чтобы заглушить наконец вырывавшийся смех. В этот момент продолжавший нашептывать в его ухо голос вдруг затихает. Хотя они никак не соприкасаются, физически можно ощутить, как тело рядом замирает, кажется, в каком-то непонятном напряжении, так что смех затихает и Мегуми поворачивает голову, чтобы бросить озадаченный взгляд на Сукуну. Натыкаясь на его глаза – широко распахнутые, пораженные, может, даже… восхищенные? Нет, это ерунда какая-то. Вообще ничто и ни с чем никак не вяжется. – Что такое? – совсем немного оборонительно спрашивает Мегуми, которому уже совсем не до смеха, и Сукуна моргает, чуть встряхивает головой, будто пытаясь прийти в себя. – Ничего. Просто… – хрипит он, все еще выглядя немного обалделым, но затем шумно выдыхает, кажется, наконец немного приходя в себя, и вновь расплывается в ухмылке, подается вперед и опять обдает дыханием почку уха, низко и мурлычуще произнося: – Это я еще только начал. Все лучшее оставил напоследок… Он опять принимается за свои уморительно-постыдные истории о придурке на экране, перебегая и на истории о других актерах, с которыми знаком. Очень скоро Мегуми опять ловит себя на том, что смеется. Сам не знает, в какой момент это произошло, но вдруг обнаруживает себя, ткнувшимся лбом в плечо Сукуны и почти беззвучно хохочущим. – Если бы я знал, что заставить тебя смеяться так просто, всего лишь рассказывая придурковатые истории о придурках – давно бы уже так сделал. Столько бездарно потраченного времени! – произносит Сукуна вроде бы весело, но с какими-то странными интонациями, когда Мегуми наконец более-менее успокаивается и поднимает голову, оторвавшись от его плеча. При том на губы у него растянуты в… в улыбке. Не в привычном опасно-остром оскале, ни в привычной нахально-дразнящей ухмылке – а именно в улыбке, теплой, мягкой. Завораживающей. У Мегуми от ее вида внутри все замирает и переворачивается, тектонические плиты сдвигаются, сердце принимается колотиться в ребра, и это самый настоящий кошмар. Отвратительно. Он уже более-менее научился справляться с Сукуной-мудаком. Но теперь вдруг заполучить его искреннюю, настоящую улыбку? Это ощущается слишком разрушительно. Приходится немалым усилием воли отодвинуть от себя подальше, куда-нибудь на задворки всколыхнувшийся внутри теплый и такой, такой пугающий трепет, чтобы хмыкнуть с как можно более собранным видом: – Это ужасно, между прочим. Я даже не фанат сплетен. Меня не должны так веселить постыдные истории о реальных людях. – Не твоя вина, что эти люди – идиоты, – фыркает в ответ Сукуна. – Представляешь, у скольких фанатов разбились бы розовые очки, если бы они об этом знали? И это я рассказывал только то, что веселое, а есть истории о них гораздо хуже… – он немного мрачнеет, но тут же отмахивается от этого, опять расплывается в улыбке, более привычно-дерзкой, но все еще слишком теплой, и продолжает: – Это неважно. Главное, что я нашел твой криптонит и теперь буду знать, каким образом заставлять тебя смеется. – Какая вершина коварства от самого Короля проклятий, – сухо отвечает Мегуми, и улыбка Сукуны превращается вновь в полноценный оскал – это и облегчение, и разочарование одновременно. – Всегда приятно слышать, как ты признаешь мои таланты и заслуги, котенок, – дразняще мурлычет Сукуна, в очередной раз демонстрируя свой невероятный, выдающийся талант в том, чтобы любые слова и ситуации оборачивать в свою пользу. А Мегуми просто закатывает с него глаза.

***

Пытаясь не думать о том, как приятно и хорошо это было. Смеяться в плечо Сукуны, с его низким голосом, жар которого оседал на ушной раковине.

***

Когда они выходят из кинотеатра, Мегуми жалеет только о том, что в целом сюжет фильма все-таки уловил и даже может его пересказать, а это совсем того не стоит. Зато все остальное? Точно стоило. Наверное, им самое время отправляться домой. Вряд ли Сукуна успел обрести какое-то невероятное вдохновение, зато, по крайней мере, вернулся в относительную норму, а это и было целью. Значит, нет смысла бродить по улицам и дальше. Только вот Мегуми совсем не хочется возвращаться. Судя по тому, что Сукуна об этом даже не заговаривает – и ему не хочется. Как-то почти не сговариваясь, они решают пройтись к побережью. Хотя, казалось бы, это совсем недалеко, но Мегуми редко там бывает, как-то постоянно не складывается. Добираются они туда на своих двоих, игнорируя транспорт, даже если требуется время. Но какая им разница, если целью и было развеяться и пройтись? Между ними опять устанавливается легкая и веселая атмосфера, хотя Сукуна продолжает периодически опускать намеки и пошлые комментарии, сверкает улыбкой, называет котенком, но это даже близко не так интенсивно, как бывает обычно. В целом они просто болтают. Обо всем и ни о чем. Никаких серьезных, тяжелых тем, просто все, что приходится к слову, и разговаривать с Сукуной оказывается настолько просто, что это ужасно. Мегуми не нужно знать его с такой стороны. Достаточно уже и того оглушающего желания, которое по отношению к нему испытывает, и той постыдной влюбленности, которую едва преодолел в шестнадцать. Когда Сукуна мудак – это многое упрощает. Позволяет глупым чувствам не заходить дальше просто физического желания, а с бороться хотят бы реально. Но сегодня он просто… человек. С недостатками и достоинствами. Не идеальный, в чем-то лажающий, раздраженный на самого себя, напряженный из-за собственного фото на обложке журнала, рассказывающий постыдные истории о своих коллегах, заставляющий смеяться себе в плечо, растягивающий губы в улыбках вместо ухмылок и оскалов, а Мегуми все это не нужно, ему следует держаться от всего этого на расстоянии. Сукуна-мудак – это просто. Сукуна-человек – это… Отдает началом катастрофы. Наверное, это как раз и есть самый верный признак того, что пора им расходиться, потому что Мегуми точно не нужно, чтобы для него все усложнилось. Но он оказывается неспособен принять здравое решение.

***

Сукуна не говорит, что им пора возвращаться. Этого не говорит и Мегуми. Вот такой он безнадежный дурак.

***

Когда они наконец добираются до пляжа и идут по гальке к кромке воды, солнце уже валится за горизонт и вспыхивает алыми отблесками заката. Стащивший кроссовки с носками и закативший штанины до колен Мегуми ощущает, как прохладная вода приятно омывает лодыжки; смотрит на закат и испытывает странное умиротворение, которого, наверное, чувствовать не должен, находясь рядом с человеком вроде Сукуны, с которым всегда нужно быть настороже. Но тем не менее. Между ними вновь повисает тишина, но в этот раз мягкая, приятная, цвета заката мешаются теплыми, яркими, нарастающими оттенками, вспыхивая по линии горизонта и завораживая, а Мегуми не отслеживает тот момент, когда изо рта у него вдруг вырывается: – Красиво. – Ага, – слышится странно сбитый, сиплый ответ сбоку от него. Но когда он поворачивает голову, то обнаруживает, что Сукуна смотрит не на закат, а на него самого, при этом с каким-то странным выражением лица и таким взглядом, что сердце спотыкается и пускается вскачь, принимаясь ломиться в ребра. На несколько секунд они застывают, сцепившись взглядами, и у Мегуми дыхание перехватывает от того, каким обманчиво нежными и ласковыми ему кажутся в эти секунды ему кажутся языки алого пламени в глазах Сукуны, как много в них оттенков куда ярче и теплее закатных – рассматривать можно было бы часами, годами, и то вряд получилось бы определить все. – Ты не туда смотришь, – наконец выдавливает из себя Мегуми, но предполагаемая насмешливой фраза выходит слишком хриплой, и Сукуна выдыхает в ответ тем оттенком низкого голоса, который явно вырывается у него против воли: – А мне кажется, как раз туда. Блядь. Да блядь! Это именно то, чего Мегуми не нужно. Такой страшный, ломающий момент, когда кажется, что во всем происходящем есть что-то… Что-то. Действительно не нужно было затевать все это, потому что ему слишком, слишком понравилось проводить время с Сукуной вот так, слишком нравится быть здесь и сейчас, и все это по определению слишком. Нельзя позволять своему сердцу сжиматься так, как оно сжимается сейчас. Нельзя. Потому что потом придется справляться с последствиями этого, что будет… будет больно. Сложно. Разрушительно. Ладно, может, Сукуна и впрямь его хочет, по каким-то непонятным причинам, но дальше желания это все точно не идет. Так просто не пойдет. У него под ногами – целый мир, все, чего только захочет, каждый, кого только захочет, потому что не найдется такого человека, который откажет Рёмену Сукуне. Это только Мегуми такой дурак. Но ему нельзя, потому что это его разрушит. Он всего лишь какой-то восемнадцатилетний пацан, ничего особенного из себя не представляющий. Приходится напомнить себе о том, что максимум, на который приходится рассчитывать – Сукуна трахнет его и тут же забудет, а этого точно станет недостаточно. Узнать, каково это будет, чтобы тут же лишиться? Так только распалит сильнее и заставит жаждать… жаждать… Нет. О чем-то большем даже думать запрещено. Нелепо. Невозможно. Этот взгляд, которым он смотрит сейчас, вообще ничего не значит. Нельзя позволять себе считать иначе. Это обернется катастрофой для самого Мегуми. Потому он очень, очень старательно отмахивается от любых глупых, слащавых, адресованных Сукуне мыслей, которые лезут в голову. Напоминает себе о том, что имеет дело с мудаком. Игнорирует свое глупое, сжимающееся сердце. Растягивает губы в кривой ухмылке и заставляет себя как может насмешливо спросить: – Ну и как? А этот подкат хорошо срабатывает на остальных? – Не знаю, – хрипло и все еще немного оторопело, сипло отвечает Сукуна, пожимая плечами и продолжая безотрывно смотреть на Меугуми этим странным, пробирающим взглядом, в котором слишком, слишком отчетливо мерещится тлеющий восторг. – До сегодняшнего дня я не оказывался в таких ситуациях и никому ничего такого не говорил. Да чтоб его! Почему Сукуна не может все упростить и опять включить мудака?! Или мудак у него включен прямо сейчас, просто лучше это скрывает, так, что сходу не заметить?.. Когда он вдруг, кажется, не особенно осознанно, скользит чуть ближе, здравый смысл Мегуми вопит, что нужно развернуться и рвануть в противоположную сторону. А вот уже не вопит, просто говорит. А вот уже едва слышно бормочет. А вот уже вообще заткнулся. А вот… черт. Как заставить себя принять здравое, лучшее для себя самого решение, то, которое не обернется ужасными последствиями для него и не оставит разломанным на куски – Мегуми не знает. Не сейчас, когда Сукуна так на него смотрит, такое говорит, и…

***

…и если он сейчас попытается поцеловать. Вряд ли хватит сил на то, чтобы оттолкнуть, вновь прикрыть ему губы ладонью. О, это ужасно. Точно ничем хорошим не закончится. Но Мегуми просто... Замирает там. Не может заставить себя шевельнуться. Сердце грохотом куда громче прибоя отдается в ушах, когда Сукуна наконец оказывается совсем рядом, ближе, чем на расстоянии вытянутой руки. Когда его ладонь уже тянется вперед. Когда мир под интенсивностью этого искрящего алым взгляда сдвигается. Там мерещится что-то не только восторженное, не только голодное или жаждущее, но нежное, теплое, светлое, и это настоящая катастрофа. Нужно уйти от касания. Нужно отшатнуться. Нужно… Где бы найти на это силы?! Рука Сукуны уже совсем, совсем близко, воздух между ними электризуется, дыхание становится все тяжелее, сердце все отчаяннее ломится в ребра. Еще немного – Мегуми не выдержит. Сам подастся ему навстречу…

***

…но тут в сознание вдруг врывается сигнал зазвонившего телефона и это наконец приводит Мегуми в себя, швыряет в реальность, как мордой в асфальт. Он резко отшатывается и отводит взгляд, тяжело дыша и наконец полностью, с ужасом осознавая, что сейчас чуть не допустил, и мысленно матеря себя. Тянется за телефоном, благодарный за отвлечение, видит имя Юджи и удивленно моргает. Намеренно избегая взгляда Сукуны, отворачивается, чтобы ответить.

***

Игнорируя то, как кости все равно сверлит интенсивностью его взгляда.

***

После короткого разговора с Юджи, виновато морщащийся, уже полностью пришедший в себя, обретший какое-то подобие равновесия Мегуми все-таки поворачивается к Сукуне. Пытается не обращать внимание на то, что тот вновь выглядит напряженным – пляж безлюдный, так что и кепку, и очки, и маску он сразу снял, как они пришли сюда, но теперь вновь вернул на место, так что по выражению лица и взгляду уже ничего не разобрать. Но крепко стиснутая челюсть угадывается даже за маской, а сунутые в карманы руки явно сжаты в кулаки, судя по напряжению предплечий. Неважно. Это не дело Мегуми. Он не будет докапываться до причин. Притворяясь, будто никакого особенного момента только что не произошло, он хмыкает: – Кажется, мы случайно оставили Юджи на улице. Свой ключ он отдал мне, а мы заперли дверь, когда уходили, так что… – Вот же проблемный мелкий, – фыркает Сукуна. Но и в насмешливом тоне угадываются напряженные интонации. Назад им приходится возвращаться на транспорте, не заставлять же Юджи ждать, пока они доберутся пешком. Поначалу тишина между ними еще более неуютная, чем в начале этого вечера, когда они только вышли из дома, но, к счастью, слово за слово – и эффект быстро уходит. Такого уюта и комфорта, какой ощущался на пляже до того, как случилось… это, больше нет, но выходит все-таки достаточно легко и непринужденно. Так что все в порядке. Просто отлично.

***

Мегуми будет игнорировать тот момент, который то ли произошел между ними, то ли, может, его вовсе никогда и не случалось. Во имя собственного здравомыслия и целостности своего сердца.

***

Но проблема в том, что с этого случая что-то начинает меняться. Нет, Сукуна все еще остается Сукуной – он много насмехается, сыплет тонной намеков, продолжает скалиться, подмигивать, сверкать глазами, выводить Мегуми из себя, пытаться подловить его, спровоцировать. Но все-таки перестает быть настолько… Навязчивым? Неумолимым? Все еще может шепнуть что-нибудь на ухо, но больше не подкрадывается ради этого и не превращает в насмешливый, провокационный жест. Не произносит ни просто какие-то случайные фразы, ни бессмысленно пошлые и грязные только ради того, чтобы получить реакцию. Теперь то, что он нашептывает, всегда относится к теме разговора в целом, вполне обоснованно и часто заставляет Мегуми весело фыркать. Ощущение, что Сукуна в принципе задался целью заставлять его почаще смеяться. А это, вообще-то, звучит катастрофически. Но когда и что с ним в принципе звучало не катастрофически? Больше он не щеголяет по гостиной в одном полотенце, не пьет воду, будто случайно проливая ее себе на шею, ключицы и торс, не ест очень провокационным образом фрукты, вообще сильно сбавил обороты под части различных жестов такого рода. Ну а Мегуми и сам, конечно, прекращает дразнить и стебать Сукуну в ответ. После того вечера, о котором очень старательно не думает, он по определению не смог бы продолжать. Так что их негласная война, вроде как, прекращается. По крайней мере, так кажется на первый взгляд. Со стороны. Потому что у Мегуми в любом случае остается отчетливое ощущение, что она все-таки продолжается – просто переходит в подполье и, кажется, в каком-то смысле становится только ожесточеннее. Внутренности ему будто подрывает на регулярной основе. Потому что Сукуна делает что-то похуже откровенных, неприкрытых подкатов и похабных, слишком прямолинейных намеков. Гораздо хуже

***

Теперь он разговаривает с Мегуми. Смеется с Мегуми. Веселит Мегуми.

***

Например, приходит в гостиную, когда они с Юджи играют в видеоигры – и подхватывает еще один контроллер, ставя их перед фактом, что теперь и он в игре. Вместо того, чтобы сесть на диван – где со стороны его младшего брата достаточно места, между прочим, – просто плюхается на пол в ногах Мегуми, устраиваясь между разведенными коленями и прижимаясь к одному из них виском. – Серьезно, Сукуна? – скептично спрашивает Мегуми, игнорируя то, как сбивается сердечный ритм. – Места получше не нашел? – М-м-м… Получше было бы прямо у тебя на коленках, но ты же меня оттуда тут же на пол сбросишь, да? – весело фыркает Сукуна, запрокидывая голову и встретившись с его глазами своими, сверкающими весельем и бесами. – Это все равно того стоило бы, но ты меня тогда вообще к себе не подпустишь, а таким я рисковать не готов, котенок. – Я тебе сейчас коленом по лицу двину, – холодно отвечает Мегуми, и Сукуна хмыкает. – Не двинешь. Напоминаю – тебе нравится мое лицо, котенок. Я уверен, что тебе приятно на него смотреть без переломанного носа. Да и вообще, это же достояние всего мира, как ты можешь ему угрожать? – сияюще улыбается он. Прищурившись, Мегуми с недовольством мысленно признает, что Сукуна, увы, прав. Ломать этот прямой, чуть не аристократичный нос ему точно не хочется. Как и в целом причинять боль. Но это все равно не мешает чуть пнуть коленом в плечо, совсем несильно, точно безболезненно. А Сукуна, конечно же, все равно тут же принимается демонстративно жалобно скулить, округляет глаза в притворном чувстве предательства и тянет: – Какой у меня жестокий котенок… Чем я это заслужил? – Мне и суток не хватит, чтобы составить перечень всего, чем заслужил, – ледяным тоном бросает Мегуми. – Но ты всегда можешь убраться подальше и тогда не получишь когтями по лицу. – Не, я лучше рискну получить когтями по лицу, но от своего котенка никуда не уйду, – лучезарно улыбается – именно улыбается, пусть и поддразнивающе – Сукуна и трется виском о колено неразборчиво заворчавшего себе под нос Мегуми. В это в ремя Юджи ворчит разборчиво, хоть и глухо: – Вот вы, вроде, просто флиртуете, а я все равно рядом с вами ощущаю себя так неловко, будто вы при мне трахаетесь. – Поверь мне, ты бы заметил разницу, – фыркает Сукуна на это. – Но такое зрелище тебе не светит, у меня нет пристрастия к вуайеризму, как и у моего котенка, насколько я могу судить. Но зато я могу описать тебе во всех подробностях… – Просто заткнись! – взвизгивает Юджи и швыряет подушку в Сукуну. Который с гоготом ее перехватывает и довольно подпихивает себе за спину, удобнее и комфортнее устраиваясь между колен Мегуми. Выворачивая ситуацию в свою пользу. Как и всегда. По крайней мере очень скоро выясняется, что в видеоиграх он абсолютный отстой и они с Юджи вдвоем легко его уделывают. Совершенный Рёмен Сукуна не во всем совершенен. Хах. Ну кто бы мог подумать? Хотя у него явно очень сильна соревновательная жилка, но он, как ни странно, не выглядит разочарованным таким исходом, когда проигрывает… Во всех играх. Вообще. Только запрокидывает голову, ухмыляется Мегуми и бросает: – Давай договоримся. Когда я выиграю… – Если, а не когда, – исправляет Мегуми, вздергивая бровь. – Пока что ситуация явно не на твоей стороне и как-то я не вижу предпосылок к тому, чтобы это изменилось. Но Сукуна упрямо настаивает, расплываясь в оскале: – Именно когда. Потому что нет ничего, в чем я не был бы совершенен, если задамся целью таким стать, – вот же самодовольный мудак! – Так вот, когда я выиграю, а это неизбежно произойдет, ты будешь мне должен желание. Это он произносит, не как вопрос и предложение, а как утверждение. Ну кто бы сомневался. – Тогда сколько желаний уже ты должен мне, учитывая все твои проигрыши? – прохладно хмыкает Мегуми, но Сукуна ни на секунду не выбивается из колеи, только шире улыбаясь и с готовностью отвечая: – О, котенок! Я готов выполнить любое твое желание. В любую секунды. Только скажи – и я у твоих ног. Хм… Как удобно, что я уже там, м-м-м? – зазывающе мурлычет Сукуна, а Мегуми игнорирует то, как в горле у него пересыхает и в грудине что-то заинтересованно взрыкивает. – Хочу, чтобы ты заткнулся, – монотонно отвечает он, но Сукун только смеется. – Нет, не хочешь. Самое отвратительное, что он прав. Не хочет.

***

Когда развести на желание в случае победы не удается, Сукуна дуется на него… минут пять, а потом опять принимается дразнить. Мудак.

***

В другой раз Юджи с Мегуми смотрят в гостиной фильм, и собственные пальцы рассеянно перебирают розовато-рыжие волосы лежащей на коленях головы. Это уютно, комфортно и по-дружески, в таком тепле хочется провести так много времени, как выйдет. В этот момент в гостиную заходит Сукуна. Лениво скользнув по нему взглядом, Мегуми замечает, как он замирает. Прищуривается, оглядывая картину перед собой. А затем вдруг хмыкает, подходит поближе и бросает: – У тебя там телефон вовсю разрывается, Мелкий. Иди уйми его. – Почему ты не мог просто принести? – жалобно хнычет в ответ Юджи, который, кажется, успел на коленях Мегуми немного задремать и явно не сильно-то хочет подниматься и куда-то там идти. На это Сукуна ядовито хмыкает: – Зайти в твою комнату, святая святых? Чтобы потом слушать твое нытье на этот счет? Да я бы никогда! – насмешливо произносит он и, чуть более едко: – А еще я не твой посыльный, чтобы таскать тебе вещи. Так что отдирай свой зад от дивана и топай, паршивец. Недовольный Юджи неразборчиво ворчит, но, тем не менее, так и делает. Стоит ему наконец подняться и скрыться из зоны видимости, как широко оскалившийся Сукуна тут же плюхается на его место и устраивает голову на коленях дезоринтеронно моргнувшего Мегуми, который оторопело спрашивает: – Ну и что ты делаешь? – А что, мелкому можно лежать на твоих коленях, а мне нет? – дует губы Сукуна в, кажется, только наполовину притворном жесте. Прислушавшись к своим ощущениям, совсем не тактильный Мегуми ждет какого-то отторжения, желания сбросить его с себя побыстрее – есть только два человека, присутствие рядом и обыденные касания которых он легко может выносить, это Сатору и Юджи, естественно. Но, тем менее, и когда Сукуна вот так развалился на нем, ничего негативного он не ощущает. Увы. Ну, если только негативным считать то, как сбивается глупый сердечный ритм. Хотя это уже такое. Рядом с ним татуированным мудаком почти привычное. Хотя из колеи все равно выбивает. Недовольно цокнув языком, Мегуми подозрительно на него прищуривает и вместо прямого ответа озвучивает появившуюся теорию: – Дай я угадаю. Не звонил у Юджи никакой телефон? Конечно, Сукуна тут же расплывается в ухмылке. – Может, да. А может, нет. Кто знает? Но много времени, чтобы узнать ответ, не требуется. Уже в следующую секунду теория Мегуми подтверждается, потому что слышится отдаленный, все приближающийся топот и в гостиную вбегает возмущенный Юджи, выпаливая: – Ничего у меня телефон не разрывался, ты… Эй, а ну вон с моего места! – еще возмущеннее вскидывается он, когда видит, где теперь находится Сукуна. – М-м-м… Погоди-ка, – тянет Сукуна, после чего демонстративно поворачивает голову в разные стороны, не поднимаясь с колен Мегуми, но притворяясь, будто внимательно их разглядывает, а затем вновь смотрит на Юджи и пожимает плечами: – Что-то я нигде не вижу надписи о том, что коленки котенка принадлежат тебе. Так что, нет, это точно не твое место. – Но я его первым занял! – все равно продолжает упрямиться Юджи, складывая руки на грудной клетке и начиная походить на угрюмого, обиженного на своего старшего брата ребенка, из-за чего Мегуми едва сдерживает фырканье. – А потом ты встал и потерял его. Мне даже не пришлось спихивать тебя отсюда с криком «это Спарта!». Ты сам облажался, доверчивый идиот. Теперь поздно. Я уже занял твое место, смирись с этим. Побеждает сильнейший. Ну, или тот, кто лучше умеет наебывать, – расплывается в ухмылке Сукуна, и Юджи в возмущении распахивает и захлопывает рот, но, очевидно, так и не подобрав ответа, сдувается и только ворчит: – Мне срочно нужен ромашковый чай, чтобы справиться с собственным старшим братом, – и под гогот Сукуны шаркает на кухню. – Ох уж эти теплые братские отношения, – сухо комментирует Мегуми сцену, свидетелем которой стал. Но уголки губ у него при этом подрагивают и от улыбка едва удается удержаться. – Ага, обмораживающе теплые, – заходится в новом приступе гогота Сукуна. – Мелкий меня на дух не выносит, и я его не виню, в общем-то. Как бы небрежно и насмешливо он ни бросил последнюю фразу, Мегуми уже знает его достаточно, чтобы уловить в ней отдаленные оттенки горечи и боли, очень хорошо спрятанные, но все-таки очевидные, если знать, где искать. Так что отвечает серьезно и осторожно: – Это не так, Сукуна. Может, вы и переругиваетесь постоянно, но ты его старший брат и ты важен ему. Не нужно много времени или внимания, чтобы это понять. На секунду, только на секунду Мегуми кажется, что в нем мелькает что-то уязвимое, может, даже обнадеженное. Что он смотрит так, будто действительно хочет – пусть эти слова будут правдой. Хочет в них поверить, при том, очень сильно. Но это Сукуна. Секунда проходит, любой намек на уязвимость и надежду исчезает. Он тут же опять растягивает губы в нахальном оскале и показательно небрежно отмахивается: – Да мне вообще поебать. Не надо тут пытаться меня утешать, котенок, а я мудак и это не лечится, так что у него и нет причин относиться ко мне иначе. – Да, ты мудак, – не спорит Мегуми. Это факт, тут не оспоришь, да и нет смысла или причин пытаться. Только вот потом он зачем-то, сам не зная, зачем, добавляет: – Но это не все, что ты есть. Мегуми и сам очень пытается концентрироваться исключительно на этом постулате: Рёмен Сукуна – мудак. Не допуская никаких мыслей об обратном, предпочитая игнорировать любые признаки этого, во имя собственного же здравомыслия и хоть какого-то инстинкта самосохранения. Тем не менее, сейчас он принимается объяснять свои слова и озвучивать именно то, о чем ему не стоит думать: – Ты звезда мирового масштаба, Сукуна. Лидер одной из популярнейших групп. Но где ты сейчас? Валяешься у меня на коленках, дразнишь своего младшего брата, смотришь с нами глупые фильмы. Ты не зазнался и не начал корчить из себя неизвестно что. Да, мудак, но… свой мудак, что ли. Родной. Такой, что, несмотря на всю свою славу, остаешься человека. Который умеет смеяться, улыбаться, шутить и быть теплым, а не только вести себя, как сволочь. И даже при том, какая у тебя репутация и образ в СМИ, учитывая тот факт, что ты рок-звезда, я хоть и не особенно за всем этим слежу, никогда не замечал, чтобы тебя ловили под кайфом или совсем угашенным… – Это потому, что я видел, как наркота влияет на людей и ломает их жизни. Прям, блядь, из первых рядов наблюдал, – хмыкает Сукуна. До этого он только внимательно, чуть не завороженно слушал, но на этих словах все-таки прерывает. Продолжает объяснять: – Я не хочу для себя такого, так что сильнее травки действительно ничего не пробовал. И мне не нравится терять контроль даже немного, так что и напиваюсь я редко. Свой мудачизм предпочитаю контролировать. Ну и… Мелкому бы это не пошло на пользу, если бы его брат превратился в наркомана, – тише добавляет Сукуна, и, видимо, то, как внутри Мегуми что-то смягчается, отражается на лице, потому что он тут же оборонительно добавляет: – Это не потому, что мне на этого паршивца не посрать или типа того. Просто он бы мне тогда всю плешь проел своим нытьем… Ага. Опять про нытье. В адрес того, кто вообще почти никогда ни на что не жалуется. Пф. – Ну да. Человек, которому точно срать, будет так упрямо доказывать, что ему посрать. Еще громче и отчаяннее отстаивай свои слова о том, что тебе посрать. Можешь почаще это повторять. Ну, что тебе посрать. Чтобы я точно не забыл. Тебе посрать же, да? Точно. Посрать. Очень убедительно, Сукуна, – скептично и едко фыркает Мегуми в ответ. Рот Сукуны открывается и закрывается. Его явно тянет опять начать поспорить и яростно утверждать, как сильно ему… посрать. Но, видимо, наконец до него все-таки доходит нелепость ситуации, и он хмыкает: – Ладно, здесь ты меня уел, – и тут же, очевидно, не желая продолжать разговор на эту тему, добавляет тише, странно взглянув на Мегуми: – Но я не думал, что ты видишь во мне кого-то еще, кроме мудака. Вот черт. Пришел очень подходящий момент для того, чтобы пожалеть о своих порывистых словах. Не надо было этого произносить вслух. Не надо было этого вообще признавать, в том чисел и перед самим собой. А теперь отрицать что-либо и откатывать назад слишком поздно. Придавая себе небрежно-равнодушный вид, Мегуми пожимает плечам и отвечает: – Я могу быть объективным, Сукуна. Тем более, ничего из этого не меняет того факта, что ты все еще мудак. А остальное так, небольшие уточнения. – Ты только что целую речь двинул, почему мудак – это не все, чем я есть. А теперь утверждаешь, что я просто мудак? Очень убедительно, котенок, – швыряет в Мегуми его же недавними словами Сукуна, при этом мягко улыбаясь – опять именно улыбаясь, а не скалясь или ухмыляясь. Алые искры в его глазах вместо жара отдают теплом и это все такая катастрофа, Мегуми нужно отвернуться прямо сейчас, а лучше вовсе сбросить его со своих колен. Ничего из этого он, конечно же, не делает. Какой кошмар. Они продолжают пялиться друга на друга и воздух уплотняется, атмосфера тяжелеет, сердце принимается все поспешнее колотиться в ребра. Отвернуться от Сукуны – невозможно. Продолжать смотреть на него – катастрофа. Ритм за ребрами подскакивает и забивается под кадык. Все это кошмарно приближается к тому, что чувствовалось тогда, на пляже… …к счастью, именно этот момент Юджи выбирает, чтобы вернуться в гостиную с двумя кружками и ворчанием – Ну ты хотя бы ноги свои дурацкие убери, Сукуна, чтобы я мог сесть. Зрительный контакт разрывается. Можно опять дышать. Отлично. Это определенно облегчение, а не какое не разочарование. При этом Юджи подходит к Мегуми, который спешно переводит взгляд на него, обрадованный – точно именно обрадованный – объективной причине наконец от Сукуны отвернуться. Когда одна из принесенных кружек оказывается перед собственным лицом – с какао, – то он благодарно улыбается, грея пальцы о керамику. Хоть Мегуми и не просил, но теперь понимает, что это очень кстати. – Спасибо, Юджи. – Да не за что, – легко отмахивается Юджи. – Учти, это кипяток, так что, если прольешь Сукуне на лицо… – я он расплывается в веселой, может быть, даже совсем чуть-чуть, несвойственно ему мстительной улыбке. – То я буду очень тебе благодарен. – Вот же паршивец, – ворчит Сукуна на это. – А где кружка для меня, мелкий? – спрашивает он, легко пиная ногой в голень Юджи, который в ответ недовольно на него зыркает и бурчит: – Хочешь чего-нибудь – пойди и сам себе сделай. А теперь убери ноги. – Ничего мне не принес, подзуживаешь котенка пролить кипяток мне на лицо, и думаешь при этом, что тебе светит место на диване? – осуждающе цокает языком Сукуна. – Ха. Мечтай. У нас есть очень удобный пол, милости прошу, – взмахивает он рукой в сторону упомянутого пола. Юджи недовольно на него зыркает, неразборчиво бурчит под нос, но, видимо, понимает, что в этом сражении ему не победить, так что действительно опускается на пол. А в следующую секунду Сукуна выдерживает подушку из-под поясницы и швыряет ее в Юджи. – Это еще за что?! – возмущенно взвивается тот. – За то, что ты такой поганец, – едко хмыкает Сукуна. Но мимо Мегуми не проходит ни то, что подушку он швырнул осторожно, так, чтобы чай в своих руках Юджи не пролил; ни то, как Сукуна чуть расслабляется, когда его младший брат с ворчанием подпихивает подушку за спину, устраиваясь комфортнее. Уголки губ приподнимаются: – Угу. Посрать ему, – едва слышно и крайне невпечатленно фыркает Мегуми так, чтобы Юджи не услышал, но точно услышал Сукуна. Подняв на него взгляд, тот хмыкает в ответ: – Захлопнись, котенок. – Ты на самом деле этого не хочет, – чуть дергает уголками губ Мегуми – приходит его через швырять в Сукуну его же словами. В алых искрах глядящих на него снизу вверх глаз что-то смягчается, когда он тихо выдыхает: – Ла, не хочу. Прежде, чем опять на этом взгляде завис бы, Мегуми заставляет себя посмотреть на экран, не обращая внимания на то, как тяжело сердце колотится в ребра. Какой кошмар.

***

Когда Сукуна тянет его за руку и требовательным жестом опускает себе на волосы, он фыркает, но все же принимается их перебирать, как до этого делал с волосами Юджи, и очень, очень старательно игнорирует довольное глухое урчание, которое очень скоро доносится до его ушей. Какой. Кошмар.

***

Дело еще и в том, что теперь Мегуми начинает все чаще замечать Сукуну с блокнотом и карандашом. Но больше в такие моменты не улавливается то мрачно-разочарованное настроение, в каком застал его тем вечером. Иногда он хмурится, иногда выглядит напряженным, иногда черкает в блокноте, но скомканными листами больше так не разбрасывает. Да и в целом выглядит куда лучше, так, будто процесс наконец пошел. Иногда он вовсе может вдруг остановиться на середине их перепалки, моргнуть, вскинуть ладонь со словами: – Придержи-ка мысль, пожалуйста. Затем потянуться к заднему карману за блокнотом, чтобы что-то записать. А когда заканчивает, то возвращается взглядом к Мегуми, ухмыляется и как ни в чем не бывало произносит: – Так на чем мы там остановились, котенок? – и будто этого перерыва не было. Это не дело Мегуми, так что он не любопытствует и никаких вопросов не задает, если такие моменты случаются. Но один раз, когда Сукуна вот так прерывает очередной их спор и вытаскивает блокнот, погружаясь в себя и переставая замечать мир вокруг на следующие полчаса, все это время он остается рядом и потягивает чай, опираясь поясницей на столешницу. Просто наблюдает за этим творческим процессом. В этом же нет ничего ужасного, да? Просто Сукуна явно поймал какой-то нужный ритм, и наблюдать за ним вот таким, сосредоточенным, с блестящими глазами, жующим внутреннюю сторону щеки и вдохновенно что-то строчащим строчка за строчком – это очень занимательное и приятное зрелище. Можно смотреть часами. Наверное, это если не ужасно, то по меньшей пере все-таки стремно, и вообще Мегуми нужно себе такое запретить, ради собственного же душевного спокойствия. Но он все-таки смотрит. И смотрит. Продолжает смотреть до тех пор, пока Сукуна наконец не вскидывает голову и не моргает, возвращаясь обратно в реальность. По губам у него расползается кривая, чуть виноватая улыбка, он проводит пятерней по волосам и спрашивает: – Я опять выпал, да? Прости за это… – Ничего страшного, – качает головой и вполне искренне отвечает Мегуми, но в этот раз все-таки не удерживается от того, чтобы спросить: – Я так понимаю, вдохновение к тебе наконец вернулось? Кажется, все начало приходить в норму с того их вечера, о котором так старательно не думает. Вряд ли это как-то связано конкретно с самим Мегуми и их вылазкой, рационально он это понимает, но иррациональная, глупая часть его все равно хочет думать, будто хотя бы немного связано. – Вроде того, – хмыкает Сукуна. А затем его взгляд на Мегуми становится каким-то странным, пристальным, нечитаемым. Слишком напоминающим тот взгляд, которым он смотрел там, на пляже, и о котором приходится все старательнее и старательнее не думать. Убеждать себя, будто ему только мерещится, что иногда продолжает ловить этот взгляд на себе. Вот и сейчас это наверняка мерещится. Наверняка. А может, даже тогда, на пляже – просто померещилось. Но Сукуна еще и говорит голосом на несколько тонов ниже, и эти интонации явно не запланированы: – Похоже, все это время мое вдохновение было совсем рядом, а я… Не то, чтобы не замечал его. Скорее, смотрел не под тем углом. Сердце странно бахает внутри от этих слов. Но Мегуми не собирается копаться в них и пытаться понять, что они значат. Особенно, когда Сукуна вот так смотрит на него, и в горле пересыхает, и… Не думать. Черт. Не надо было вообще спрашивать. Пытаясь перевести тему, он кивает на блокнот и спрашивает так небрежно, как может: – А почему блокнот? Почему не телефон, например? Теоретически кажется, что это должно быть удобнее, – вообще-то, ему и правда любопытно, если на то пошло. – О, – удивленно моргает Сукуна. Этот его странный взгляд, к счастью – точно к счастью – уходит, когда он и сам рассеянно смотрит на блокнот прежде, чем вновь взглянуть на Мегуми и пожать плечами, начиная объяснять: – Если рядом нет ничего, чтобы записать вручную, то я действительно использую телефон. Но… Не знаю. Есть что-то в возможности перечеркнуть, вырвать лист, увидеть слова на бумаге, более монолитные и вещественные, чем на телефоне, где их так легко стереть и написать новые. Даже когда стираешь карандаш на бумаге, хоть какой-то след остается, а в телефоне не остается ничего видимого. Не знаю. Никогда не говорил этого вслух, а теперь, когда сказал, понимаю, как глупо звучит, – фыркает Сукуна напоследок, но Мегуми качает головой, мягко отвечая: – Нет, совсем не глупо. Я хоть и далек от творчества, думаю, в каком-то смысле понимаю. А еще у него очень, очень глупо трепещет что-то за ребрами при мысли, что до него Сукуна никому этого не говорил. Какой же идиотизм. Не его слова, только собственная реакция на них. Когда появляется угроза того, что это сейчас превратится в момент и они накрепко сцепятся взглядами, Мегуми спешно отворачивается, немного неловко откашлявшись, и отправляется мыть кружку, используя это, как подходящий предлог, чтобы… Сбежать?

***

Похоже, и правда сбежать. Лучше не задумываться о том, от чего.

***

С этого момента он все чаще замечает Сукуну с блокнотом, все чаще ловит на себе его взгляды, когда он что-нибудь записывает, все чаще это происходит во время их разговоров. Что совершенно ничего не значит. Конечно. Мегуми продолжает повторять себе это снова, и снова, и снова. В какой-то момент в голове у него вспыхивает мысль о том, что, раз у Сукуны вновь появилось вдохновение, то, наверное, скоро он закончит альбом и после этого уедет. Осознание этого вызывает легкую тошноту. Так что Мегуми запихивает его подальше и не думает.

***

Когда в один из дней он заходит в гостиную и застает там задумчивого Сукуну, сосредоточенно перебирающего гитарные струны и что-то периодически черкающего в блокноте, то судорожно сглатывает пересохшим горлом, резко разворачивается и тут же уходит. Пытаясь убраться подальше раньше, чем залипнет и больше не сможет этого сделать.

***

Потому что – нет. Просто нет. Мегуми отказывается иметь с этим дело.

***

Но Сукуна начинает мелькать с гитарой все чаще, и… Боже. Это слишком для Мегуми. Вовремя сбега… то есть, стратегически ретироваться… то есть, ладно, все-так сбегать, у него получается далеко не каждый раз, и это какой-то кошмар. То, как длинные пальцы Сукуны перебирают струны; то, как сильная ладонь сжимает гитарный гриф; то, как он что-то мелодично мугыкает себе под нос – не полноценное пение, но достаточно, чтобы пропасть. Все это в какой-то момент уничтожит Мегуми. Особенно хуе… плохо… да откровенно хуево, если в такой момент Сукуна вдруг заметит его, вынырнет из своего вдохновенного состояния, ухмыльнется, засверкает дразнящими алыми отблесками в глазах и низко промурлычет что-нибудь вроде: – Нравится то, что ты видишь, котенок? Как тут может не нравится? Кому вообще такое не понравилось бы? Мегуми же простой смертный, а перед ним, кажется, божество. Вместо с тем и мудак, безусловно. Но все-таки божество. Наверное, богам и положено быть мудаками? Они же все-таки всесильны и совершенны, тут сложно не отрастить себе эго, достигающее соседней галактики. Но самое ужасно не в том, что Сукуна мудак, а в том, что теперь Мегуми все сильнее узнает другие его стороны. Более мягкие, теплые, настоящие. Видит за его подтруниванием над Юджи заботу, видит что-то согревающее в нитях его улыбки, оказывается под прицелом его добродушных шуток, просто разговаривает с ним, как с обычным человеком, а не каким-то богом. Это все ужасно. Было бы куда, куда проще, если бы Сукуна остался просто мудаком. Тем не менее, Мегуми все-таки находит где-то силы – сам не знает, где – в такие моменты ответить что-нибудь невозмутимое и язвительное, вроде: – Какой ответ ты хочешь услышать – тот, который погладит твое ЧСВ или честный? Умаливая тот факт, что это один и тот же ответ. Реакцией на это Сукуна, конечно же, всегда смеется, кошмарно-низко и кошмарно-мелодично, необоснованно довольный тем, как Мегуми его подкалывает. Это все просто… Кошмарно, верно.

***

Помимо всех прочих катастрофичных вещей еще и выясняется, что Сукуна отлично готовит и ему нравится это делать. Потому что ну конечно же. Почему бы и да? Это отлично вписывается в концепцию того, что он явно собирается Мегуми полностью уничтожить. Это у него отлично получается. Наблюдать за готовящим Сукуной – это почти настолько же занимательно, как наблюдать за ним, пишущим тексты или перебирающим гитарные струны. Не настолько вдохновенно и погруженно в себя, но когда он перед плитой, что-то в нем притихает, успокаивается. Будто вечно полыхающий внутри огонь вместо того, чтобы обжигать и сжигать, приглушается до той силы пламени, когда просто согревает. Конечно же, Сукуна выглядит невыносимо, к-о-ш-м-а-р-н-о самодовольным, когда Мегуми, жующему то, что он приготовил, приходится с недовольством признать, что это действительно очень вкусно, здесь никак оспорить не выйдет. Ну конечно.

***

Как гравитационное поле земли еще не нарушилось от величины этого эго?

***

В один из дней, когда Мегуми сидит с ноутом на кухне, сосредоточенный только на своей работе, по периферии зрения он замечает, как в дверном проеме появляется Сукуна, и тут же интуитивно вскидывает голову, переводя взгляд туда. Обнаруживая того почему-то так и застывшим в проеме и как-то странно, пораженно на него смотрящим. – Что? В чем дело? – непонимающе спрашивает Мегуми, хмурясь и чуть напрягаясь. Он что-то не так сделал? Когда умудрился и когда успел, если они сегодня еще даже не виделись? – Это… Где ты взял эту худи? – хрипло спрашивает Сукуна, и Мегуми интуитивно опускает взгляд вниз, на упомянутую худи, прежде чем вновь переводит на него и объясняет: – Валялась на спинке дивана. Я замерз, так что взял. Юджи обычно не против, если я буре его вещ… о, погоди, – наконец доходит до Мегуми. – Это не его, да? – ну, это объясняет, откуда взялась такая реакция. – Черт, прости, – виновато морщится он и соскальзывает со стула, уже потянувшись к подолу, чтобы стащить ее с себя. – Если нужно, я вер… – Нет. Не нужно! – тут же спешно – как-то даже слишком спешно – останавливает его Сукуна, наконец отмирая и делая шаг на кухню. – И не извиняйся. Я просто удивился, вот и все. Ты, эм, можешь и мои любые вещи брать, когда захочешь. Без разрешения. Оно у тебя уже есть. – О. Спасибо, – кивает Мегуми, хоть и не собирается действительно осознанно что-то у него брать, если только не по случайности, вот как сейчас, но разрешение ценит. – Я позже верну тебе… – Нет, не надо, – вновь прерывает его Сукуна и, скользнув по нему еще более странным, нечитаемым взглядом, чуть более низким голосом добавляет: –Тебе… Идет. Точно больше, чем мне. Дарю, – хмыкает он как-то ломано и отводит взгляд. Мегуми бы сказал, что в смущении, если бы не знал точно, что Рёмен Сукуна и смущение – это понятия, существующие на противоположных полюсах. – Тогда еще раз спасибо, – тихо вдыхает Мегуми, не зная, что еще здесь сказать. Прежде, чем он успевает в принципе обдумать эту мысль полноценно – что на нем сейчас худи Рёмена Сукуна, и как вообще оказался в этом моменте, – тот вдруг вновь оборачивается к нему и хмурится с легким намеком на беспокойство: – Погоди. Ты сказал, что тебе холодно? Мне казалось, что в квартире нормально… – Эм… – морщится Мегуми, и, хотя ему не хочется это делать, раз уж зашла речь, теперь приходится объяснять: – Я просто легко мерзну. Тем, где другим нормально – мне холодно. Там, где другим тепло – мне просто нормально. Все в порядке. Я давно привык… – Надо было сказать, – еще сильнее хмурится Сукуна. – Я могу подкрутить температуру в квартире… – Не надо, – спешно отзывается Мегуми и отрицательно взмахивает рукой. – Тогда вам с Юджи будет жарко. Ты вот, как ходячая печка, – фыркает он. Потому что так и есть. Каждый раз, когда Сукуна оказывается рядом или когда выдается возможность – катастрофическая возможность – к нему прикоснуться, он действительно такой теплый, что почти обжигающий, просто пышит жаром, и теперь точно можно сказать, что дело тут не только в его влиянии на Мегуми. – Ничего не в порядке… – продолжает настаивает Сукуна, и он вздыхает, объясняя: – Я сейчас правда вполне комфортно себя чувствую, Сукуна. Если ты не хочешь, чтобы я вернул тебе худи, мне ее более, чем достаточно. Серьезно. Так что не надо с этим заморачиваться. Еще несколько мгновений Сукуна колеблется, но затем все-таки отступает с недовольным ворчанием: – Не уверен, что могу доверять тебе в том, что касается тебя самого. А то тебя послушать, ты вечно в порядке. Наверное, и с простреленным боком будешь говорить, что в порядке. Но ладно, допустим, на этот раз поверю, – хмыкает он с явным скептицизмом, и тут же тверже добавляет: – Только говори, если что-то не так, понял? Можешь врываться ко мне и оккупировать хоть весь мой шкаф с одеждой, если нужно. – А вдруг я вот так ворвусь и застану тебя за чем-нибудь… Эдаким? – вскидывает бровь и хмыкает Мегуми, и только запоздало осознает свой провал, когда по губам Сукуны расплывается ухмылка, он скользит ближе и урчит голосом на несколько тонов ниже: – Что именно застанешь? Как я дрочу на тебя? Ну… Тогда ты вполне можешь присоединиться и помочь мне в этом приятном деле… Издав обреченный, сдавленный смешок, Мегуми трет пальцами переносицу и признает: – Ну, здесь я сам виноват и напросился, да? – Я просто не мог упустить такой шанс, – ржет Сукуна в ответ.

***

Когда он наконец уходит к себе и Мегуми вновь остается на кухне один, то очень, очень пытается вновь сосредоточиться на работе… Но выходит не особенно. Тот факт, что худи на нем принадлежит Сукуне, теперь изрядно отвлекает. Сейчас, зная об этом, он акцентирует внимание на том, что раньше заметил только вскользь, когда надел ее, но отмахнулся, как от несущественных деталей. Например, то, что эта худи на несколько размеров больше, чем те, которые обычно носит Юджи. Она почти в пору Мегуми, но в плечах все-таки великовата, а рукава почти достают до костяшек. Да и запах… Он уже заметил, что тот какой-то странный, смутно знакомый, странно приятный, но не похожий на запах, оседающий обычно на одежде Юджи. Не так часто приходится ее одалживать, но достаточно, чтобы рефлекторно научиться в целом, без оттенков распознавать. Ну, теперь ему понятно, в чем тут дело. Ткнувшись носом в ворот, он шумно втягивает воздух, впервые с момента, когда надел, принюхиваясь уже по-настоящему – и, да, вот оно. Пахнет настолько Сукуной, что ничего странного, раз этот запах показался таким знакомым. Это вообще ненормально, если Мегуми знает его запах? Ну, что уж тут поделаешь. Пахнет совсем немного потом, что даже близко не так неприятно, как должно быть – наоборот. Дезодорантом, которым обычно Сукуна пользуется, и просто… Самим Сукуной. Чем-то неопределимым, но принадлежащим только ему. Что-то резкое, грозовое, перечное, как буря и острый привкус на языке; Мегуми втягивает носом воздух опять, глаза закрываются, и... Боже. Он совсем с ума сходит, да? Открыв глаза и резко встряхнувшись, приходится усилием воли вынырнуть из ворота, пытаясь заставить себя сосредоточиться. Думая о том, почему Сукуна так странно отреагировал и решил худи отдать. Подарить. Может, ему все-таки не нравится, когда берут его вещи, но решил вежливо промолчать? А отдал, потому что в нем проснулась брезгливость? Вот еще носить потом одежду, которую надевал на себя этот пацан… Хах. Немного задевает, если действительно так, чего уж там, но Мегуми не собирается жаловаться. Он теперь, похоже, таскать эту худи на себе будет на постоянной основе. Как жалкий дурак.

***

Будто и без того уже недостаточно жалкий.

***

Становится только хуже и хуже. Мегуми вмазывается в это все сильнее и сильнее, как бы ни пытался процесс остановить – ощущение, что это попросту невозможно. В шестнадцать хотя бы речь шла просто о фанатской глупой влюбленности, он осознавал, что это не настоящее чувство, просто его иллюзия, потому что не знал Сукуну по-настоящему. Да, от него тянуло такой мощной энергетикой, что у нему неумолимо тащило, но Мегуми просто смотрел на него снизу вверх и отлично понимал – ему до этого не только никогда не дотянуться. Перед ним – тот, кто сюда, вниз, ни за что и не посмотрит. В Рёмене Сукуне чувствовался форменный мудак, не потому что СМИ, статьи, слухи, а потому что одного только его оскала и искрящего алой угрозой взгляда хватало для осознания – ну, точно мудак. Может, каким-то непостижимым для него самого образом, Мегуми и вляпался во все это, но он все еще оставался достаточно здравомыслящим, чтобы осознавать глупость и бессмысленность собственных чувство и приложил все усилия, чтобы их из себя искоренить. Переключился полностью на учебу, пытаясь себя отвлечь, записался в еще одну секцию по боевым искусствам, на какое-то время отказался от того, чтобы слушать Короля проклятий. Только когда почувствовал, что обрел более-менее стабильное равновесие – позволил себе послушать их новый альбом. Но теперь все сложнее. Сукуна – не бог, стоящий на сцене и смотрящий сверху вниз. Сукуна – человек, стоящий вот здесь, рядом, настоящий, живот, дышащий, разный. Да, мудак, как и следовало ожидать, здесь Мегуми оказался прав. Но, как он сам говорил – не только мудак. Кто-то гораздо больший, чем это. Обеспокоенно хмурящийся и настаивающий на том, чтобы подкрутить температуру в квартире только потому, что узнал – Мегуми легко мерзнет. Ну вот зачем, а? Будто и без этого недостаточно сложно! Ему нельзя ничего чувствовать к Сукуне. Он не хочет ничего чувствовать к этому гребаному мудаку. Но, кажется, пока отрицал и притворялся, будто этих чувств нет – они незаметно стали ярче, разгорелись, набрали скорость, а теперь все это во весь опор несется прямиком в бездну. Сам Мегуми несется прямиком в бездну. Он все еще убеждает себя, что ничего нет. Утыкается в ворот худи Сукуны, в очередной раз надевая ее, глубоко вдыхает – и убеждает, ага. Потому что скоро альбом будет закончен, Король проклятий отправится обратно на свой трон из черепов поклонников, которые покорно готовы сами жертвовать собственные во славу Рёмена Сукуны. А Мегуми… Он не хочет потом остаться собирать себя по обломкам. В шестнадцать была просто глупая фанатская влюбленность. С этим еще можно справиться. А если позволить себе что-то чувствовать сейчас – это будет куда катастрофичнее и летальнее. Но. Боже. Если бы Сукуна хотя бы так и оставался всего лишь мудаком, тогда Мегуми было бы гораздо проще со всем этим справиться – в шестнадцать он просто запретил себе думать о том, что за мудацкими оскалами может скрываться что-то большее. А теперь. Когда точно знает – тем большее и впрямь есть. Уже не запретишь. Сукуна и его теплые улыбки, и его поддразнивающе-низкий тембр голоса, и его мягкость в алом блеске глаз, и его забота о Юджи, скрытая за грубостью, и его дурацкие татуировки, которые так и тянет исследовать пальцами, и его добродушные подтрунивания, и его сильные пальцы, перебирающие струны, и жар его кожи под собственными ладонями, и его руки, сжимающие гитарный гриф, и морщинка между его бровей, которая появляется, когда он сосредоточенно и вдохновенно записывает строчки новых песен, и его худи на собственных плечах, создающая иллюзию объятий самого Сукуна. И его… Просто его все. Но нет, Мегуми не пропал в нем. Определенно. Он в полном порядке. Вполне обоснованно то, что ему сложно оторвать от Сукуны взгляд или то, что сердце рядом с ним заходится бешенным стуком, а в горле пересыхает. Это же Рёмен Сукуна, в конце-то концов! Ну вот и кто бы на его месте не реагировал, а? Так что нет никаких чувств. Точно. Абсолютно. Возможно, если продолжать убеждать себя в этом, то получится и самому поверить.

***

Почему Сукуна не мог оставаться просто мудаком?! Вот же… Мудак!

***

В один из дней, когда Мегуми возвращается с очередной тренировки, он оказывается полностью погружен в свои мысли о том, как он не думает о Сукуне. Логично, правда? Так что почти не обращает внимание на окружение. Хорошо, что только почти. Он осознает, что за ним идут какие-то парни, посреди одной из пустынных улиц. Уже довольно поздно, ночную тьму разбивает фонарный свет, и Мегуми несколько раз рандомно сменяет направление, отправляясь по случайным улицам, просто чтобы проверить. Учитывая, что парни продолжают идти за ним – точно слежка. Ну, ладно. Обдумывая вариант того, чтобы просто сорваться с места и убежать, он приходит к выводу, что это не лучший выход: они слишком близко, их трое и не факт, что выгорит. По итогу Мегуми может только выдохнуться к тому моменту, когда, возможно, все равно придется драться. Так что лучше разобраться со всем прямо сейчас. На своих условиях. Он убеждается, что вокруг никого нет – не хочет вмешивать случайных людей. Останавливается. Роняет спортивную сумку на землю, тянется за телефоном, пару раз щелкает по экрану, засовывает обратно в карман. Разворачивается. Складывает руки на грудной клетке. Дожидается, пока эти трое окажутся рядом, и окидывает их оценивающим взглядом в окружающей полутьме, но и этого освещения достаточно, чтобы понять – самоуверенные ухмылки явно необоснованны и не соответствуют реальному положению вещей. Затем твердо спрашивает: – Ну и, что вам от меня нужно? – Не представляю, с чего ты решил, что нам от тебя что-то нужно. Тебе собственное эго не давит? – насмешливо спрашивает один, и два других заходятся услужливым гоготом. Ни на секунду не впечатленный Мегуми равнодушно бросает: – Даже не знаю. Возможно, дело в том, что вы меня преследовали последние минут пятнадцать. Так что давайте уже перейдем к делу, не отнимайте мое время. Гогот обрывается. Тот, который заговорил перед этим – делает шаг вперед, под свет фонарного столба. Мегуми отстраненно думает, что он кажется смутно знакомым, пока сквозь насмешливую гримасу просачивается неприкрытая злоба, с которой цедит: – Раз так хочешь, ладно, давай к делу. Не узнаешь меня? – А должен? – флегматично спрашивает Мегуми, и, хм, кажется, это неправильный ответ, судя по тому, что все попытки изображать насмешку испаряются, оставляя только злобу. Не то чтобы ему не плевать. – Ты мне ногу несколько лет назад сломал, уебок. Мегуми моргает. Склоняет голову набок, пытаясь что-то такое припомнить. Ему требуются несколько секунд на осознание, всплывшие в сознании смазанные воспоминания, а затем картинка наконец складывается. А, вот оно что. Он понимающе тянет: – Ага. Вспомнил. Ты тогда хныкал так громко, что, думаю, тебя в соседней стране услышали. Ну, сам виноват, нечего было задирать тех, кто слабее тебя. Но даже лицо припоминается едва-едва, а имя не появляется вовсе. Скорее всего, его и не знал. Можно было догадаться и раньше, в чем тут дело. Ему уже не впервой сталкиваться с мстительными уродами, которых он поколачивал в средней школе за дело – со временем Мегуми это перерос и перестал размахивать кулаками, таким образом неся в мир свое понимание справедливости. Но. Хм. Теплые воспоминания остались. Периодические какие-нибудь из тех придурков появляются на горизонте и пытают отомстить, но пока что никто из них не преуспел. Любопытно будет глянуть, что выйдет у этих троих. – Ах ты… Да я тебя с землей сравняю, урод! Прикончу к хренам! – с уродливо-гневной гримасой бросает парень, и до чего же это скучно. Все равно Мегуми предпринимает попытку его утихомирить, спокойно произнося: – Один раз ты уже нарвался и получил. Может, выучил урок и на этот раз разойдемся мирно? – Что, струсил? – ехидно скалится этот придурок, и Мегуми едва удерживается от того, чтобы закатить глаза, монотонно отвечая: –Аага. Очень. Видишь, как весь трясусь? Ну что, расходимся? Ему плевать, что эти идиоты подумают. Тратить время и силы на них совсем не хочется, если есть шанс просто разойтись – Мегуми его использует. Но этот придурок, видимо, сарказма не уловил и решил, будто и правда напутал, а преимущество теперь на него стороне. Так что решает этим воспользоваться. Потому что неоправданно самодовольно, очень мерзко ухмыляется и бросает: – Нет уж. Не дождешься. Будет сейчас жрать собственные зубы. А затем бросается вперед сам, вскидывая кулак. Ага. Ладно. Видимо, мирно не получится. Как утомительно. Ну, раз ему так хочется, чтобы опять избили… Как уж тут откажешь? От летящего в него Мегуми успешно, без каких-либо проблем уворачивается. Глупо. Ярость – плохое подспорье в драке. Он позволяет ухмылке расползтись по собственным губам, и видит, как этот, обиженный, как бы его там ни звали, тут же отшатывается, в глазах загорается оттенок ужаса – видимо, до него начинает доходить, во что он влез. Ну, теперь поздно. Мегуми давал шанс уйти. – Теперь моя очередь, – холодно швыряет он и сам вскидывает кулак, который легко влетает в лицо напротив. Его собственный разум остается кристально ясным, он не чувствует ни злости, ни ненависти, ни, уж тем более, страха. До этих троих ему нет никакого дела, насколько Мегуми может судить, он избивал только одного из них – того, который заговорил, а двое других здесь в качестве группы поддержки. Так себе поддержка. Все, что Мегуми ощущает – это разве что легкую скуку. Самые большие усилия, которые ему приходится прилагать – это для того, чтобы сдержаться и не нанести никаких серьезных увечий, что, вообще-то, совсем непросто. Именно из-за этого, попыток сдерживаться, по лицу ему все-таки прилетает – если бы бил в полную силу, они, просто беспорядочно размахивающие кулаками, уже валялись бы кучкой. Раздраженно поморщившись и вытерев тыльной стороной ладони стекающую на губы кровь, Мегуми с легким недовольством бросает: – Ну все. Мне надоело. Пора с вами заканчивать. Но прежде, чем он успевает ударить – кто-то влетает перед ним с разъяренным рычанием и бьет сам. Парень стоит к нему спиной и волосы скрыты под черной кепкой, в полутьме переулка не рассмотреть оттенок тех, которые остались на виду – но Мегуми все равно знает, кто это. Узнает сходу. Не нужно даже секунды на размышления. Сукуна. Ну конечно, это гребаный Сукуна, потому что вот настолько Мегуми должно было повезти. Ну вот и зачем он только влез, а? Черт! Все было под контролем ровно до этого момента! А вот теперь, впервые с тех пор, как обнаружил слежку за собой, Мегуми действительно ощущает, как внутренности колет страхом. – Ты еще кто такой?! – испуганно верещит кто-то из этих троих, вообще плевать, кто именно. Не до этого совсем. Но затем, пока Мегуми рвется вперед и пытается собой отодвинуть разъяренного Сукуну в сторону – не очень-то успешно – слышится еще один возглас: – Погоди… Разве это не Рёмен Сукуна? Блядь. Блядь. Блядь. Блядь. Переведя взгляд на его лицо, Мегуми понимает, что, помимо кепки, на Сукуне нет ни очков, ни маски, так что его лицо полностью открыто. Бля-я-я-я-ядь! Ну этого еще не хватало. – Мы… Мы расскажем об этом! Все узнают, какая ты погань, Рёмен… – принимается испуганно частить кто-то них – Мегуми вообще больше не отслеживает, кто именно. Ему все трое на одно лицо, да и какая разница, результат-то один. – Меня поганью называет тот, что втроем с двумя дружками нападает на одного? – угрожающе, мрачно скалится Сукуна в ответ, заставляя всех троих, уже порядочно избитых, отшатнуться. – Ну вперед. Рассказывайте. Будто мне не поебать… Ну уж нет. Так не пойдет. Схватив лицо Сукуны снизу за подбородок, Мегуми разворачивает его к себе и, когда они встречаются взглядами, зло цедит: – Заткнись. После этого разворачивается к этим троим. Замечает, как один из них тянется в карман – вероятно, за телефоном, будь у них какое-то оружие, уже бы достали, – и ледяным тоном припечатывает: – Даже не пытайся. Он испуганно замирает. Руку тут же вытаскивает. Ну, хоть на это мозгов хватило. – Вы-то, конечно, можете рассказать, – с холодным безразличием продолжает Мегуми. – Но у этого парня, – кивок в сторону Сукуны, – репутация и так не идеальна, а у вас даже доказательств никаких нет. Еще один ничем не подтвержденный слух в его копилку. Вряд ли это вообще на него повлияет. Но знаете, на кого повлияет? На вас, – его губы растягиваются в мрачном оскале, и он делает шаг вперед, брезгливо хмыкает на то, как эта банда мстителей отступают сразу; добавляет в голос угрозы: – Вы преследовали меня, напали на меня, когда я пытался мирно все урегулировать… – Но и у тебя нет доказательств! Может, это ты напал на нас! Тебе не впервой! – выпаливает один, и, стоит приглядеться, становится понятно, что это тот, кого Мегуми избил когда-то, такой невероятно смелый. Но смелость куда-то уходит, как только взгляд обращается на него. Ха. Мегуми ждал этой реплики. – Правда нет? – вскидывает он бровь и тянется за собственным телефоном. Опять же – ему не впервой с такими вот мстителями великими пересекаться, несущими свою обиду из средней школы в настоящее. Но если тогда, в средней школе, все квалифицировалось как простые школьные драки, то теперь, когда Мегуми стал совершеннолетним это уже могло бы стать проблемой. Потому что умники, вроде нынешнего, уже действительно пытались свалить вину на него. С этим все равно удавалось разобраться без последствий, но он завел привычку, если вдруг кто-то такой появляется на горизонте – включать диктофон, чтобы у него было потом вещественное доказательство. Это значительно все упрощает. Сатору и без того вечно помогает Мегуми и разгребает его проблемы, совсем не хочется их количество увеличивать. Даже если самого Сатору все это только веселит. А единственное, что беспокоит – это чтобы его несносный ребенок был в порядке и никак не пострадал. Со всем остальным он всегда с широкой улыбкой обещает разобраться. Затем – разбирается. Ни разу ни за что не упрекнул никаким образом и ни разу не усомнился в том, что в средней школе Мегуми дрался только за дело, а после того, как перестал этой ерундой страдал – это всегда была исключительно самозащита и первым ни нападал никогда. Так и было, конечно. Но то, что Сатору всегда безоговорочно верил на слово – многое значит. Очень многое. Попытки сдерживаться и не наносить серьезных увечий частично нужны просто потому, что ему не хочется никого до существенных травм избивать. Предпочел бы вообще без этого обходиться, конечно, только тут ему выбора не оставляют. Но также дело снова в том, что не доставлять лишних проблем, потому что допустимый предел самообороны очень… шаткое понятие, которое легко пересечь. То есть, Мегуми понимает, зачем это нужно. Например, если человеку в голову швырнули ручкой, а он в ответ швырнул в чужую голову топором – то это точно превышение предела самообороны. Очевидно. Но вот как, например, контролировать себя и здраво мыслить, осознавать, что можно, а что нельзя, в стрессовой, ужасной ситуации? Если кто-то пытается напасть и ограбить, при этом угрожая ножом – в испуге и на адреналине какое уж там сообразить, что максимум разрешено врезать, а вот выбить нож и пырнуть в ответ, пытаясь спастись, уже могут счесть за превышение. Так что, да, это очень шаткое и зыбкое понятие, а Мегуми ни по-настоящему увечить кого-то не хочет, ни чтобы потом Сатору приходилось его проблемы разгребать. Потому пытается держать себя в рамках. Предпочтет получить по роже сам, чем ударить слишком сильно. А теперь он вытаскивает телефон, на котором предусмотрительно открыл нужную программу, и, прикинув приблизительное время, включает как раз на нужную реплику… …да я тебя с землей сравняю, урод! Угу. Подойдет. Ужас на лицах напротив переходят на новый уровень и Мегуми холодно хмыкает. Прячет телефон обратно в карман и произносит: – Но я могу притвориться, будто этой записи нет, если мы все притворимся, что не было этого вечера и мы все никогда не пересекались. Вообще. А потом разойдемся каждый в свою сторону. Но если я узнаю, что вы попытались трепаться и о нем… – опять кивок в сторону Сукуны, – пойдут какие-то слухи, а я узнал, уж это обещаю, то у вас будут очень, очень серьезные проблемы. Это было достаточно доходчиво? Двое дружков испуганно, часто кивают, наперебой выпаливают: – Да, да… – Очень доходчиво… – Мы будем молчать… А потом разворачиваются и улепетывают. Ладно, теперь можно. До них, похоже, и правда достаточно хорошо дошло. Третий, который обиженный, пытается крикнуть им что-то вслед испуганно, но, конечно, никакой реакции не получает. Так что он поворачивается обратно к Мегуми, смотрит с ужасом – ну и куда делаясь вся самоуверенность? Затем отступает на шаг, явно готовый уже и сам сорваться с места. Но все еще пытается что-то из себя корчить, когда цедит: – Да я тебя… Мегуми вздыхает и с усталой опасностью отвечает: – Ты хоть со второго раза урок наконец запомни. Поверь мне, ты не захочешь третьего. Ну так что, согласен на условие, или мне сразу отнести эту запись, куда надо? Хочешь себе поломать жизнь? Вперед. Мне-то какая разница? В ответ – скрип зубов, яростно-испуганная гримаса, тихое: – Да, согласен. – Не слышу, – жестко припечатывает Мегуми, потому что те двое явно пришли по указке и им лишние проблемы не нужны, но этот может попытаться их доставить – а в ответ слышится, уже громче: – Да согласен я! Ты выиграл, ладно?! Я… Не надо было тебя искать. – Хоть одна умная мысль, – хмыкает Мегуми. Присматривается повнимательнее, убеждается в том, что придурок выглядит достаточно в ужасе и смирившимся. Нет, теперь уже точно рисковать не станет. Только тогда он наконец кивает: – Ладно. Уходи. – Мне не нужно твое разрешение… – Правда? – вскидывает бровь Мегуми. – А почему ты тогда все еще здесь? Знаешь же, что я бы не отпустил тебя без подтверждения, верно? Опять скрип зубов – смиренный и испуганный. Взгляд в под. Наконец развернувшись, этот идиот, прихрамывая, следует за своими дружками с такой скоростью, какую только может в своем состоянии развить. Когда он исчезает за поворотом, позади Мегуми раздается впечатленное присвистывание: – Кого. Круто ты их, котенок… Вот теперь он отпускает свою ярость на свободу. Разрешает себе разозлиться по-настоящему, пока страх, который ощутил, увидев, кто именно тут непрошенно ломанулся его защищать, превращается в ярость. Резко развернувшись, Мегуми заставляет Сукуну заткнуться одним только взглядом и зло рычит сквозь стиснутые зубы: – Что за нахрен это было? Зачем ты вообще влез? До твоего появления у меня все было под контролем! До этого веселый взгляд Сукуны, который явно наслаждался тем шоу, которое только что увидел – моментально темнеет, мрачнеет, алые искры становятся опаснее, и он жестче цедит в ответ: – Он тебя ударил! Это ты называешь под контролем? – Да! – рявкает в ответ Мегуми, но приглушенно, низко, не собираясь орать на всю улицу, как бы зол ни был. – Я не хотел размазывать их по асфальту, так что приходилось сдерживаться. Ради этого пришлось получить по лицу… – Ну охренеть. Их жалеешь, не размазывая, но не себя? – Я не собираюсь потом разбираться с последствиями трех размазанных по асфальту человек и вообще не фанат того, чтобы впечатывать кого-то в землю. Все шло отлично, пока ты, Сукуна… – А что ты мне предлагаешь? Я должен был просто стоять, смотреть и ничего не делать? – Да! Именно это, Сукуна! Убедился бы, что я более, чем справлялся! – Я какое-то время так и делал, ладно?! Наслаждался тем, как ты играючи расправляешься с этими уродами. Но потом один из них тебя ударил, Мегуми. Ударил. Этот урод посмел пустить тебе кровь. Я, блядь, не мог дальше стоять и просто смотреть! Пока они обмениваются этими злыми, рычащими, все более распаленными репликами, накал ярости между ними продолжает нарастать, фразы становятся острее и гневнее, они бессознательно шагают навстречу и Мегуми не отслеживает тот момент, когда наконец оказываются совсем рядом, тяжело и разъяренно дыша друг другу в губы. Кулаки со сбитыми костяшками сжимаются и разжимаются. К этому моменту же они оба настолько злы и раскалены, что, кажется, дальнейшим исходом могут быть только два варианта. Либо они сейчас сами подерутся – чего точно не хочется. Либо…

***

Либо.

***

Взгляд Сукуны, алые вспышки ярости в чернильной густоте тьмы – опускается на губы Мегуми, и в этот момент что-то меняется. Злость меняет оттенки. Становится насыщеннее и ярче. Начинает отдавать яростным, темным, контрастным… возбуждением. К Сукуне тащит так, что кажется – гребаными цепями, и Мегуми так сильно, сильно хочет его ударить, но желательно губами в губы. Так, чтобы мрачно, голодно, яростно, с укусами и железным привкусом крови. Не только за сегодня. За все эти гребаные недели, когда Сукуна посмел из мудака превратиться в человека, сводил снова и снов с ума, забрался куда-то под ребра и теперь попробуй пойми, как его оттуда выгнать. Потому что это точно будет куда, куда сложнее, чем в шестнадцать. То, чего Мегуми сейчас отчаянно хочет – это зарычать, разъяренно наброситься на него, впиться зубами, клеймить, присвоить… …стать его. Видит, как в алых отблесках глаз все мощнее разгорается обжигающий город, резонирующий с его собственным. Замечает, как Сукуна тянется вперед – и сам бессознательно тянется навстречу. У него по венам все еще шибает адреналин, а здравый смысл сейчас даже не пытается включиться – ему явно не до того. Мегуми забывает все причины, почему делать этого не нужно, обо всех возможных катастрофичных последствиях, если все-таки сделает. Молнии между ними искрят так отчетливо, что их можно физически ощутить. Он в ярости. Он хочет Сукуну. Все остальное отходит на задний план и забывается. Но за мгновение до того, как губы все-таки соприкоснулись бы – Мегуми замечает, как Сукуна моргает, взгляд его становится чуть более осознанным, в радужках мелькает ужас, а затем он отскакивает на несколько шагов и…

***

…вдруг бьет себя по лицу кулаком, заставляя ошеломленно моргнуть. Что? Какого хрена?

***

А Сукуна уже спокойно, так, будто в его поступке нет ничего особенного, встряхивает головой. По его лицу расплывается горькая улыбка, в алых искрах глаз зажигается явно не связанная с собственным ударом боль, еще странная обреченность, и он бормочет едва различимо, как-то убито себе под нос: – Черт. Как же меня накрыло-то… Надо было раньше понять. На значение этих слов сейчас вообще плевать. Не до них. Но зато это моментально приводит в себя, швыряет из жажды и ярости – в беспокойство, с которым Мегуми подскакивает ближе и выпаливает: – Ты что творишь, Сукуна?! – Это… Было надо, – хрипло отвечает Сукуна, пару раз немного осоловело моргая, и вновь встряхивает головой – только тогда его взгляд наконец становится по-настоящему осознанным. – Зачем надо? Совсем сдурел? – встревоженно рычит Мегуми, инстинктивно обхватывая лицо Сукуны и запрокидывая ему голову, чтобы проверить, не повредил ли он себе чего, пытаясь действовать осторожно, даже если частично хочется самому ему врезать за такие-то выкидоны. На губах у него вдруг появляется мимолетная, грустно-теплая улыбка, с которой он тихо выдыхает: – Если бы знал, что ты тогда будет так нежно меня касаться, то давно бы уже себе врезал. – Внешне вроде бы все нормально, хотя синяк, наверное, будет. Надо побыстрее приложить лед. А вот отсутствие сотрясения мозга не могу гарантировать, судя по тому, какой бред ты несешь, – ехидно бурчит Мегуми, но, хотя он сказал последнюю фразу только для того, чтобы поязвить, все равно достает телефон, включает фонарик и проверяет зрачки. – Я не настолько сильно себя ударил, чтобы у меня и правда было сотрясение, – хмыкает Сукуна, но Мегуми невозмутимо отвечает: – Учитывая, как ты себя ведешь на постоянной основе, может, у тебя все эти месяцы было сотрясение. Этот мудак в ответ веселее фыркает. Фыркает он тут смеет! Только проверив зрачки, Мегуми наконец немного успокаивается. – Вроде, нет и сотрясения. Ты просто чокнутый, – бурчит он, отступая на шаг. Теперь у него наконец появляется возможность, выдохнуть, выдохнуть, ощутить, как в голове наконец проясняется, и осмыслить только что случившееся. Они с Сукуной почти… почти. Лишь почти, потому что этот татуированный мудак буквально врезал себе, по всей видимости, только чтобы себя от этого остановить. Внутри что-то обмерзает. Это, конечно, для самого Мегуми хорошо, восхитительно просто, раз хоть один из них вовремя остановился и пресек возможную катастрофу. Но… Для Сукуны это настолько ужасная идея, целоваться с ним, что он готов даже себе врезать, лишь бы это предотвратить? Да уж. Звучит отлично. Хотя надо такой способ взять на вооружение – если вдруг как-нибудь Мегуми совсем унесет рядом с ним, всегда можно себе врезать. Как показала только что практика, метод вполне действенный. Но они не будут это обсуждать. Не будут. Лучше игнорировать и притвориться, будто этого никогда не было. – Не смей больше никогда влезать и пытаться меня защищать, Рёмен. Я в состоянии сделать это сам, – возвращается к действительно серьезной теме и произносит Мегуми теперь уже с вполне ясной головой, холодно и отстраненно, отступая от Сукуны на несколько шагов. Тот морщится и вздыхает. Отвечает уже ровнее и тверже: – Я не сомневался и не сомневаюсь в том, что ты мог легко с ними справиться. Я наблюдал за вашей дракой какое-то время и, не скрою, хотя ты явно скучал и они тебе не противники, зрелище было занятное. А еще очень, очень горячее. Когда ты дерешься, ты как воплощение чертова ада в лучшем ебаном смысле, – интонациями на несколько тонов ниже произносит Сукуна и взгляд его опять затуманивается, припаянные к Мегуми алые искры начинают отдавать голодом. Но он моргает. В очередной раз встряхивает головой. Сжимает-разжимает кулаки, будто опять раздумывает над тем, не врезать ли себе, но все-таки обходится без этого – к счастью для него, а то Мегуми бы чертовски разозлился. Взгляд Сукуны проясняется и вместе с тем мрачнеет. Он произносит ровнее и жестче: – Но потом этот тебя ударил, а я не могу оставаться в стороне, когда кто-то смеет поднять на тебя руку и при этом еще и попадает. Да, ты бы справился и сам, но я не нихрена не в состоянии в такой ситуации стоять и наблюдать. Не требуй от меня этого, Мегуми. Кажется, это первый раз за все время их личного знакомства, когда Сукуна называет его по имени… Нет, не первый. Память подбрасывает еще один, когда только узнал имя от Юджи, но, хотя немного пробрало и тогда, это не имело такого уж существенного значения. Тем более, что он не обратился в тот день, а просто назвал. Но вот теперь… Хотя само по себе услышать такое обращение от него – это неплохо, очень наоборот, но Мегуми чуть не морщится. Есть что-то очень неприятное в том, что это происходит именно сейчас, во время серьезного разговора, после нелепой драки, после того, что между ними чуть не случилось – и от чего Сукуна себя остановил, врезав, черт возьми, себе. Сейчас даже не получается насладиться тем, как именно он это делает. Произносит имя. Прочувствовать это во всех интонациях и деталях. По-настоящему обратить на это внимание. Попросту момент не располагает. Так что Мегуми мысленно встряхивает головой, пытаясь отбросить от себя лишнее. Пытаясь не обращать на такую несущественную мелочь внимание. Размышляя здраво и объективно, он осознает, что и сам на месте Сукуны не смог бы держаться в стороне, если бы кто-то ударил близкого ему человека. Есть вероятность, что влез бы в драку даже раньше, в том числе и понимая, что его помощь не нужна. Но Мегуми-то – обычный смертный. А Сукуна… – Для человека, который пытается не светить лишний раз рожей и вечно ходит в очках и маске, ты сегодня слишком уж легко спалился, – холодно комментирует Мегуми. – Я ненадолго вышел, так что решил, что очки и маска не нужны, – морщится в ответ Сукуна. – Да и мне действительно плевать, что там они напишут обо мне в интернете и скажут. Не очень хочется, чтобы засветили город, а в остальном – без разницы, – с явно искренним безразличием пожимает он плечами, а затем расплывается в ухмылке, произнося со смесью поддразнивания и восторга, который точно померещился: – Ну и ты круто с ними разобрался. Это было еще горячее, чем когда ты дрался… – замолчав, Сукуна удивленно моргает, а затем фыркает. – Видимо, я просто не могу перестать называть тебя горячим, даже если очень пытаюсь. Закатив глаза, Мегуми понимает, что дальше его отчитывать нет смысла, никакой злости уже не осталось, сплошная усталость, так что он возвращается за своей сумкой и подхватывает ее, бурчит: – Пошли уже. Думая, что на этом они закончили. Но тут вдруг его останавливает неожиданно посерьезневший, нахмурившийся Сукуна, перехватив за запястье. Окидывает странным, оценивающим взглядом. Чему-то задумчиво кивает. Сняв кепку, надевает ее на Мегуми, а затем вдруг зачем-то тянется к полам худи, стаскивая ее. Возвращает кепку обратно себе на голову, а вот худи протягивает ему со словами: – Возьми. Сегодня холодно, а ты в легкой ветровке. – Я в порядке, – хмурится Мегуми, хотя это не совсем правда – теперь, когда жар адреналина уходит из тела, он действительно чувствует, что холод начинает забираться под ткань и кусать кожу. Сукуна недоверчиво на него смотрит и впихивает хули в руки с твердым: – Просто возьми. – А как же ты? – Ты же сам говорил, что я как печка, котенок, – ухмыляется и подмигивает Сукуна, но когда Меугми только сильнее хмурится в ответ, он цокает языком, распрямляет худи и сам натягивает ее на него, оставляя руки прижатыми к телу. – Ну спасибо, – саркастично отвечает он на эти манипуляции. А Сукуна широко скалится. – Всегда пожалуйста! – но оскал быстро соскальзывает с губ, когда его взгляд перемещается на нос и он тянется вперед, чтобы осторожно обхватить лицо Мегуми, запрокидывая его голову также, как и он сам недавно запрокидывал голову Сукуны. Нет, у него совсем не сходит с ума сердце под этим касанием… …ладно, сходит, но никому не нужно знать. – Вот у тебя действительно выглядит болезненно. Надо срочно обработать, – хмурится Сукуна, а Мегуми понимает, что, если оставить все, как есть, это вполне может опять превратиться в катастрофу. Ну, например, ту, где он сам сейчас потянется к Сукуне и… Наблюдать за тем, как он опять бьет себя по лицу, чтобы это предотвратить – точно не хочется. Так что Мегуми, даже если ему совсем не хочется этого делать – все-таки осторожно выворачивается из ласковых рук с их мозолями от гитарных струн. На секунду ему кажется, что в выражении лица Сукуны мелькает что-то болезненное, но быстро уходит, когда он засовывает свои повисшие в воздухе ладони в карманы. – Все в поря… – начинает Мегуми, просовывая руки в рукава худи и вновь подхватывая сумку, чтобы закинуть на плечо. – Ага. В порядке, как обычно, – прерывает его на полуслове и закатывает глаза Сукуна, принимаясь недовольно, чуть раздраженно ворчать: – Ну кто бы сомневался. Я же говорил, даже с ножом в боку будешь твердить, будто в порядке. – Это не нож в боку, а просто небольшой вывих носа… – Небольшой вывих носа, – передразнивает его Сукуна, и мрачно, недовольно бурчит: – Тебе вообще нельзя доверять самого себя. Чтобы как-то перевести тему от своего дурацкого носа, Мегуми спрашивает: – Тебе и эту худи не возвращать? – вскидывает он бровь. А когда Сукуна просто проходится по нему странным взглядом и согласно хмыкает, отворачиваясь, язвительно продолжает: – Я, конечно, понимаю, что ты тот еще мажорчик, но мог бы так легко не раздаривать свои вещи. – Котенок, – вновь бросает на него этот странный, нечитаемый взгляд Сукуна. – Ты можешь потребовать у меня отдать тебе буквально все – а я счастливо соглашусь. Еще поблагодарю за то, что ты вообще наконец что-то от меня потребовал. Ошеломленно моргнувший Мегуми не знает, как относиться и к этим словам, и к тому, с каким серьезным видом Сукуна их произносит. Потому пытается свести все к саркастичному и насмешливому: – Точно уверен, что у тебя не сотрясение? Сукуна смеется. Только веселья в этом смехе нет ни на грамм.

***

Хотя он пытается уговорить Мегуми зайти к ним, чтобы обработать нос, приходится отказаться. Хватило на сегодня уже одного, хм, момента. Он не уверен, что выдержит, если такой повторится, пока Сукуна будет обрабатывать ему нос. Или, тем более, если он опять себе врежет.

***

Но, увы, когда Мегуми приходит домой – пройти мимо Сатору незамеченным у него не выходит, а тот разводит целую беспокойную драму из того, что видит у него под носом кровь. При чем, не факт, что в этой драме есть хоть секунда притворства.

***

Вроде бы, просто теоретически – они с Сукуной разошлись в тот вечер на неплохой ноте, несмотря на все случившееся. Все обсудили, обо всем поговорили, так что все в порядке. Нормально. Терпимо. По крайней мере, так казалось.

***

Только вот все не в порядке.

***

Потому что Сукуна начинает его избегать. Это не слишком явно, он не принимается откровенно игнорировать Мегуми, все еще разговаривает с ним, но становится странным, отстраненным. Чем дальше – тем сильнее. Все поддразнивания и провокации постепенно совсем сходят на нет. «Котенок» теперь звучит не подзуживающе и нахально, а как-то странно грустно. После того, первого раза, он все чаще называет по имени, и теперь вообще большую часть времени проводит за блокнотом, с гитарой, и все реже выходит из комнаты, когда Мегуми у них. А еще те взгляды, которые Сукуна бросает на него… Сказать точно, что они значат – сложно. Но знакомая алая искра в них, кажется, отдает тоской, и если раньше он всегда неприкрыто пялился, сколько захочет, и только широко скалился, стоило застать его за этим – то теперь тут же отворачивается, если они с Мегуми пересекаются в такой момент взглядами. От всего этого неприятно сводит внутренности, до ощущения тошноты. Что, теперь, когда они действительно чуть не поцеловались и пришлось врезать себе, лишь бы это остановить – до Сукуны наконец-то дошло, что ему это не нужно? Наконец адресованный какому-то непримечательному восемнадцатилетнему пацану интерес иссяк? После всех прошедших месяцев все-таки случилось то, чего и следовало ожидать? Все на этом? Больше не приходится рассчитывать даже на то, что он захочет Мегуми трахнуть? Рассчитывать?.. Нет, не рассчитывать. Раздражаться. Беситься. Равнодушно хмыкать. Ждать, когда же наконец пройдет… …прошло. Вот и прошло все-таки. Что ж, отличные новости. Восхитительные. Это многое упрощает. Можно было бы, конечно, все в лицо ему высказать, а не вот так просто отстраняться и игнорировать… Но ничего. Неважно. Без этого все хорошо. Видимо, Сукуна сосредоточился на том, чтобы закончить уже наконец свой альбом и уехать отсюда. Лучше быть не может. Наконец в жизнь Мегуми вернется покой и тишина. Только почему, сколько себя в этом ни убеждай, а убедить все равно не получается? Часть его хочет припереть Сукуну к стенке, задать вопрос, заставить сказать все прямо, понести ответственность за свои слова и действия, черт возьми… Только за что ответственность-то нести? Он ничего Мегуми не обещал. Даже прямо признавал, что у него просто спортивный интерес и ущемленная гордость, всегда было понятно, что рано или поздно это пройдет. Но почему не могло пройти рано, не добравшись до гребаного поздно? Почему все это не закончилось до того, как Мегуми… До того… Черт! В любом случае, права на какие-либо вопросы у него все равно нет, так что он, конечно же, не лезет к Сукуне, отстраняется сам, когда все-таки застает его в гостиной, с гитарой и блокнотом – разрешает себе попялиться всего минуту-другую, пока остается незамеченным, а потом тихо уходит, никак не показывая, что вообще был там. Все в порядке. Мегуми в порядке. Ему в любом случае надо привыкать, устанавливать дистанцию, потому что Сукуна все равно скоро уедет, опять будет сиять на весь мир. А Мегуми…

***

…он просто Мегуми. У него никогда не было ни шанса.

***

Но, как бы он ни убеждал себя, что все в порядке, и не притворялся, будто сам в порядке, но есть человек, который всегда на раз-два раскусывает и никак его не обмануть. Это Сатору. Конечно же, это Сатору. Который бросает в эти дни на Мегуми все более пристальные, обеспокоенные взгляды, но продолжает помалкивать до тех пор. Пока наконец в какой-то момент не выдерживает.

***

В один из дней Мегуми приходит домой, ощущая себя особенно мрачным и отстраненным от мира, пытаясь поверить в прокручиваемую раз за разом в голове мысль, что все это просто бессмысленно-поганое настроение, такое случается, у этого определенных причин лет. Уж тем более этой причиной не может быть Сукуна. Точно нет. Это очевидно. Когда вот так настроенный, неприкрыто угрюмый, пасмурный Мегуми заходит на кухню, то Сатору бросает на него всего один взгляд. Один. Тогда наконец и срывается. Отставляет в сторону кружку, которую сжимал до этого. Упирается ладоням в столешницу. Перехватывая взгляд Мегуми. Прищуривается и опасным, твердым голосом произносит: – Ладно, Мегуми. Давай наконец проясним, потому что сил моих нет больше терпеть и молчать. Я пытался. Вот правда. Ты у меня очень умный и сильный ребенок, способный постоять за себя и со всем разобраться сам, поэтому я старался не лезть. Но это уже край для меня. Итак. Следует ли мне позаботиться о том, чтобы никто не нашел даже кости, оставшейся от Рёмена Сукуны? – Ты не можешь вот так просто избавиться от звезды мирового масштаба, – сухо хмыкает Мегуми больше рефлекторно, чем осознанно, пока что полностью слова Сатору не обработав. В ответ тот вздергивает бровь, остро улыбается и отвечает уверенно: – Никто не может мне рассказывать, кто я могу или не могу сделать ради своего несносного ребенка. Даже сам этот ребенок. Мегуми фыркает, опускаясь на стул напротив Сатору. И – замирает. Вырвавшийся звук обрывается на половине. Только тогда до него наконец начинает доходить и он вскидывает удивленный взгляд. – Подожди… Ты что, знаешь? – пораженно спрашивает Мегуми, а Сатору смотрит на него с неприкрытым скептицизмом и чуть ехидно спрашивает: – Знаю что? Что старший брат твоего лучшего друга – это музыкант-мудак, в которого ты влюблен с шестнадцати и с которым тусил последние несколько месяцев? Ну, даже не представляю, Мегуми. А ты как считаешь, знаю я или нет? Мегуми морщится, ощущая, как внутренности виновато скручивает. Черт. Следовало понять, что Сатору сам догадается. Это же Сатору. Он всегда с единственного взгляда подмечает целую тонну всего того, что не заметил бы больше никто. При этом бывает поразительно слеп к тому, что находится прямо у него под носом, но это уже ладно. Конечно, он каким-то образом срастил. Может, заметил сходство Юджи и Сукуны, догадавшись обо всем. Может, видел Сукуну где-нибудь случайно на улице – и срастил все. Может, это Мегуми как-то спалился. А может, все это разом. Все-таки Сатору слишком хорошо его знает и читает, нужно было сразу понять, что скрыть от него ничего не выйдет. Не то чтобы собирался скрывать. Просто… – Прости, – морщится Мегуми. – Я собирался тебе рассказать, но… – Но думал, что я буду беспокоиться за тебя, поэтому решил промолчать, – проницательно продолжает Сатору, попадая, в общем-то, в самую точку, и, когда Мегуми морщится сильнее, тем самым догадку подтверждая, он вздыхает и продолжает: – Мегуми. Ты мой ребенок. Я всегда переживаю о тебе. И ты не такой скрытный, как тебе кажется, по крайней мере, для меня. Несложно было сопоставить очевидные факты с очевидными наблюдениями и догадаться, что происходит, – криво улыбается Сатору. Но Мегуми подозревает, что большинство людей на эти очевидные факты и очевидные наблюдения вообще внимания не обратили бы, тогда как он просто подметил их мимоходом, даже не пытаясь что-то такое выхватить специально. Потому что так работает этот гениальный мозг. То, что для него очевидно. Для остальных вот вообще не очевидно. Но то, что должно быть очевидно для самого Сатору? Вот на это может не обратить совершенно никакого внимания, да. – Хотя я все-таки надеялся, что ты расскажешь сам, поэтому молчал и ждал… – вздыхает он грустнее. – Но сейчас явно что-то происходит. Что-то точно не хорошее. Ты ходишь весь мрачный и поникший, так что я не мог молчать и дальше, – и он вскидывает бровь, тверже и суровее произнося: – Так что я повторяю свой вопрос. Как тебе идея избавиться от звезды мирового масштаба, м? Потому что, если он обидел моего ребенка… Шутки шутками, но Мегуми знает – Сатору может. Одно слово – и все, Сукуна не жилец. Это у них вполне обоюдно – Мегуми не кровожадный, совсем нет, его не тянет кого-либо убивать, но, если кто-то обидит Сатору… Ну, земля ему острыми копьями. Так что Мегуми коротко, грустно дергает уголком губ и качает головой, проясняя: – Ничего он меня не обидел. Он же мне ничего никогда не обещал, – горько, больно, но правда. – Это были просто безобидные шутки, не его вина, что я… …что я такой глупый и не смог оставить шутки шутками, все равно вляпавшись. Мегуми не произносит этого вслух, но по понимающему, грустному взгляду Сатору отлично видит – тот и так все понял. Шумно выдохнув, он продолжает чуть тверже: – В общем, пусть живет. – Но что-то же происходит, – мягко подталкивает Сатору. – Ты, конечно, не обязан мне говорить, но не забывай, что ты можешь это сделать. Теперь, когда понятно, что он и так все знает – Мегуми даже не колеблется. Он доверяет Сатору, как себе. Так всегда было и будет. Поэтому выдыхает сипло: – Он начал меня избегать, усиленно дописывает альбом, наверняка уедет сразу, как закончит. Так что… Ничего особенного, к этому все и должно было прийти, – криво дергает уголком губ Мегуми. – Ох, ребенок… – понимающе и грустно выдыхает Сатору. – Ладно, если вариант с внезапным и загадочным исчезновением звезды мудацкого… то есть, мирового масштаба – не вариант, хотя я все еще настаиваю на нем. То как насчет затариться мороженым, включить какие-нибудь глупые фильмы, и ты мне под них будет рассказывать, какой этот твой Сукуна мудак, а я буду тебе поддакивать и всячески его хаять? – Да, вот этот вариант мне нравится уже больше, – чуть шире улыбается Мегуми.

***

По итогу именно так они ночь и проводят. Под глупые фильмы, мороженое и матерщину в адрес Рёмена Сукуны. Это не то чтобы делает ситуацию лучше. Но небольшое облегчение все-таки приносит. Возможно, Сукуна – это расплата Мегуми за то, что ему в жизни повезло обрести родителя и семью в лице Сатору. Не могло же с ним случиться что-то настолько хорошее и потом не наступить расплата за это, верно?

***

Но следующий день все-таки наступает и его нужно как-то жить. Мегуми иногда задумывается о том, чтобы все-таки перестать приходить в гости к Юджи, но это довольно-таки глупо, бесполезно, все равно Сукуна теперь большую часть времени проводит в своей комнате, так что… Даже смысла переставать приходить особого нет. Это ничего толком не изменит. За исключением того, что это все-таки больно – приходя туда каждый раз получать напоминание о том, как легко Сукуна оборвал то, чего, в общем-то, и не было. Без этого можно было бы и обойтись. Но вместе с тем без этого и вряд ли станет сильно легче.

***

Когда снова ночующий у Юджи – именно у Юджи, это важное напоминание и уточнение – Мегуми выходит из его комнаты в коридор, чтобы сделать им обоим по кружке чая, то ожидает увидеть в гостиной уже ставшую болезненно-привычной пустоту. В последнее время Сукуна ему на глаза почти не показывается. Но, как ни странно, на этот раз обнаруживается там. Все привычно – гитара, блокнот, хмурая складка между бровей, погруженный в себя вид. Он явно опять в том самом состоянии, когда не замечает ничего и никого вокруг себя. Мегуми нужно развернуться и уйти отсюда. Нужно. Во имя инстинкта самосохранения. Вместо этого он пользуется тем фактом, что Сукуна сейчас его не заметит, приваливается плечом к дверному косяку и наблюдает. Это какой-то чистейший мазохизм, потому что после такого ему будет только еще хуже, прямо сейчас уже хуже. Но и остановить себя невозможно. Как какой-то саморазрушительный порыв сделать еще больнее самому себе тогда, когда кажется, что больнее уже попросту некуда. Чтобы добило, доломало и падать еще ниже было невозможно. Попросту некуда. Тут либо сдохнуть наконец-то, либо начал искать путь обратно наверх. Во второй вариант для себя Мегуми не особенно верит. Не сейчас. Не в этой ситуации. Обычно он не привык сдаваться. Не то чтобы жизнь была к нему сильно милостива, но он всегда боролся и поднимался, поднимался, поднимался, каких бы огромных усилий это ни стоило, а Сукуна кажется тем самым рубежом, после которого подняться уже будет невозможно. Продолжать убеждать себя в том, что никаких чувств к нему и в помине нет? Хах. Смешная шутка, от которой как-то совсем не смешно, только удавиться хочется. Смотреть на Сукуну – больнее боли, но и не смотреть невозможно. Так что Мегуми стоит там и наблюдает за тем, как изгибаются нити татуировок, как поджимаются губы, когда он пытается взять какой-то аккорд и что-то идет не так, как большой палец в задумчивости проходится по нижней губе, как напрягается линия челюсти, как голова склоняется, выхватывает самые мельчайшие детали. Кажется, с ума сводит вообще все, чтобы Сукуна ни делал. Все. Поздно уже убеждать себя, что ничему к нему нет, не было и никогда не будет. Наверное, глупая подростковая влюбленность Мегуми никогда и не проходила, просто он научился это игнорировать, затолкал так глубоко в себя, что сумел и сам не замечать. А потом лично познакомился с Сукуной. Узнал его по-настоящему. Глупая влюбленность переросла во что-то куда более глубокое, монолитное, страшное. То самое, что его разрушит, но назад уже будет никак не откатить. Оставался ли у Мегуми вообще хоть один шанс этого избежать после того, как впервые увидел Сукуну на кухне этой самой квартиры? Кажется, что не было ни единого. Какой бы вариант своих дальнейших действий ни прикидывал – они все ведут сюда, в разруху. Если бы больше не приходил к Юджи домой, если бы избегал, если бы вообще забаррикадировался у себя дома и никогда больше оттуда не выходил… не сработало бы. Сукуна – неумолим. От него и чувств к нему, пугающих и необъятных, ни в одном бункере не спрячешься. Ни в какую галактику не сбежишь. Все, Мегуми обречен. Наверное, был обречен с того момента, когда впервые услышал его песню. На горизонте вон, вовсю маячит конечная, а дальше останется только падать в черноту. Когда он уже думает о том, что пора прекращать этот сеанс мазохизма и уходить, вдруг перебирающие струны пальцы Сукуны останавливаются, накрывают их, полностью распрямляя ладонь, и он вскидывает голову, тут же безошибочно находя Мегуми и пересекаясь с ним взглядом. Тот, совсем не ждавший этого – замирает. Ощущает, как сердце принимается панически колотиться в ребра. До сих пор, когда Сукуна вот так уходил в себя, в свое творчество, он ни разу ничьего присутствия не замечал, потому Мегуми совсем этого не ждал и не был к такому готов. Не знает, как теперь с этим справиться. Становится еще хуже, когда алые искры в глазах напротив вдруг разгораются ярче, а губы изгибаются в теплой, но при этом странно нервной улыбке, и Сукуна низким голосом выпаливает: – Мегуми. Не котенок. Именно Мегуми. Теоретически это, вроде, хорошие новости – столько времени Мегуми раздражался из-за глупого прозвища и хотел, чтобы Сукуна перешел наконец на имя. Прозвище все еще глупое и все еще невероятно раздражает, но с учетом в принципе всего происходящего переход на имя ощущается, как некое подобие начала конца. – Эм… Прости. Я не хотел тебе мешать. Я пойду, – сдавленно выжимает из себя Мегуми и отрывается от дверного косяка, собираясь как можно быстрее уйти, но что-то идет не так, потому что Сукуна его останавливает, немного обрывисто бросая и сам дергаясь вперед: – Нет! Подожди! Плохая идея ждать. Ну чего тут вообще ждать? Надо бы проигнорировать, отмахнуться, притвориться, что нужно какие-то очень важные дела делать, вот прямо сейчас, и уйти как можно скорее. А может и вообще сделать вид, что не услышал. Но Мегуми все равно останавливается, вопреки всем разумным доводам. Ненавидит себя за это. Косится на Сукуну, поджимая губы и не зная, зачем все это, что дальше-то – вряд ли хоть что-то хорошее. А тот проводит пятерней ко своим волосам, и жест выходит таким же нервным, как и улыбка. Как голос. Как что-то в искрящихся алым глазах. Да весь он выглядит нервным, что совсем на него непохоже – это же Рёмен Сукуна! Ну где нервозность, а где он? Тем не менее, Мегуми не может подыскать слова или определения получше тому, что сейчас видит, и от этого ощущает, как тошнота подкатывает к горлу. Вряд ли такие признаки сулят ему что-то хорошее. Даже несмотря на теплоту в улыбке и яркость алого в глазах – нельзя позволять себе думать, будто это значит положительное. Точно надо уходить. Прямо сейчас. Он не уходит. Да что с ним не так? – Эм… Слушай… Нам, наверное, надо поговорить. Точно надо. Не наверное, – начинает непривычно комкао, Сукуна, и что-то от этих внутри обмерзает. – Я, вроде бы, готовился к этому разговору, прокручивал в голове все, что собираюсь сказать. Но теперь вижу тебя – и понимаю, что совсем не готов, – по-прежнему нервно посмеивается он, и слова вырываются из него все более сбивчиво, наслаиваются друг на друга, неловкие и торопливые, и от этого Мегуми хмурится все сильнее и сильнее. Чтобы уверенный в себе самодовольный мудак по имени Рёмен Сукуна – и вдруг вот так разговаривал? Ну, для этого точно должны быть очень, очень и очень существенные причины. Которые уж точно не могут значить для Мегуми хоть что-то хорошее. Блядь. До этого он думал о том, что неплохо, если бы Сукуна хоть удосужится объясниться перед ним, разъяснив причины того, откуда все это игнорирование. Без того очевидно, конечно, но могла бы быть небольшая дань уважения. А теперь, когда какое-то подобие объяснения замаячило на горизонте, вдруг совсем его не хочет. Это же его точно добьет, стоит услышать от него… ну что может услышать? …поигрались и хватит, ты же не думал, что я всерьез? …ты мне наскучил пойду найду какую-нибудь игрушку получше? …мне надоело даже видеть тебя, маячишь тут постоянно перед глазами, так что свали уже наконец, будь так добр? Только, вероятно, в более матерной форме. Каждый из этих мысленных вариантов вызывает все большую тошноту, но при этом ни один из них не вяжется с таким нервным Сукуной. То есть, что-то вроде этого он сказал бы скорее с широким оскалом, безразличными искрами в глазах, насмешливым голосом и с пренебрежительно-равнодушным видом. Верно? Так с чего бы ему нервничать? Или… Может, все дело в Юджи? Может, он беспокоится, что Мегуми поведет себя, как мудак с ним и разорвет дружбу, если Сукуна его пошлет? Чего, конечно, ни в коем случае не произойдет. Но мало ли, что там в этой мудацкой голове водится. Только и этот вариант все еще как-то не стыкуется. Слишком уж ярко Сукуна реагирует для такого. По итогу Мегуми не может подобрать ничего правдоподобного, полностью вписывающегося в нынешнюю ситуацию, из проносящихся в голове вариантов того, о чем там он собрался разговаривать. Это только пугает сильнее. – Я не уверен, что нам есть, о чем говорить, – по итогу бросает Мегуми, и сам удивляется тому, насколько ровным и ледяным у него получается выдержать голос, когда внутри все корчится в агонии. Сукуна моргает. Брови сходятся к переносице. Он распрямляется, шире разводит плечи, взгляд становится тверже и в нем мелькает настороженная озадаченность, с которой он спрашивает: – Мегуми, что-то случилось? Я… Сделал что-то не так? Из Мегуми чуть не вырывается нервный, горький, надрывный смех. Потому что Сукуна явно не насмехается, этот вопрос задан так искренне и серьезно, что просто нелепо. Вот правда? Какого черта? Почему он вообще спрашивает… – Ты же несерьезно, да? – спрашивает Мегуми с губами, кривящимися в горькой улыбке, и когда Сукуна напрягается и так очевидно озадачивается только сильнее – убеждается в том, что и так знал: ага, он полностью серьезно. Просто поразительно. – Ты злишься на меня, – как-то потерянно, непонимающе, но без сомнений констатирует Сукуна, и это не совсем правда, вообще-то. Мегуми не злится. Ему больно. Это разные вещи. Но за злость вот это, болезненное, надколотое, спрятать гораздо легче, так что, вероятно, что-то злое в нем действительно проглядывает сквозь весь напускной холод, как попытка не показать то, чего показывать не хочется. – А я не понимаю, почему, – еще тише и растеряннее продолжает Сукуна. – Это… Из-за той драки? Но мне казалось, мы тогда поговорили и все решили… Так. Ну все, хватит. Меугми это надоело. Вот теперь он действительно начинает чувствовать злость. – Это из-за того, что было после драки, Сукуна, – только запоздало, когда Сукуна странно, болезненно дергается, Мегуми осознает, что эти слова можно было понятно неправильно – после драки у них тем вечером еще… хм, кое-что происходило, то, о чем думать не очень приятно. …ну что может быть приятного в том, что мудак, по которому Мегуми пропал, бьет самого себя ради того, чтобы его не целовать? Но он встряхивает головой, выбрасывая лишнее, и все-таки проясняет очевидное, ехидно спрашивая: – Или ты каким-то образом не заметил те несколько недель, когда игнорировал меня? – Я тебя не… – тут же уходит Сукуна в возмущенное отрицание, но обрывает сам себя, и в глазах у него наконец появляется какое-то осознание, догадка, а следом за этим ужасом, потом и вина, и он хрипло, безнадежно выдыхает: – Вот черт. Черт… Даже злость Мегуми от этого вида отходит на второй план. Потому что ощущение такое, будто в своей язвительности он случайно попал в цель, а Сукуна действительно… Не заметил? Как это возможно?! Отложив гитару на диван, он вскакивает на ноги, подходит к Мегуми. Вытягивает руки, будто хочет коснуться, но вовремя себя останавливает, сжимает ладони в кулак и запихивает в карманы. Смотрит огромными глазами провинившегося щенка – взгляд, которого в его исполнении еще никогда не приходилось наблюдать, и, о-о-о, это такая катастрофа, – и начинает хрипло: – Я знаю, что это прозвучит, как какая-то тупая нелепая отмазка, но я действительно не заметил. Или, скорее… Совсем не подумал о том, что это может выглядеть со стороны и быть воспринято так. В тот вечер, после драки, я… – он сбивается, судорожно сглатывает и продолжает тише, с тем странным алым блеском в глазах, который Мегуми никогда не может полностью понять. – Я тогда кое-что осознал. Наверное, и раньше осознавал, но тогда уже больше не мог от этого бежать и это игнорировать. Так что все просто… Навалилось. Я в это провалился. Меня так накрыло, и я… Мне нужно было куда-то это все выплеснуть, и оно выплеснулось – в тексты, в музыку. Так что я ушел на эти несколько недель в себя. Совсем не замечал, как начал себя с тобой вести. Мог только пялиться на тебя и… Боже. Правда. Прости. Сейчас я понимаю, как по-мудацки это выглядело. Еще несколько секунд Мегуми внимательно вглядывается в Сукуну, пытаясь найти хоть какой-то отголосок лжи – но не находит. Только искренность, вину и, может, все еще чуть-чуть ужас от осознания того, как себя вел. Да и зачем ему о таком лгать? В этом нет никакой логики. Нелепо и бессмысленно. Не похож Сукуна на человека, который будет придумывать такую нелепую, витиеватую ложь и выставлять себя неловким – и очаровательным, какой кошмар – идиотом. Он бы скорее швырнул Мегуми в лицо все, что о нем думает, едко и с оскалом. Если бы хотел послать – то и послал бы прямым текстом, а не страдал такой ерундой, как избегание. В этом и суть, да? Нужно было раньше понять, что причина в чем-то еще. Потому что – зачем Сукуне вообще избегать Мегуми? Никакого смысла. Просто сказал бы больше на глаза не появляться, да и все на этом. Простой вариант. Зачем ему все для себя усложнять? Злость уходит из Мегуми, который сдувается, как проколотый воздушный шарик, из горла вырывается горький, разбитый смешок, и он приваливается спиной к стене, потирая пальцами переносицу. Вдруг чувствует себя таким усталым и таким… – Я придурок, – невесело фыркает Мегуми. – Никогда не считал себя склонным к надумыванию чего-то и драматизации, но, очевидно, я себя переоценил. – Никакая это не драматизация и не надумывание, Мегуми, – хмурится Сукуна в ответ. – Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что ты сделал самые логичные выводы из возможных, глядя на мое поведение. Но я не специально. Я не хотел этого. Но когда я проваливаюсь в такое состояние, чистой эйфорийное вдохновение, то перестаю замечать что-либо вокруг себя. То есть, тебя-то я замечать не перестал, – мягче, теплее улыбается он, но тут же морщится и вздыхает. – А вот как веду себя с тобой – перестал. Прости, Мегуми. Теперь, когда Мегуми осознает, что это не несет в себе никакого негативного посыла, все ощущается совсем иначе – то, как Сукуна называет его имя низким голосом, перекатывая его по буквам на языке, будто какой-то особенно изысканный деликатес. Это будоражит. Проходится жаром по позвонкам. Заставляет дыхание стать тяжелее, сердце заколотиться в затылке, горло пересохнуть, что-то жаждущее взрыкнуть внутри. О нет. Ну этого еще не хватало! Чтобы как-то отрешиться от всех этих ощущений, Мегуми хмыкает: – Что, больше никакого котенка? – А ты уже прямо соскучился, да, котенок? – мурлычет Сукуна, и хотя его оскал все еще выглядит кривоватым, и в глазах виднеется вина, он возвращается к более знакомым нахальным ноткам и пронизывающему алому блеску в глазах. Вот так легко все опять становится, как было. Но вместе с тем – не становится. Улыбка Сукуны почти сразу вновь превращается в более кривую, он опять проходится ладонью по волосам тем, нервным жестом, и серьезнее произносит: – Насчет того, о чем я хотел поговорить… Хотя теперь Мегуми понимает, что это, наверное, не что-то совсем уж ужасное, он все равно тут же против воли напрягается. Потому что вряд ли это и что-то хорошее. – Я же никогда тебе лично не пел, так? – следом вдруг спрашивает Сукуна, и Мегуми только хмыкает – они и так знают ответ. Нет, не пел. Уж такое точно не забылось бы. Так что он не дожидается словесного подтверждения, продолжая напряженнее и еще нервнее: – Ну так вот… Возможно, нам стоит наконец это исправить. Я наконец-то закончил альбом. И я бы хотел, очень хотел, чтобы ты услышал его первым. Если, конечно, ты не против. Это не плохое предложение. Очень даже наоборот. Мегуми мог бы быть в восторге от услышанного, если бы не… Закончил альбом. Значит, скоро уедет, да? Что-то внутри обрывается и рушится. Ага, все слишком уж хорошо шло в этом разговоре, а значит, где-то обязана была выскочить какая-то западня. В таких условиях не только услышать лично пение Сукуны, посмотреть на него из самого первого ряда, так, что ближе некуда, но еще и первым послушать его новый альбом – это точно обернется для Мегуми катастрофой. Он и так уже вляпался по самую макушку и сильнее, ему точно не нужно вот таким образом продолжать ситуацию усугублять. Нужно отказаться. Вот прямо сейчас. Он же пропадает, если… Если… – Ага, было бы здорово, – будто со стороны слышит Мегуми свой ответ сиплый, надломленный ответ, который вырывается неконтролируемо. Потому что он – простой смертный. Ну и где ему найти силы на отказ от такого? Губы Сукуны тут же расплываются в улыбке, яркой, светлой и искренней, а глаза загораются яркими, восторженными звездами. Это нелогично. Мегуми здесь тот, кто должен быть в восторге. Но он не может подобрать другое определение тому, что видит, когда Сукуна сияет настолько мощно. При этом и нервозность в нем проявляется только сильнее, когда он тянется за гитарой, блокнотом, роняет его, чертыхается, неловко поднимает, в процессе этого чуть не падая сам. Такой трогательный неловкий идиот, каким его еще никогда не приходилось видеть, и изо рта от этого зрелища непроизвольно вырывается мягкий смешок. На который Сукуна тут же реагирует, резко оборачиваясь, сияя восторгом еще ярче, даже если при этом ворчит: – Да, пожалуйста, смейся над нелепым идиотом Рёменом Сукуной. Вместе с тем улыбается он слишком широко, чтобы можно было даже на секунду принять ворчание всерьез. А Мегуми не совсем понимает, откуда вообще такая реакция. Это из-за того, что кто-то впервые услышит его альбом? Отсюда такая нервозность? Если бы его спросили несколько месяцев назад, он был бы уверен, что представляющий свой новый альбом Рёмен Сукуна должен быть дерзким, самодовольным и нахальным мудаком, ужасающе бесячим. Но Мегуми уже видел его разным. Видел его в абсолютном раздрае, когда вдохновение отказывалось сотрудничать. Так что, наверное, есть смысл, если теперь, после всех сложностей и всего вложенного труда, Сукуна нервничает перед тем, как кому-то сыграть и спеть свой альбом. Даже если этот кто-то – всего лишь Мегуми. Почему вообще выбор пал на него? Ладно, не так уж важно, он не собирается перебирать и отказываться от полученного шанса, даже если тот его разрушит. Выше его сил отказаться, ну а с последствиями как-нибудь разберется потом. – Должен признать, это приятное отличие: увидеть тебя нелепым идиотом вместо обычного самодовольного мудака, – фыркает Мегуми. – Ага. Не только смейся, но и издевайся надо мной. Ни в чем себе не отказывай, котенок, – при этом, отвечая, Сукуна слишком уж широко и радостно улыбается, чтобы можно было поверить в возмущение, которое толком и не пытается отыграть. – Тогда, может, пошли ко мне? Тут Мелкий может ошиваться, не хочу, чтобы он влезал, – корчит рожу он. – О. Прямо сейчас? – удивленно моргает Мегуми, и Сукуна пожимает плечами. – Ну, а что ждать? – но тут же напрягается, хмурится и добавляет: – То есть… Только если ты не против, конечно. И не занят… Я не давлю и не настаиваю, просто, эм, предлагаю… В целом, логично. Действительно, чего ждать свершение приговора, который, вероятно, будет и худшим, и лучшим, что случалось с Мегуми в этой жизни? Юджи сейчас занят своими делами, вряд ли его хватится, так что… – Ладно, пошли, – отвечает Мегуми, и все попытки изобразить небрежность ломаются о то, как сипло начинает звучать его голос. Сукуна нервно, но искренне улыбается в ответ.

***

О, это все уж точно приведет к руинам за ребрами. Но все равно кажется, что будет того стоить. А с другой стороны… Если уж все равно рушиться, то хотя бы по стоящей причине. Надо признать, новый альбом Рёмена Сукуны – звучит как раз, как такая причина.

***

Лишним поводом для того, чтобы чуть-чуть попаниковать, становится тот факт, что Мегуми никогда еще не приходилось бывать в его комнате. Ну, какие объективные причины для этого у него могли появиться, а? Вот именно. Только изредка мельком что-нибудь выхватывал, если проходил мимо и дверь была открыта, но тут же отворачивался, не пытаясь что-то намеренно высмотреть и полюбопытствовать. А вот теперь дверь за ними закрывается и Мегуми впервые оказывается здесь. Комната огромная, как и вся квартира, в общем-то, но если спальня Юджи, например, обжитая и яркая, переполнена уймой всяких безделушек, дышит жизнью и отражает всю его суть, то у Сукуны оказывается достаточно пустынной и холодной. Что логично, наверное, учитывая, как много времени он проводит во всяких разъездах-турах, но все равно сердце как-то тоскливо сжимается. И все-таки здесь даже так легко ухватить части его личности – еще несколько гитар на стене, тут и там валяющиеся нотные листы и блокноты с набросками текстов, какие-то книги по музыке, в которых Мегуми совершенно ничего не понимает. Он замечает и фотографию Сукуны с Юджи, припрятавшуюся среди книг на полке – первый смеется, второй корчит недовольную гримасу, но оба выглядят вполне счастливыми. Это явно был хороший день для них, осевший приятными воспоминанием. Уголки губ дергаются, но Мегуми, так уж и быть, решает милостиво Сукуну не уличать. Посрать ему, ага. Кто б тут еще поверил. Но потом Мегуми замечает и еще одну фотографию. Удивленно моргает. Приглядывается внимательнее, чтобы точно убедиться – нет, не мерещится. Может, ему стоит притвориться, что и этого не заметил, но вопрос уже вырывается изо рта раньше, чем успел бы его остановить: – Сукуна, а что у тебя на полке делает моя фотография? Сукуна замирает. Дергается. Резко разворачивается и смотрит на ту самую фотографию с нарастающим ужасом, а потом переводит взгляд на Мегуми и неловко отвечает: – Э-э-э… Понятия не имею? Ветром надуло? – пытается он, криво улыбнувшись, но когда Мегуми невпечатленно вскидывает бровь, сдувается и принимается ворчливо объяснять: – Ладно. Признаю. Я возможно… Или нет… Это неточные сведения… Утащил ее у Юджи. У него на доске уйма фотографий с вами двумя, и я решил, что от него не убудет, если я заберу одну твою! У Юджи действительно такая доска висит на стене, а к ней прицеплены всякие заметки, магнитики, фотографии. Среди них и впрямь много с ним и Мегуми. Наверное, отыскалась бы одна или две и с одним только Мегуми. Еще там есть те, где изображены Юджи и Сукуна, пусть их и немного. Они все дурашливые и теплые, очень семейные и полностью противоречат этому показательному мы-друг-друга-на-дух-не-выносим. До непосредственного знакомства со старшим братом-придурком вообще фотографий с ним не видел, а вот после… Несложно догадаться, что Юджи, видимо, вполне осознанно раньше их туда не вывешивать, и сделал это только после того, как Сукуна приехал. Может быть, даже снял специально, когда Мегуми начал ходить в гости. Он не стал эту тему упоминать и притворился, будто изменений не заметил. Ему не хочется, чтобы Юджи опять виноватыми глазами смотрел. Но... Зачем Сукуне это вообще? С чего бы это ему утаскивать оттуда фотографию Мегуми? Когда он вскидывает бровь, еще более озадаченный – тот морщится и ворчит: – Это стремно, да? Это стремно. Могу торжественно поклясться, что не делал с ней ничего стремного. Она здесь просто, чтобы я мог... Ну, любоваться время от времени своим котенком. Надо было убрать ее перед тем, как тебя сюда приглашать, я совсем не подумал… То есть, э-э-э, надо было вообще ее не ставить. И не утаскивать у Юджи. Вот, можешь начинать осуждать, – вздыхает Сукуна обреченно, выпалив эту сбивчивую речь с явной нарастающей неловкостью. Но Мегуми вспоминает о плакате с ним, который валяется где-то на дне шкафа в его собственной комнате… Хм. В каком-то смысле это немного другое, все-таки Сукуна мировая звезда, у уймы людей по всему миру плакаты с ним. Но если так посмотреть – почему другое? Раз Мегуми имеет право держать дома плакат с его лицом, то и у Сукуны есть такое право. Он внимательнее присматривается к фото. Оно было сделано сравнительно недавно, незадолго до приезда Сукуны в город, это был хороший день, теплый, веселый. Простой. С его появлением в собственной жизни все стало настолько, насколько сложнее, а самое ужасное, что Мегуми не может сказать, будто жалеет об этом. Ему все еще непонятно, зачем эта фотография здесь, и вопрос так и вертится на языке. Но не срывается. Он не уверен, что готов знать ответ. Так что просто вздыхает, отворачивается и смотрит на Сукуну. – Кажется, мы здесь для того, чтобы ты мне спел? – вскидывает Мегуми бровь, и тот удивленно, даже пораженно моргает, немного нервно посмеивается. – Кто бы мог подумать, что я так легко отделаюсь? Думал, я сейчас все испортил этой фотографией, и даже твоя выдержка не выдержит, а кулак все-таки прилетит мне в лицо… Но я точно не собираюсь жаловаться! – спешно добавляет он, разводя руками. – Петь так петь! Ну, чего ждать, верно?

***

Приговор так приговор.

***

Но когда он усаживается на кровать, подгибая под себя одну ногу, хватает гитару и рядом кладет блокнот, то в нем опять проявляется нервозность. Мегуми осторожно опускается на противоположный край прямо-таки гигантской кровати – фангерлящая девочка внутри него пытается в истерии завизжать из-за того, что сидит на кровати самого Рёмена Сукуны и приходится безжалостно ее заткнуть. А то что она устроит, когда сам Рёмен Сукуна еще и петь начнет? Пф. О, Сатору был бы в восторге от того, что Мегуми называет эту часть себя мысленно фангерлящей девочкой, да еще и все еще делает так спустя столько лет. Поэтому он никогда, никогда не знает. Мысли и о нем, и о фанатских визгах тут же улетучиваются, когда Сукуна нервно проводит ладонью по волосам – в который раз за сегодня? – и рвано выдыхает. – Слушай… Та песня, с которой я хочу начать, – нетипично для него неуверенно произносит он. – Она… Ну… Как бы… Ладно, нет, – встряхивается и распрямляет плечи Сукуна, чуть ровнее продолжая: – Наверное, лучше я объясню потом. Может, ты и сам все поймешь, когда услышишь. То, что Мегуми слышит дальше… Это не похоже на того Рёмена Сукуну, которого он по песням знал три года – Короля проклятий и рок-музыка. Его музыка всегда была острой, резкой, смелой, дерзкой. Без прикрас и иллюзий. Сукуна пел о реальности со всех ее мерзких серых тонах, никогда ничего не скрывая и не смягчая. То, что Мегуми слышит сейчас? О, это прекрасно. В своем роде гениально. Не те неловкие, пафосные наброски, которые он видел скомканными и валяющимися на полу в тот вечер. Очевидно, что Сукуна действительно нашел вдохновение. Но это не похоже на него. Это мягче. Это теплее. Это тоскливо и безнадежно, но вместе с тем это светло, ярко, по-настоящему. Так искренне и уязвимо, что цепляет за сердечную мышцу – и тащит, тащит, тащит, кажется, вот-вот норовя выдернуть сердце, переломав ребра. Это полет и падение. Свобода и клетка. Мегуми задыхается, захлебывается в этом. В боли в и исцелении. Но Мегуми – парит. А то, как Сукуна сейчас выглядит, когда поет… На сцене он – оскалы, ярость и грех, чистая энергетика, от которой никуда не сбежать. Сейчас? Мягкость, уязвимость и искренность, ощущение, будто разрывает перед Мегуми грудину и показывает, что там, за ней. Он уже видел Сукуну таким разным за эти прошедшие месяцы. Но впервые видит в нем столько нежности и открытости. От этого больно. От этого хорошо. Но, блядь, ну как же он поет. Мегуми годами пропадает в его песнях, провалился в него на том единственном концерте, где присутствовал. Но слышать вот так, когда он на расстоянии вытянутой руки – это новый уровень слома. Новый уровень восторга. Новый уровень, может быть, даже немного поклонения – сложно хотя бы чуть-чуть не поклоняться тому, что вот так поет. Ну точно бог-мудак, сошедший с небес до простых смертных. О, все это точно разрушит Мегуми. Но он ни о чем не пожалеет. Все время, пока Сукуна поет – то удерживает его взгляд своим, полыхающим алыми, опасным, нежными искрами; мастерски создает такое ощущение, будто поет только, исключительно для него, посвящает это только ему, будто в целом мире никого, кроме Мегуми, больше и нет. Это – особый уровень прекрасного разрушения. Наконец, Сукуна замолкает. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга в воцарившейся тишине, и пока оторопевший Мегуми пытается осознать то, что сейчас услышал – и как-то собрать себя по частям, – Сукуна смотрит на него так, будто и впрямь вытащил из-за ребер сердце, а теперь ждет приговор. – Ты… Ты понял? – хрипло спрашивает он, со смесью неуверенности и надежды. А Мегуми… Он не уверен, что именно должен был понять. Такое пишут для кого-то, из-за кого-то, верно? Все так не меняется, дерзость не плавится в мягкость без существенных причин. Сейчас, когда в голове начинает понемногу проясняться от всех накативших ощущений, стоит подумать о том, что Сукуна, пока был здесь, встретил… кого-то. К горлу подкатывает тошнота. Это наверняка кто-то совершенный. Лучше Мегуми. Сильнее Мегуми. Красивее Мегуми. Умнее Мегуми. Кто-то, под стать самому Сукуне – такое же совершенство, как и он сам. О, Мегуми нужно было уйти раньше. Не соглашаться на это. Нет, это было прекрасно – но теперь ему приходится сталкиваться с теми самыми последствиями. Он уже чувствует, как начинает рассыпаться. – Сукуна… Я не… – пытается Мегуми, не зная, как это продолжить. Что он не? Не хочет знать? Предпочел бы прямо сейчас сбежать, хотя никогда ни от чего не сбегал? Взгляд Сукуны становится тоскливее, по губам растекается горькая улыбка и он – опять – нервно проводит пятерней по волосам. – Ну, это было глупо и трусливо с моей стороны, надеяться на то, что ты сам все поймешь и мне не придется объяснять, – хмыкает Сукуна грустно, чуть-чуть виновато, кажется, даже уязвимо, и, о, он еще и объяснять собирается? Мегуми не хочет этого слышать. Не хочет… Не может. Но просто застывает, не в силах пошевелиться и что-то сказать, пока Сукуна продолжает сипло: – Это… Я не уверен, что стану включать эту песню в альбом. Не знаю, хочу ли, чтобы ее услышал мир, и, что важнее, захочешь ли этого ты. Потому что она – только для тебя. Подождите… Что? – То есть, весь альбом для тебя и из-за тебя, конечно. Очевидно. Но именно эта – очень особенная. Значит больше всего по уйме причин. Что?! – Я написал ее еще в тот день, когда… Ну, ты застал меня в самом жалком моем состоянии, а потом вытащил из него, – с этим уже знакомым, направленным вовнутрь презрением, но на Мегуми – будто бы восхищением, хмыкает Сукуна. – До этого я был слепым дураком. Концентрировался только на физическом влечении к тебе, а остальное просто не замечал. В свое оправдание могу сказать только то, что раньше я такого не чувствовал ни к кому и никогда, поэтому я просто не знал, что со мной происходит. Но в тот вечер… Когда ты сначала вытащил меня из дома, потом выдрал у меня из рук тот тупой журнал и увел оттуда, следом смеялся мне в плечо в кинотеатре, все наши разговоры и твои короткие улыбки. А пляж, то, как ты смотрел на закат и восторгался им, когда на деле был тем, кем стоило восторгаться… Боже, Мегуми. Теперь в глазах у него восторг становится уже настолько отчетливым, что никак не притвориться, будто только мерещится, пока он уже продолжает: – Я смотрел на тебя тогда и меня просто оглушило. Я в тот день так хотел прибить Юджи за то, что он так невовремя позвонил и все прервал, но сейчас думаю, что, может, это и к лучшему. Все-таки я идиот и тогда не понял того, что чувствую к тебе. Только что, что вдохновение все прошедшие недели с моего приезда сюда было совсем рядом со мной. Ты. На этот раз Мегуми все-таки не выдерживает. Хотя он, безусловно, не какой-то там выдающийся гений, да и в целом не так, чтобы невероятно умный, ему всегда казалось, что его мозга достаточно для обработки достаточно больших массивов информации. Но сейчас? Он не выдерживает и грозит вот-вот выдать синий экран смерти, не в состоянии осознать все услышанное. Только цепляется за последнюю фразу, которая вынуждает сипло выпалить: – Подожди… Что? Я – твое вдохновение? – А ты не понял? – удивленно моргает Сукуна, и когда Мегуми так и продолжает ошарашенно на него смотреть, чуть нервно посмеивается и продолжает так, будто это само собой разумеется: – Ну конечно это ты. Кто еще это мог быть? Я тогда, после пляжа, и написал эту песню. Она была первой после долгого застоя, когда я написать ничего не мог. И вся – о тебе. По тебе. Для тебя. Тогда я даже сам не полностью понял, о чем писал, просто писал. Потому что не понимал, что чувствую. До самой драки я так и продолжал писать, не понимая. Только зная, что это ты меня вдохновляешь. Но после драки… Блядь. Он морщится и поджимает губы, на секунду отводит взгляд, и что-то внутри неприятно сжимается. А, ну да. Тот случай, когда Сукуна даже врезал себе, лишь бы его не целовать. Среди всего непонимания и ошарашенности ситуацией Мегуми ощущает, как к горлу подкатывает тошнота, но все равно оказывается не в состоянии прервать, слушая дальше. – Я не хотел, чтобы мы поцеловались вот так впервые, понимаешь? – вдруг решительнее заявляет Сукуна, и… что? – Когда злились и рычали друг на друга. Так что мне пришлось себе врезать, чтобы остановить. Ты заслуживаешь большего и лучшего. Это… Вот это – его объяснение?! А Мегуми даже не… он не… у него нет ни шанса это обдумать, потому что Сукуна не прекращает рассказывать и дальше огревать словами по макушке: – Но вот тогда я понял. То, как много для меня значит что-то такое, чему я раньше никогда не придавал смысла. То, как меня всего подбросило и швырнуло вперед, когда тот урод тебя ударил, хотя ни с кем раньше так не было. То, как я заметил, что ты весь продрог, и моим инстинктом было тут же отдать тебе свою худи. Раньше я бы вообще такого не заметил. В тот день до меня наконец-то дошло. Ты – не просто мое вдохновение. Муза. Называй это, как хочешь. Ты – мое все. И меня накрыло. Со мной никогда такого не было. Все эти чувства, они просто… Не знаю. Начали рваться наружу, стоило их осознать. А мне нужно было их как-то выпустить. Поэтому я выпускал, пока эти несколько недель писал, писал и писал. Пялился на тебя – а потом опять писал. Я совсем не подумал о том, что при этом начал случайно игнорировать тебя. И мне очень, очень жаль, Мегуми. Я не хотел так поступать с тобой. Ты мне весь мир перевернул, а я справлялся с этим так, как умею – музыкой. Я же до тебя никогда и никого так не… Тут Сукуна резко обрывает самого себя. Моргает. Неловко чешет затылок, улыбаясь кривой, теплой улыбкой и сверкая неуверенной алой нежностью в глазах, когда рвано хрипит: – Рановато еще для этого, да? Я не заслужил говорить тебе таких слов. Слишком громких и слишком существенных, даже если именно их я и чувствую. Пока что не заслужил. Но очень хотел бы заслужил. Ты просто… Я абсолютно в тебе пропал, Мегуми. Абсолютно. Мегуми не знает, как это все переварить. Не знает, как в это поверить. Он всегда был слишком рациональным и здравомыслящим, чтобы о таком даже мечтать. Даже в свои шестнадцать. Можно было бы подумать, что это какой-то невероятный сон, но ему и сны настолько сюрреалистичные никогда не снятся. Это невозможно. Даже для сказки слишком хорошо звучит. Он не может позволить себе поверить в это, а потом просто рухнуть. По мере того, как проходит секунда, вторая, третья – а Мегуми так и не реагирует, ничего не отвечает, просто не может, улыбка Сукуны приглушается, надежда в глазах сменяется тоской и безнадежностью, он горько дергает уголком губ и произносит глухо: – Ты мне не веришь, – это не вопрос, утверждение. – Ну, я знаю, что чего-то такого следовало ждать. Это заслуженно… – Не то чтобы не верю, – наконец все же заставляет себя прохрипеть Мегуми, потому что Сукуна выглядит таким убитым, что невозможно дальше молчать. – Я бы подумал, что это какая-то шутка или розыгрыш… Но я верю, что хоть ты и мудак, так не поступил бы. – Никогда, Мегуми, – тверже произносит Сукуна, и он кивает продолжая, пытаясь как-то сформулировать разрозненные мысли в слова. – Ты… Это даже для гениальной актерской игры слишком, то, насколько открытым, искренним и уязвимым ты сейчас выглядишь. Кто бы мог подумать, что однажды увижу Рёмена Сукуну таким? – криво дергает Мегуми уголком губ, и вновь серьезнеет. – Так что я верю, что ты сам веришь в собственные слова. Но… Сукуна, скоро ты уедешь. Больно. Ох, как больно. Но Мегуми заставляет себя продолжить: – Выпустишь новый альбом, опять будешь колесить по миру с ним, засияешь, вернешься в колею, вспомнишь, что тебе чуть не вся планета поклоняется, ты можешь заполучить все и кого только захочешь – ну кто откажет Рёмену Сукуне? Тогда ты оглянешься на сегодня и посмеешься над сами собой – надо же, и правда думал, что у тебя какие-то там возвышенные чувства к какому-то восемнадцатилетнему пацану, который ничего из себя не представляет. Любая попытка сказать это насмешливо и небрежно, конечно, ломается о горечь и боль, но тут уж ничего не поделаешь. Мегуми не в состоянии сейчас эту свою рожу-кирпич изображать. – Так что ты забудешь об этом. Забудешь обо мне, – тише, убитее продолжает он. – И это нормально. Я все понимаю, Сукуна. Так что это… Это несерьезно для тебя. Это пройдет. Больно, горько, до внутренней разрухи, но это правда. Так и будет. Мегуми достаточно рационален, чтобы это осознавать. Несколько секунд Сукуна смотрит на него странным, разбитым взглядом, затем запрокидывает голову, шумно втягивает носом воздух, и когда вновь смотрит на Мегуми, выглядит уже решительнее. – Ладно. Я понимаю, почему ты рассуждаешь. Ты умный, логичный, здравомыслящий, так что, конечно, будешь смотреть на ситуацию с точки зрения рациональности. Я чего-то такого и ждал, – грустно, но понимающе кивает он. – Но в том и дело, Мегуми. У меня уже все это было, понимаешь? Популярность, толпы поклонников, всеобщее поклонение, слава, свет софитом, нахождение там, на вершине мире. И ничего, ничего из этого не сделало меня счастливыми. Сама музыка? Да, делает. Но все остальное? Это просто мишура. Но ты делаешь меня счастливым, как никогда не делала даже музыка. Тебе достаточно для этого просто быть рядом. А уж когда ты говоришь со мной, улыбаешься мне, смеешься благодаря мне, дразнишь мне, противостоишь мне, никогда не давая спуску… Мне сносит от тебя крышу, Мегуми. Голос Сукуны становится тверже, наливается жаром и уверенностью, и когда он смотрит вот так, будто никого больше, кроме Мегуми, не видит и видеть не хочет… Очень сложно продолжать быть рациональным. – Сначала я и сам думал, что это просто физическое влечение, – признает Сукуна, – потому что это была привычная плоскость для меня, а ты такой охренительно горячий. Но теперь я знаю и понимаю лучше. Думаю, оно никогда не было только этим. Даже в тот день, когда мы познакомились. Меня сразу к тебе потащило так, как ни к кому не тащило, а с каждой секундой общения с тобой я чувствовал себя все сильнее в восторге. Ты умный, дерзкий, смелый. Я в себе сильнее, чем по макушку. Это не пройдет, Мегуми. Я знаю, что не пройдет, – решительно, без тени сомнения заявляет он. А затем продолжает вновь тише и грустнее: – Но понимаю, почему ты мне не веришь, особенно учитывая, как я вел себя в начале. Понимаю и то, что у тебя может не быть… таких же чувств ко мне, – сдавленней, болезненней выдыхает Сукуна, и Мегуми хочется горько, обреченно рассмеяться. Может не быть? Ха. Да в какой-то же это вселенной? Но он не вмешивается – не уверен, что смог бы, даже если бы захотел – продолжая слушать. – То, что ты хочешь меня в ответ, не значит, что в этом есть что-то большее. Я понимаю. И не собираюсь давить, настаивать, требовать от тебя какого-то ответа прямо сейчас. Я… Ну, скоро мне придется уехать, – ага, вот и оно, удар по ребрам, хотя выглядит Сукуна так, будто бьет при этом самого себя. – Записать альбом, представить его, потом, наверное, будет тур, и я вообще хрен пойми, насколько это затянется. Впервые, блядь, я так сильно этого не хочу. Не хочу никуда уезжать. От тебя. Вообще не знаю, как проведу время на расстоянии от тебя. Но я вернусь, Мегуми, – тверже и уверенней произносит он. Плечи распрямляются. Осанка выравнивается. Весь Сукуна начинает выглядеть твердым, решительным и упрямым, когда заявляет: – Я вернусь и я докажу тебе. Мне никто не нужен. У меня никого не будет во время тура. Я гарантирую, что даже смотреть ни на кого больше не захочу, как не хочу и сейчас. Только на тебя. И я докажу, что серьезен. Что действительно чувствую то, что чувствую. Просто… Подожди меня, ладно? – твердость вновь сменяется на секунду неуверенностью, ровный голос начинает звучать тише и уязвимее прежде, чем опять окрепнуть. – А я буду ждать твой ответ. Столько, сколько понадобится. Буду возвращаться к тебе столько, сколько понадобится, пока ты не поверишь. Останусь только с тобой, если наконец поверишь и сам этого захочешь, Мегуми. Сукуна выглядит таким искренним, настоящим, открытым, когда все это произносит. Но так. Так страшно ему верить. Как это может быть правдой, когда целый мир у его ног – против какого-то ничего нестоящего восемнадцатилетнего пацана? – Сукуна… – сдавленно начинает он, но Сукуна тянется вперед. Осторожно перехватывает ладонь Мегуми и нежно прижимается губами к костяшкам так, что он немного – много, очень много – пропадает и, удерживая взгляд своими ласковыми, решительными и уязвимыми глазами, хрипит низким голосом: – Просто дай мне шанс и дождись меня, Мегуми. Пожалуйста. Я вернусь, и я докажу. Мегуми – всего лишь обычный смертный. Как тут откажешь? …я уже два года тебя жду, – мелькает в голове, но вслух лишь… – Ладно, Сукуна, – хрипом и приговором для самого себя выдыхает он, а Сукуна тут же расплывается в яркой, слепящей улыбке, весь загорается светом, так нежно, искренне, и – ох – все-таки восторженно на Мегуми глядя, как на весь свой мир, всю свою вселенную, весь свой космос. – Тогда как насчет послушать остальной альбом? – улыбается он поддразнивающе и тепло.

***

Мегуми слушает. Мегуми пропадает.

***

А потом Сукуна уезжает.

***

– Стоит признать, это был очень неожиданный альбом от Короля проклятий. Такого Рёмен Сукуна еще точно не писал. Фанаты разошлись во мнениях – что-то считает, что это гениально и ставит вас на новую планку. Кто-то разочарован и исключил себя из числа ваших поклонников. Впрочем, места тех, кто разочаровался, быстро заняли другие фанаты, ряды которых только продолжают стремительно пополняться. Что вы чувствуете по этому поводу, Сукуна? – Я думаю, что тем, кто разочаровался и упиздовал, туда самая ебаная дорога. Я, как и любой другой музыкант, имею право петь о том, о том, о чем хочу петь. Хрена с два я позволю кому-то мне указывать, о чем мне писать и что петь. – Приятно видеть, что Рёмен Сукуна все еще остается Рёменом Сукуной – дерзким и не подбирающим выражения для того, чтобы выразить свое мнение. – Ну а хули там я должен был измениться только из-за того, что впервые в жизни влюбился? – Постойте-ка… Неужели многочисленные фанатские теории о том, что сердце Рёмена Сукуна наконец кто-то занял – правда? – Хах. Еще бы. Не выпрыгните из кресла, я знаю, что вы ждали этой сенсации и только подбирали момент, чтобы наконец к этому повести. Не переживайте. Хуярьте уже своими вопросами, а там посмотрим, на какие из них я захочу ответить. – Бессмысленно притворяться, будто не ждала, верно? Не впервые я беру у вас интервью. Помню, как вы словесно раскатали меня, когда я в первый раз вас интервьюировала и попыталась сделать вид, будто не жду чего-то шокового от вас. Больше ошибок повторять не собираюсь. Тогда… Есть ли смысл спрашивать о личности вашей избранницы? – Нет, конечно. Хрена с два я стану так его подставлять. – О-о-о. Так это он? – Кажется то, что я би, уже давно нихрена не новость, да? – Безусловно. Но я не буду скрывать, что немного удивлена. Не в плохом смысле. Но, может быть, какие-нибудь детали о том, как именно вы сошлись? – Кто сказал, что мы сошлись? Он меня отшил, вообще-то. – Не может быть. Неужели, в этом мире нашелся кто-то, кто отшил Рёмена Сукуну? – Вы даже не представляете. Но я не виню его. Это логично, что он не особенно верит в мои чувства. Он прагматик и скептик. Сердце у него огромное и доброе, но он всегда смотрит на мир с рациональной точки зрения. А вы и сами знаете, какая у меня репутация. Хотя чужое мнение его мало волнует, но я и сам во многом ее оправдываю. Он в этом убедился. Я действительно мудак, а наша с ним первая встречл началась буквально с того, что я предложил ему потрахаться. А он нарычал на меня, осадил и отшил. Думаю, с того самого момента я и пропал. – Неужели, это вас не оттолкнуло? Все-таки вы можете заполучить, кого захотите, до этого дня я даже не представляла, что найдется человек, способный вам отказать. – Ноги сдвиньте. Все равно вам не перепадет. – Кхм. Если бы я брала интервью у вас впервые, то после такого вряд ли смогла бы собраться с силами и продолжить. Но, думаю, никто не станет меня винить за то, что… и я бы не отказалась, выдайся мне такая возможность. А нашелся кто-то, кто отказал? Сложно поверить. – Уж поверьте. И нет, не оттолкнуло. Я в восторге. Хотя долгое время после этого продолжал к нему подкатывать, пытался уломать потрахаться со мной и не понимал, что на деле хочу от него гораздо большего. – Что же изменилось? Как вы поняли? – Тут такая хуйня – я не тот человек, который умеет писать по заказу. По контракту я должен был выдать альбом. Было ли у меня для него вдохновение? Нихрена. Это не значит, что я не пытался. Пытался и еще как. Дело не в том, что я обленился или забил хуй. Я просто не мог этого сделать, как бы ни хотел. Ну, и он застал меня в самом моем жалком состоянии. Когда я сидел и жалел себя, окруженный комками бумаги, которые были моими бездарными потугами что-то выдать. Что он сделал? Принялся вытирать мне сопли? Нет. Он схватил меня за руку и потащил на улицу, сказав, что если я буду сидеть и жалеть себя, ничего не изменится. Понял ли я в тот охеренный вечер, что у меня к нему всякая вот это розово-слащавая хрень? Нет. Потому что я оказался куда тупее, чем о себе думал. Но зато я понял тогда, что он – мое вдохновение. Тогда-то творческий запор наконец раззапорился и поперло. Но вместо говна, наоборот, началось что-то гордое. – А как насчет подробностей того вечера? – Нет уж. Вот здесь хрена с два. Я и так много вам рассказал. Это только мое и его. Все, что я рассказываю вам сейчас – это с его разрешения. – Хм… Так Рёмена Сукуну кто-то посадил на поводок? – … – … – … – Пока выбрали у меня интервью за прошедшие годы, я, конечно, выдрессировал вас достаточно, чтобы вы бесили меня совсем немного меньше, чем другие интервьюеры. Ровно настолько, чтобы я не прикончил вас прямо во время интервью. Но сейчас вы опасно подобрались к ебаной границе. – Я поняла. Меняем тему разговора… – Если что – ему я бы позволил меня на любой поводок посадить, на какой только захочет, лишь бы хоть чего-то от меня захотел. Но его бы сильнее меня разозлило предположение, что ему нужно меня на поводок сажать. – О, вот как… Теперь я даже не уверена, как мне это комментировать. И нужно ли. – Можете лучше спросить, почему он такой охуенный. Хотя у меня нет ответа. Он просто охуенный. – Похоже, загадочный он и правда покорил вас? Не скрою, я заинтригована. Так много лет это не удавалось никому, кто бы ни пытался… – В том и дело, что он не пытался. Никогда. Ему достаточно просто быть. Таким, какой есть. Он дерзкий, смелый, невозмутимый, может с ничего не выражающим лицом выдать такую тираду, что любой охренеет. Абсолютно все вокруг, включая вас, способны поливать меня грязью только за спиной… – Я бы никогда!.. – Пиздежь, но похуй. Потому что он? Он придет и скажет мне все, что думает обо мне, в лицо, ни на секунду не испугавшись. Но потом найдет и что-то хорошее, что можно обо мне сказать. Полностью искренне. Я в душе не ебу, где он это хорошее находит. Но находит. С ним охуенно разговаривать. Охуенно молчать. Охуенно просто быть. Я мог сутками просто пялиться на него – и это было бы охеренное времяпрепровождения. Он сводит меня с ума, но в лучшем смысле из возможных. Даже когда он меня злит, я все равно от него в восторге. Он очень начитанный, но умный во всех смыслах, не только академическом. Смотрит на мир с логичной точки зрения, но при этом остается самым человечным и светлым из всех, кого я встречал. Видит всю грязь мира, но все равно верит в него и хочет спасти. Не знаю, как у него это получается. Я просто… Пропал в нем. Думал, это вся соплежуйная хрень не имеет смысла, пока не встретил его. А теперь знаю, что он – лучшее, что со мной случалось. – Не знаю даже, кому из вас я завидую сильнее… – Мне. Конечно, вы должны завидовать мне. Это же, блядь, так очевидно. Это мне здесь охуенно повезло с ним. – Но при этом вы не вместе? – Я вел себя, как мудак, годами до него. Что еще важнее – я вел себя, как мудак, с ним, в начале нашего знакомства. Я хочу доказать, что заслуживаю его. Он заслуживает уверенности в том, что я – его, а не просто громких слов, в том числе и спетых в песне, даже если я вытащил их из своего гребаного гнилого сердца. Мне никто больше не нужен, я ни на кого даже смотреть не хочу… – Как же все эти новости о ваших увлечениях?.. – Ой, блядь! Вот такие, как вы, увидят меня просто с кем-то рядом – и раздувают из этого ебаную сенсацию. Заебали. Я не хотел рассказывать о нем и выставлять это напоказ, потому что это только мое и его, но, может, хотя бы сейчас вы, блядь, угомонитесь. Вряд ли, конечно, но, по крайней мере, сейчас я могу заявить на весь мир для него – это все хрень. Никого у меня нет. И не будет. Кроме тебя. – Миллионы фанатов сейчас наверняка плачут горькими слезами, потому что хотел бы быть на месте загадочного него. – Ну, перебьются, хули. – Кто бы мог подумать, что однажды мы услышим что-то такое романтичное от Рёмена Сукуны? Пусть даже… Хм. В свойственных вам выражениях. Но неужели… Он совсем вас не изменил? Эти чувства не изменили? Все-таки, ваш новый альбом, безусловно, прекрасен, но он совсем не похож на все, что было раньше. Разве это не свидетельствует о внутренних изменениях? – О. Мы наконец заговорили об альбоме, о котором, предположительно, все это ебаное интервью? давайте так. Да неужели, блядь! Для начала – он никогда не требовал от меня меняться. Он принимает во мне все, в том числе и меня мудака. Это не значит, что он терпит это. Он указывает мне на мой мудачизм, одергивает, не позволяет зарываться. Но меняться не требует. Именно поэтому, наверное, для него мне только сильнее впервые хочется становиться лучше. Быть таким… Не знаю… Ну, нежным, хули? Это не значит, что я изменился. Для всего остального мира я все тот же Рёмен Сукуна. Я бывают мудаком и с ним, даже если не хочу этого. Но для него… Во мне есть это для него, так, как не для кого никогда не было и не будет. Отсюда этот альбом. Он вытащил из меня то, чего я в себе даже не подозревал, и вообще без каких-либо ебаных усилий. А я человек музыки. Когда меня переполнило всем этим, чего я никогда не чувствовал и не ждал от себя – оно вылилось в тексты и музыку. Это – только для него. Но я – это все еще я. – Наверное, он и правда кто-то исключительный. – Вы даже не представляете.

***

Звонок в дверь звучит как раз в тот момент, когда Юджи ушел в душ, и Мегуми колеблется, неуверенный, что ему делать. Вроде бы и открывать у него права нет, он здесь посторонний человек, но и не открыть как-то невежливо. Вдруг там что-нибудь важное? Докричаться до Юджи вряд ли получится, да и глупо это как-то, стоять под дверью и орать, так что Мегуми, вздохнув, все-таки отправляется открывать. Это оказывается правильное решение. Очень правильное. Когда он тянет за дверную ручку, на языке у него крутятся вежливые извинения и просьбы подождать, потому что Юджи сейчас немного занят. Без уточнений, естественно. Но все они проваливаются обратно в горло, стоит наконец увидеть того, кто стоит за дверью. Знакомые сияющие нахальным алым блеском глаза – только мягче и теплее. Знакомый хищный, опасный оскал – только больше походящий на нежную улыбку. Знакомая вязь татуировок по всем видимым участкам тела – только даже они почему-то кажутся не такими острыми, как обычно. – Привет, – низко произносит знакомый, сводящий с ума голос, который в последнее время удавалось слышать только по телефону, еще с экранов, а не ожидавший всего этого Мегуми ощущает себя так, будто его ударили под дых. Они с Сукуной не виделись несколько месяцев. Вроде бы, просто мелочь. Не так уж и долго. Но сейчас, видя его вновь, когда горло пережимает, выдох стопорится, и сердце заходится грохотом – Мегуми уже не может отрицать того, что соскучился за нему до желания тоскливо завыть. А теперь жадно впитывает каждую черту, забывая при этом дышать вовсе. Точно не мерещится? Точно не снится? Нет. вроде бы, не должно. Только вот, насколько он знает, Сукуна должен был приехать завтра. Так что… – Что ты здесь делаешь? – вырывается из Мегуми хриплое, пораженное, вместо всех возможных, куда более уместных реплик. Но он правда удивлен, ладно? Потому это вполне обоснованный вопрос. – Это действительно первое, что ты хочешь мне сказать? – цокает языком Сукуна, явно пытаясь изобразить недовольство, но при этом все еще слишком широко улыбается и слишком ярко, радостно сверкает алыми искрами в глазах. – Вот и делай ему сюрпризы. Я так подумаю, что ты совсем не рад видеть меня, котенок. Проигнорировал вторую реплику, чуть пришедший в себя Мегуми хмыкает и отвечает: – Еще я могу спросить, почему ты звонишь в дверь собственного дома, когда у тебя есть ключи. – Может быть, я надеялся, что мне откроет один котенок и уже только своим видом сделает мой день восхитительным, – невозмутимо парирует Сукуна, но Мегуми не ведется на это – отказывается вестись. Только прищуривается, глядя на него с подозрением, следом вспыхнувшей догадкой и интересуется: – Ты что, ключи потерял? – Ничего я не терял! Я же Рёмен Сукуна! Я ничего не теряю! – псевдо-возмущенно вскидывается Сукуна, а когда неубежденный Мегуми сильнее щурит глаза в подозрении, чуть сдувается, хмыкает и ворчит: – Это не я теряю, это меня теряют, так что посочувствуй ключам. – Замки сменить не забудь, пафосный позер, – сухо бросает Мегуми, а в ответ получает ворчливое и надутое: – Какой теплый прием от моего котенка. Они пару секунд смотрят друг на друга, пока Сукуна наконец не выдерживает, все попытки изображать недовольство и надутость разбиваются под силой его тихого, низкого, пробирающего до позвонков смеха, и даже собственные уголки губ приподнимаются. Как же Мегуми скучал по этому смеху. По этому виду. По этому всему. Даже по глупым, бессмысленным перепалкам. Какой же он безнадежный. – Ты меня впустишь, котенок? Или я так сильно провинился, что ночевать теперь придется на коврике у двери? – мягко, с улыбкой спрашивает отсмеявшийся Сукуна, и Мегуми удивленно моргает. Только сейчас доходит наконец, что, да, сам и впрямь до сих пор так и продолжает стоять перед дверным проходом, удерживая его на пороге, между прочим, собственного дома. Так что отступает в сторону с немного неловким: – О. Хм. Да, конечно. Когда Сукуна заходит и, продолжая удерживать глазами взгляд Мегуми, не глядя швыряет сумку с вещами на пол рядом с собой – несколько секунд они просто смотрят друг на друга и можно физически ощутить, как уплотняется между ними воздух и дышать становится тяжелее. Боже. Ну какого черта он такой красивый? Кажется, за прошедшие месяцы стал только еще красивее. Вот же мудак. Можно было бы ожидать, что за прошедшее с последней личной встречи время что-то к нему притихнет, успокоиться, внутренний, посвященный Рёмену Сукуне пожар перестанет полыхать так ярко. Но ничего такого и не ожидалось. Было сразу ясно – на это можно не надеяться, так что надежды и не появлялось. Ничего удивительного в том, что, кажется, наоборот – все внутри гореть по нему стало только ярче. Теперь, когда его обычная опасная острота смягчается рядом с Мегуми, это ощущается еще катастрофичнее, чем когда-либо прежде. – Привет, – зачем-то вновь выдыхает Сукуна едва слышным, низким голосом, глядя на него с такой жадно-нежной, жаркой интенсивностью, что внутренности приятно и пугающе вздрагивают. Как бы нелепо это ни было, но Мегуми почему-то хрипит в ответ: – Привет. Едва ли осознавая это. Но потом, когда все-таки осознает, что ляпнул – следом чуть ровнее хмыкает, озвучивая факт: – Это нелепо, – но вместо спокойной едкости, которая задумывалась, у него все равно выходит что-то совсем другое, учитывая, что голос до сих пор звучит безнадежным хрипом. – Мне казалось, мы уже какое-то время назад выяснили, что я рядом с тобой становлюсь нелепым, – улыбается Сукуна, хотя так-то Мегуми относил эту фразу больше к себе, чем к нему, когда говорил, но ладно уж, пусть будет так, он не собирается спорить. В целом – они сейчас оба довольно нелепые. Но затем в Сукуне вдруг появляется что-то неуверенное и даже уязвимое, взгляд смягчается и оттеняет какой-то потребностью, когда он тихо-тихо, сипло спрашивает: – Я могу тебя обнять, Мегуми? О. Это… О-о-о. Так уж вышло, что до этого они еще ни разу не обнимались. Да, иногда Сукуна валялся головой у него на коленях, да, однажды Мегуми завязал полотенце на нем, когда он был полностью голым и только что из душа, да, были все эти постоянные поддразнивания, опаляющий шепот на ухо, периодические обжигающие, провокационные, и вместе с тем достаточно невинные касания. Но нет, они не обнимались. Никогда. Внутренности завязываются в морские узлы от этой перспективы, и в ощущении поровну страха и предвкушения. Вместо того, чтобы ответить словами, он просто тянется и обхватывает Сукуну поперек спины, прижимаясь к нему и устраивая подбородок на плече. Чувствует, как собственное сердце так оглушительно колотится в ребра и в барабанные перепонки, что кажется – сейчас, когда они соприкасаются грудными клетками, это должны ощущать они оба. На секунду-другую Сукуна замирает, и в целом Мегуми предполагает, что такая первая реакция вызвана неожиданностью и удивлением – судя по неуверенности его вопроса, вряд ли он рассчитывал, что это будет вот так просто. Но все равно в горле появляется неприятное, тошнотворное чувство. Может, неправильно его понял?.. Хотя усилиться и пробрать по-настоящему оно не успевает – вот Сукуна уже шумно втягивает носом воздух и движется, сильные руки обвивают и притягивают к себе: одна за плечи, вторая поперек спины. Прижимают с какой-то отчаянной судорожностью, но при это очень осторожно, а лицом он зарывается Мегуми в плечо и выдыхает в него отчетливым облегчением. Следом оседает на коже шеи словами. – Вот теперь я наконец-то дома. Вроде бы, Сукуна всего лишь сказал несколько слов, а у Мегуми – фундаментальный сдвиг тектонических плит внутри. Что за кошмар. Минут пять, как он вернулся – а уже переворачивает весь мир. Каков мудак! Они, конечно, много переписывались в эти месяцы. Регулярно. Постоянно. Каким-то образом Сукуна находил время написать хоть что-нибудь даже прямо во время своих выступлений. Еще они иногда общались по видеосвязи, поэтому нельзя сказать, что не виделись вообще. Но это же совсем разные вещи – какая-то видеосвязь и личная встреча. Особенно встреча, сопровождающаяся лучшими объятиями в жизни Мегуми. Не в обиду Сатору и Юджи – объятия первого самые безопасные, объятия второго самые теплые. Но это же… Это Рёмен Сукуна. Он обнимает и держит Мегуми, как что-то невероятно ценное, хрупкое, что-то, заслуживающее самого бережного обращения и хранения. Это могло бы быть немного оскорбительным. Хрупкий – это не о нем, спасибо большое, с ним не нужно вести себя так, будто в любую секунду может разбиться. Но в касаниях Сукуны нет ничего оскорбительного. Только ласка, нежность и какая-то лихорадочность, будто ему страшно, что Мегуми либо оттолкнет, либо вовсе вдруг растворится у него в руках, но даже так все равно остается осторожным. Из-за этого очень, очень просто решить, будто… Будто скучали здесь они оба. При том, очень сильно. Не похоже на то, что Сукуна собирается в ближайшее время от него отстраниться, ну а Мегуми точно не будет первым разрывать объятия, так что, если они останутся в таком положении на следующие несколько лет, то так тому и быть. Пф. Но сбыться этому не позволяет Юджи, голос которого уже доносится до ушей. – О, Сукуна! Ты же должен был завтра… Эм-м… Я чему-то помешал, да? Простите, уже ухожу! – сменяются его интонации от воодушевления к виноватой неловкости, а затем и к поспешной, слишком высокой в интонациях готовности ретироваться. Но, хотя похоже на то, что Сукуна даже так отпускать не собирается, это подталкивает Мегуми к тому, чтобы объятия первым все-таки разорвать, даже если не особенно хочется. Во имя психики Юджи, чтобы он там от неловкости не сгорел. Хотя это всего лишь объятия. Даже ничего такого! Не то чтобы чего-то такого могло бы быть, конечно… Ладно, неважно Когда Мегуми начинает отстраняться, сразу становится очевидно, что Сукуна не очень-то в восторге от этой идеи и отпускать не хочет, но, тем не менее, делает это. Лишь на секунду сжимает напоследок чуть крепче. А затем бросает недовольный, раздраженный зырк на своего брата и раздраженно цедит: – Поздно уже бежать, Мелкий. Момент ты испортил. Голова у тебя все равно пустует, так что присутствует на шее исключительно в качестве аксессуара, от которого мне, возможно, пора тебя избавить… – Как страшно, большой и злой старший брат, – закатывает глаза Юджи, и Сукуна вздергивает бровь. – Тебе действительно следовало бы бояться, поганец. – Разве я только что буквально не сказал тебе, что мне страшно? – Ты что, у Мегуми научился сарказму? Котенок, прекрати учить его плохому! Мелкий все равно не умеет с такими сложными конструкциями обращаться. – Так приятно снова видеть тебя дома, Сукуна. – Ты и едкости научил его, котенок? Куда катится этот мир? Пока братья принимаются беззлобно переругиваться, Мегуми складывает руки на грудной клетке и опирается лопатками о стену. С короткой мягкой улыбкой за ними наблюдая.

***

Ох уж эти теплые братские отношения. Только любоваться и остается.

***

Когда Сукуна уходит к себе, принять души и переодеться с дороги, Мегуми устраивается с ноутбуком в гостиной, но ловит себя на том, что ни на чем не может сосредоточиться. Несколько месяцев ему приходилось убеждать себя в том, что не так уж сильно и скучает. Снова и снова напоминать себе не слишком-то и надеяться. Нет, он действительно верил, что Сукуна верил в собственные слова, которые сказал тогда, играя для него свой новый альбом. Но заставлял себя оставаться здравым и рациональным, понимая, как легко его мнение может измениться, когда он снова окажется там, на вершине, где взгляд до простых смертных вроде Мегуми вовсе не достает. Его ослепляет светом софитом, какое уж там увидеть всех, кто внизу! А уж тем более – увидеть одного конкретного восемнадцатилетнего пацана, ничем не примечательного. Но Сукуна все это время менять мнение отказывался. Он каждое утро писал Мегуми сообщение и приветствовал его, каждый вечер звонил, чтобы пожелать спокойной ночи и что-нибудь дразняще, добродушно промурчать. При этом неважно, в какой стране и каком часовом поясе находился, неважно, насколько был занят, для него все равно не становилось проблемой и найти время на все это, хотя бы пару минут, и не забывать подстроиться под чужой часовой пояс. Их переписка за эти месяцы уже насчитывает бесчисленное количество сообщений. Сукуна вечно делился уймой всяких мелочей, рассказывал нелепые истории о своих гастролях и знакомых знаменитостях, радовался, как ребенок, если ему удавалось Мегуми рассмешить. Каждый раз, когда в СМИ появлялись какие-то слухи о том, что он с кем-то встречается – звонил и серьезным голосом объяснял, что это все распиаренная чушь, не имеющая к реальности отношения. Часто в такие моменты у него в голосе сквозило и напряжение – будто он боялся, что ему не поверят; и раздражение – но оно всегда направленное на сами слухи и их авторов. При том, что Мегуми даже не всегда об знал обо всем этом до того, как слышал от самого Сукуны. Хотя иногда было сложно удержаться, конечно, но он пытался держаться от подобного подальше именно для того, чтобы не надумывать чего-то и не тратить на всю эту чушь нервы. В теории ему отлично понятно, что нельзя верить всяким нелепым, надуманным статьям и прочему в таком духе. А на практике видеть что-то такое все равно остается тошнотворно и тревожно. Так что лучше избегать. А теперь, когда Сукуна прямо здесь, в соседней комнате, и это… Усидеть на одном месте и не ломануться к нему очень сложно. Мегуми понимает, как это глупо. Осознает, какой он сам глупой. Вся эта ситуация и его поведение просто… нелепые. Лучше не назовешь. Приходится напомнить себе – в очередной раз: то, что Сукуна поддерживал с ним связь, еще ничего не значит. Им комфортно общаться, они легко находят общие темы для разговоров, это весело и приятно, так что может быть уйма причин, почему он продолжал писать и звонить. Это еще не значит, что он не передумал. О своих… хм… чувствах Сукуна речь больше никогда не заводил. Кроме одного раза. Того самого, когда серьезно спросил, не против ли Мегуми, если он кое-что расскажет о том, как именно появился этот альбом, а, следовательно и о нем – без подробностей и раскрытия личностей, конечно. Просто его заебало, что теперь все строят уйму теорий о том, почему его стиль в музыке так изменился, и приписывают ему отношения с кем попало. Мегуми согласился. Ему было немного неуютно при мысли о том, что о нем расскажут всему миру, он не особый фанат внимания и предпочитает держаться в тени. Но Сукуна обещал не раскрывать личность, причин не верить ему не было – так-то он мог бы вообще разрешения не спрашивать. Поэтому, хотя какие-то подробности и всплыли бы, Мегуми понимал, что все еще оставался бы в тени, на него всеобщее внимание не направилось бы. Да и, если Сукуне это нужно было и могло как-то помочь, то совсем не проблема потерпеть легкий дискомфорт. Сначала он собирался проигнорировать то интервью, но потом все-таки не сдержался. Это было… Ему все еще сложно решить, как к этому относится. Они ни разу не говорили о том интервью и ничего не обсуждали, а Мегуми не собирается быть тем, кто эту тему поднимет. За прошедшие месяцы он столько раз слушал взахлеб новый альбом, что это просто… нелепо. Но той самой песни там все-таки нет. Хотя Мегуми сказал, что не против, если Сукуна решит записать, спеть миру и ее, сделал так потому, что это его творчество, его личное право решать, что записывать, что петь, как поступать со своими текстами и музыкой. А на деле не может отрицать, что, возможно, какая-то эгоистичная часть его очень хотела оставить это только для них. Но Сукуна, похоже, рассуждает схожим образом. Потому что Мегуми все еще единственный, кто слышал ту песню. Это ужасно, но внутри него действительно существует что-то собственническое, сыто урчащее из-за этого факта. Он сам – ужасен. Но что уж тут поделаешь.

***

Когда до ушей наконец доносятся знакомые шаги позади – сердечный ритм у Мегуми моментально сбивается, и ему приходиться мысленно зарычать на эту глупую, перекачивающую кровь мышцу, но не то чтобы действительно помогает. Он теперь легко отличает шаги Сукуны от шагов Юджи, поэтому даже оборачиваться не нужно, чтобы понять, кто это. По крайней мере, внешне Мегуми более-менее в состоянии притвориться невозмутимым, так что остается спокойно сидеть и ничем не выказывает, что вообще заметил чужое присутствие. Делает вид, что погружен в работу, даже если на деле не способен сейчас обработать мозгом даже несколько строчек. Когда Сукуна валится на диван и падает затылком ему на колени, он едва успевает поднять ноут и бросает на него осуждающий взгляд сверху вниз. Реакцией на который, конечно же, получает лучезарную улыбку. Сердечный ритм сбивается еще сильнее. Прощайте спокойствие и мир, которые вновь воцарились в жизни Мегуми, когда Сукуна уехал! Не то чтобы он будет по ним скучать, если честно, но это уже несущественные детали. Сейчас надо притвориться очень, очень возмущенным, потому что нечего такое поощрять. – Ты мог бы не пытаться сломать мне технику, Сукуна? – спрашивает Мегуми, но у него не очень успешно получить изобразить строгость. А Сукуна только отмахивается от него – Я знаю твои рефлексы и был уверен, что ты успеешь убрать, – а ведь не ошибся, самодовольный мудак. – Даже если бы не успел, я тебе готов купить хоть целый магазин техники, и там уже выбирай, что тебе хочется и чего тебе нужно, – легкомысленно отмахивается он. На это Мегуми закатывает глаза, бросает с раздражением: – Вот же мажор, – но даже в собственных ушах оно звучит слишком уж нежным. Указывать на тот факт, что не нужны ему никакие скупленные магазины техники, явно бессмысленно – хотя тревожит то, что Сукуна, похоже, довольно серьезен и правда мог бы такое сотворить. Но нет смысла затевать спор из-за того, что даже не происходит, так что вместо этого Мегуми подбирает еще один здравый, рациональный аргумент, и сухо спрашивает: – Как насчет важной и нужной информации, которая может быть здесь? Уймы работ, которые я делаю? – Зная тебя – ты точно всегда перестраховываешься и закидываешь все действительно важное и абсолютно точно донельзя скучное на облако или флешку, – вновь только небрежно отмахивается Сукуна, и опять попадает в точку, все-таки, похоже, он действительно успел неплохо узнать Мегуми. Как же раздражает. Тем, что совсем не раздражает. – Ты здесь всего каких-то несколько часов, а уже так невероятно меня бесишь, – ворчит он в ответ, но без следа реальной взбешенности, слишком добродушно, чтобы даже самому получилось в собственные слова поверить. – Если ты так продолжишь, – прищуривается в ответ Сукуна, – то я могу решить, что какой-то там ноутбук тебе важнее меня. – Ну, как тебе сказать… – вскидывает бровь и прохладно отвечает Мегуми. Притворяясь, будто это и правда сложная дилемма. Хотя на деле даже не думает, что смог бы всерьез разозлиться, даже если бы его ноутбук пал смертью совсем не храбрых под кое-чьим затылком. Когда Сукуна издает возмущенный звук, который, кажется, только наполовину притворный, он не выдерживает и коротко смеется. Все возмущение тут же сменяется восторженной нежностью в алых искрах глазах и теплой улыбкой, за которыми следует ответ низким, ласковым голосом: – Ну ты и засранец. – Стараюсь. На тебе отлично получается свою засранистость тренировать, – фыркает Мегуми. – Ну давай, Мегуми, – принимается показательно-жалобно ныть Сукуна, но губы у него продолжают неудержимо изгибаться, а взгляд сияет алым, мягким весельем. – Отложи все свои жутко важные и жутко скучные дела, чтобы уделить все свое безраздельное внимание мне. – С чего бы мне это делать? – вскидывает бровь и невпечатленно спрашивает Мегуми, а Сукуна только шире улыбается. – Потому что ты ужасно соскучился по мне. Очевидно. К сожалению, он прав. Еще как! Но именно потому Мегуми и не собирается признавать его правоту, вскидывая бровь еще чуть выше и притворяясь, будто собирается устроить ноут прямо на лице Сукуны. Тот смеется, в сдающемся жесте разводит руками и выпаливает весело: – Ладно-ладно! Потому что это я жутко по тебе соскучился, ты даже не представляешь, насколько, котенок. Не хочу больше ни секунды проводить на расстоянии без тебя и вообще не заставляй меня завидовать ноутбуку. Еще чуть-чуть – и я начну мечтать о том, как твои пальцы вместо него будут проводить по мне, будто я – твоя клавиатура, на которой ты набираешь что-то особенно пошлое… – Я и забыл, как ты невыносим, – ворчливо прерывает эту начавшуюся тираду Мегуми, но ноутбук все-таки закрывает и откладывает в сторону, пока Сукуна фыркает: – Уверен, ты ни на секунду об этом не забывал. Да уж О таком забудешь Дерзкая ухмылка Сукуны смягчается, его направленный на Мегуми взгляд становится теплее и ласковее, но вместе с тем он вглядывается так жадно, будто пытается насмотреться на несколько лет вперед, и низким голосом выдыхает: – Я и правда очень, очень соскучился, Мегуми. Эти несколько месяцев были ебаной пыткой. Знал бы ты, сколько раз мне хотелось сорваться, забить на все это и вернуться к тебе. Пространство за ребрами Мегуми сжимается. …не для тебя одного эти месяцы были пыткой, – смазанно думает он, но вслух произносить этого, конечно, не собирается. Даже если бы хотел, вряд ли смог бы. Эти его проблемы с тем, чтобы проговаривать важные слова вслух. Ему попросту всегда кажется, что, попробуй озвучь – прозвучит глупо, фальшиво, неуместно, будучи при этом полностью искренним. К счастью, Сукуна и не ждет ответа на свои слова. Он продолжает держать слово – не давит, ни на чем не растаивает, ответов не требует. Проблема в том, что Мегуми не уверен, что именно это значит – то, что он придерживается всего, сказанного им же, или то, что интерес все-таки потерял и теперь воспринимает его просто как… Друга, может быть. Хотя на друзей так не смотрят, как Сукуна сейчас смотрит на него. Не убедишь себя, что это просто мерещиться. А затем его взгляд соскальзывает ниже, прослеживает линию челюсти, шею, ненадолго застревает на кадыке – Мегуми видит, как он судорожно сглатывает, заставляя этим дернуться собственный кадык, а глаза у него чуть темнеют. Потом – еще ниже, на грудину… Тут взгляд Сукуны замирает, в нем появляется удивление. Он моргает. Сипло, недоверчиво спрашивает. – Подожди… Это что, моя худи на тебе? Мегуми опускает взгляд следом и морщится, понимая, что, да, его. Вот черт. В свое оправдание он может сказать только то, что ждал Сукуну завтра, а потому не особенно обращал внимание на то, что надевал сегодня. Но оправдание выходит не очень-то убедительным, конечно, учитывая, как часто он таскал на себе обе худи, которые ему достались. Или как часто в них спал. Неважно. Кого волнуют такие несущественные детали? Конечно, уже неоднократно они стирались и запаха Сукуны на ткани больше не осталось, но даже простое знание того, что эти вещи принадлежали ему, немало согревает. В отсутствие его самого это был единственный способ для Мегуми ощутить себя так, будто он рядом, хотя бы на какую-то долю секунды. Плевать, каким жалким и слабым это его делает. Тут уж ничего не поделаешь. Но он точно не хотел, чтобы на этом его подловил Сукуна. – Понятия не имею, о чем ты, – зачем-то нагло лжет Мегуми, хотя понимает, что это бессмысленно и ни за что не сработает – не только потому, что доказательства лжи прямо здесь, перед глазами, но и потому что лжец из него отвратительный. Удивление Сукуны сменяется осознанием, смешанным со странным благоговением. А затем и озорной улыбкой, с которой он фыркает: – Даже если это совпадение, и ты просто надел первую попавшуюся вещь, я все равно притворюсь, будто это что-то значит. Технически, это и правда совпадение, а Мегуми действительно надел первую попавшуюся вещь. Но совсем другой вопрос в том, что под рукой эта вещь оказалась именно потому, как часто ее носит, и это определенно что-то значит. Слишком многое значит. Но, конечно, он не собирается произносить этого вслух. Тем более, что Сукуна уже и сам тише, как-то чуть тоскливо продолжает: – Знал бы ты, сколько раз я жалел, что сам не утащил или не выпросил у тебя какую-нибудь футболку или толстовку. Огромное упущение с моей стороны, которое я собираюсь исправить. – Ты же понимаешь, что они будут тебе малы? – вскидывает бровь Мегуми как может невозмутимо. Пытаясь притвориться, будто это не сделало ничего катастрофического с его внутренности и не заставило что-то голодно вскинуться, зарычать внутри. Но Сукуна только отмахивается. – Я совсем немного выше и крупнее тебя, а ты вечно таскаешь одежду на несколько размеров больше нужного, так что мне как раз подойдет, – выдает он контраргумент, и тут же расплывается в ухмылке. – Так что советую тебе самому мне что-то отдать, потому что я все равно утащу. И нет, мне не стыдно это признать. Хотя он заявляет это с весельем, глаза светятся слишком уж серьезным алым. Из-за чего Мегуми удивленно моргает. – Погоди. Так ты не шутишь, – наконец осознает он, а когда Сукуна бросает на него да-какие-уж-тут-шутки взгляд, сухо фыркает: – Даже не хочу знать, что ты собрался делать с этой одеждой… – Какие бы извращения ты там ни надумал, котенок, – веселеет Сукуна, – но я, например, с радостью бы в ней спал. Так я могу притвориться, будто ты рядом. Все еще без извращений. Просто лежишь со мной и обнимаешь меня или какая-нибудь слащавая ерунда в таком духе. А еще мог бы выйти на какое-нибудь выступление в твоей одежде, и только я знал бы, что она – твоя, – задумчиво добавляет он. – Да и вообще по-наркомански нюхать твои футболки, когда тебя нет рядом – звучит отлично. Еще отличнее звучало бы, если бы ты сам всегда был рядом, но это, увы, невыполнимый вариант. Все это Сукуна заявляет с такой смесью задора, небрежности и серьезности, будто озвучивает, на его собственный взгляд, совершенно очевидные вещи, и Мегуми ощущает себя немного беспомощным, слушая все это и глядя на него. Хотя они не говорят об этом, но в такой момент очень сложно убедить себя в том, что Сукуна мог передумать и теперь относится к нему исключительно в дружеском ключе. – Ты нелепый, – хрипло и растерянно выдыхает Мегуми, и получает мягкую улыбку в ответ. – Только для тебя, котенок. Звучит так искренне, что просто кошмар. Но затем в нитях искренности проглядывает что-то неуверенное, пробивающееся сквозь кривую улыбку, с которой Сукуна тихо спрашивает: – Как ты смотришь на то, чтобы мы выбрались отсюда и прошлись куда-нибудь? У Мегуми в наличие теперь – и альбом Сукуны, посвященный ему и написанный из-за него, и то признание, которое он тогда сказал, и эти месяцы, когда продолжал придерживаться своего слова и помнить о нем, писать ему и звонить. Но все равно здравый смысл и инстинкт самосохранения не позволяют легко в это поверить. Они продолжают твердить, что надо отказаться. Во имя собственной целостности. Потому что, даже если Сукуна по каким-то непонятным причинам до сих пор чувствует к нему… это пройдет. Это точно пройдет, а Мегуми останется лишь с осколками самого себя. – Конечно, – все же сипло выдыхает он.

***

Ну, у него же всегда все было довольно плохо с инстинктом самосохранения, а когда дело касается развалившегося сейчас на его коленях мудака, то он и вовсе отрубается. В ответ Мегуми получает такую яркую, лучезарную и светлую улыбку, что немного рушится.

***

Следующие несколько дней они проводят почти постоянно вместе, либо у них с Юджи дома, либо куда-нибудь выбираясь. Очевидно, Мегуми не собирается прогуливать учебу даже ради Сукуны, а тот, к счастью, об этом и не просит, хотя у него появляется дурацкая привычка приезжать за ним в школу. К счастью, не забывая при этом про кепку-очки-маску. К несчастью – щеголяя при этом своей шикарной тачкой, которая, конечно же, привлекает всеобщее внимание, а, как следствие, привлекает внимание и к Мегуми, когда туда садится, создавая этим слухи вокруг себя, шепотки и вопросы. Чего ему точно не хочется. Так что, когда ситуация повторяется в третий раз, он наконец не выдерживает – остро смотрит на Сукуну и требует прекратить все эти показательные, пафосные появления. – Кто бы мог подумать, что парень, в которого я так вмажусь, будет стыдиться меня, самого горячего парня планеты и все такое, – ворчит в ответ Сукуна, и хотя он не выглядит обиженным, просто добродушно бухтит, все равно Мегуми ощущает, как внутренности начинает тянуть виной. Он игнорирует первую часть заявления, от которой подпрыгивает глупое сердце, и отвечает на вторую: – Я не стыжусь, Сукуна. Но мне не нравится привлекать внимание и плодить слухи вокруг себя, а когда шикарный парень на шикарной тачке заявляется и уводит меня куда-то, это не может внимание не привлечь. Тот факт, что ты в кепке, очках и маске также делу не помогает. Это, конечно, лучше, чем если бы они поняли, кто ты такой, но, конечно же, всем тут же нужно напридумывать всякой ерунды о твоей личности. Пока что самое веселое, что я слышал – ты из клана якудза, и без памяти в меня влюбился, так что теперь в добровольно-принудительном порядке обязуешь быть с тобой, и все теряются в догадках, то ли обо мне надо беспокоиться, то ли мне надо завидовать. Выслушавший эту тираду Сукуна удивленно моргает, а затем, конечно же, начинает ржать. Но это вполне оправданно, хотя Мегуми не нравится, что вокруг него теперь начинают клубиться все эти слухи, в тот момент, когда услышал это, даже он не выдержит и весело прыснул. – Ну, надо отдать им должное – есть один пункт, с которым они попали в самую точку, – подмигивает Сукуну и хотя Мегуми понимает, что здесь подразумевается – по всей видимости, часть с влюбился, от чего его глупое, такое глупое, глупое-глупое-глупое сердце опять подпрыгивает. Но он все равно хмыкает насмешливо: – Это ты про часть о том, что мне надо завидовать, самодовольный мудак? – Ну уж нет. Я уже на весь мир вполне ясно обозначил, что завидовать здесь нужно мне, – фыркает в ответ Сукуна и Мегуми замирает. О. Это первый раз, когда их разговор косвенно задел то самое интервью. Запоздало и до Сукуны явно доходит, что именно сейчас сказал, потому что и он замирает следом, яркая улыбка чуть приглушается, в алых искрах глаз появляется легкое, едва уловимое напряжение. Следующий его вопрос звучит уже куда более серьезно: – Раз тебе так сильно не нравится внимание… Это было сильно далеко за твоей зоной комфорта, то интервью, которое я дал? – Ты же спросил у меня, а я согласился, и имени ты не называл. Все в порядке, – качает головой Мегуми. Хотя Сукуна все равно не выглядит убежденным, не продолжает допытываться на эту тему, вместо этого его улыбка вновь становится ярче – но таким, тихим, очень личным, даже интимным светом. В направленном на Мегуми взгляде появляется нежность и благоговение, когда он тихо произносит: – Это было очень приятно. Рассказать о тебе на весь мир. Не потому, что я хочу выдать миру все подробности о нас, нет, это только наше. А потому что… Во мне сражаются две разделенные поровну части, Мегуми: одна хочет спрятать тебя и никогда никому не показывать. Потому что ты и сейчас на мои чувства не ответил. И это нормально. Я понимаю. Но если увидишь больше, поймешь, как многого заслуживаешь, ты можешь убедиться, насколько я не заслуживаю тебя, и тогда мне вообще ничего не светит. Я готов положить весь мир к твоим ногам, Мегуми, но этого так недостаточно. А мне страшно, что я могу потерять тебя еще до того, как обрету. Но другая часть меня? Все это Сукуна произнес с легким, все нарастающим оттенком вины, но сейчас он улыбается шире, ярче, произносит решительнее и тверже: – Другая часть меня хочет хвастаться тобой на весь мир. Хочет, чтобы мне завидовали. Хочет, чтобы ты на весь мир засиял, как того и заслуживаешь. Чтобы покорил весь мир одним взглядом, потому что так и будет – если, конечно, сам этого захочешь. А я буду стоять там, восторженно смотреть на тебя снизу вверх и гордиться. Чувствовать себя таким самодовольным из-за того, что принадлежу тебе. Даже если ты не принадлежишь мне. Это звучит чуть грустнее, сдавленнее. Но Сукуна тут же встряхивается, отмахивается от всего лишнего и продолжает уверенней: – Так что… Да. Это было очень приятно. Рассказать о тебе. И вместе с тем ужасно, потому что мне так страшно при мысли, что ты никогда меня не выберешь так, как я выбираю только тебя, Мегуми, – вновь чуть сникает, хрипло и сбито договаривает он, такой искренний в низком тембре голоса и кривой улыбке, такой уязвимый в алом отблеске глаз. Пораженно смотрящий на него Мегуми не удерживается и сипло выдыхает: – Так ты… Ты в меня все еще?.. В ответ Сукуна удивленно моргает и тут же, как само собой разумеющееся выпаливает: – Конечно! – но затем хмурится, кажется, только после этого осознавая подтекст услышанного вопроса, и сам озадаченно спрашивает: – Подожди… Ты не был уверен? Мегуми морщится. Да, не был. Может, это глупо и не особенно логично, учитывая интервью, месяцы общения, все взгляды, улыбки, намеки Сукуны… Но не был. Ему не нужно подтверждать это словесно, чтобы стало понятно. Алые искры глаз вспыхивают грустью осознания. – Мегуми, – низко и уверенно начинает Сукуна. – Сильнее всего, когда я увидел тебя после всех этих месяцев, либо прижать тебя к стене и поцеловать, либо, как минимум, потребовать ответа на то, что я сказал тогда. Но я не собираюсь ничего из этого делать, Мегуми. Не буду ни давить, ни требовать, ни наседать. Я уже сказал все, что чувствую, и это не изменилось. Это не изменится. Но я буду ждать твоего ответа столько, сколько потребуется. Было бы глупо думать, что несколько месяцев порознь заставят тебя полностью уверовать в мои чувства или… Или ответить на них. Я здесь – для тебя. Если ты меня все-таки захочешь – бери в любую секунду, Мегуми. …как будто ты не единственный в моей жизни, кого я в принципе когда-либо хотел, – думает безнадежно Мегуми, беспомощно на него глядя. Наверное, он сам мудак, если тянет. Сукуна вот только что прямым текстом подтвердил, что для него ничего не изменилось, все сказанное им тогда в силе, самое время ему ответить. Но… – В общем, было бы неплохо, если бы ты перестал приезжать к моей школе на шикарной тачке, – хрипло выдыхает Мегуми, возвращая разговор к изначальной теме, потому что он просто… Не может. Хочет, отчаянно хочет – но не может. Не готов. Это все еще сложно – поверить, что Сукуна не передумает, не перегорит. Страх никогда не останавливал Мегуми от чего-либо, но прямо сейчас преодолеть его оказывается слишком сложно. А если, стоит ему ответить, и тот спортивный интерес, который привлек внимание изначально, тут же иссякнет и все уйдет? Ну вот и что тогда делать? Как себя собирать? Так что… Нет. Пока что – нет. К счастью, Сукуна нормально это воспринимает. Да, на секунду в алом блеске глаз появляется боль и горечь – и это ответно бьет болью. Зато при этом в нем нет ни тени обиды. Но и от остального он скоро отмахивается, вновь ярко улыбаясь. Смотрит с нежно-дразнящими искрами в глазах и, наклонившись ближе, мурлычуще произносит: – К слову, об этом… Значит, считаешь меня шикарным мужчиной? Первый порыв Мегуми – возмутиться, потому что ничего такого он не говорил, откуда вообще взялось… Но потом прокручивает в голове свои более ранние слова и понимает, что, да. Еще как говорил. Так что ему остается только проворчать: – Ну конечно, ты обратил внимание именно на это и запомнил. – Потому что я всегда обращаю внимание на действительно важные вещи и напоминаю их, котенок, – смеется Сукуна. Этим своим кошмарным, будоражащим все внутри смехом.

***

Но, тем не менее, он прислушивается и начинает парковаться чуть дальше от школы, когда приезжает за ним. Конечно, Сукуна все равно привлекает внимание. Будто умеет его не привлекать! Но теперь хотя бы не настолько сильно.

***

Они продолжают проводит уйму времени вместе и Мегуми очень, очень старается не называть все это мысленно свиданиями… Но подобрать определение получше очень сложно. Сукуна делает целую уйму всяких вроде бы незначительных, но бесценных романтичных жестов. Подстраивается под интересы Мегуми и ходит с ним, например, по скучным музеям, при этом выглядя искренне заинтересованным, когда слушает его нудные разглагольствования на какую-нибудь унылую ботанскую тему. Так особенно поразительно – действительно слушает. Потому что даже участвует в беседе, задает вопросы, всегда запоминает, о чем именно Мегуми рассказывал. Между ними все чаще появляются касания. Ничего серьезного и намекающего на что-то большее, но все равно пробирающего. Хотя Сукуна все еще иногда отпускает шутки в, хм, горизонтальной плоскости, теперь он стал куда более сдержанным и тактичным, уважающим личное пространство Мегуми. Даже когда шепчет что-нибудь на ухо – демонстративно дерзит руки при себе. Но касания появляются, небрежные – рукой к предплечью, пальцами по задней стороне шеи, ладонь за запястье, соприкоснуться плечами, сидя рядом, все чаще они укладываются головами друг к другу на колени или на плечи. В один из дней, когда они сидят в кинотеатре, Мегуми бросает взгляд на лежащую рядом, на подлокотнике руку Сукуны – и, не оставляя себе времени передумать, поддается порыву. Тянется, чтобы переплести их пальцы. Даже начать толком беспокоиться на этот счет не успевает. Их тут же сжимают в ответ. То, каким радостным и светящимся Сукуна выглядит после этого – просто абсурдно. Вот вроде бы взрослый парень, на пять лет старше Мегуми, рок-звезда мирового масштаба, невероятная популярность, наверняка целые толпы тех, кто радостно раздвигал перед ним ноги. О последнем он очень старается не думать. Никогда раньше не считал себя сильно ревнивым – впрочем, ему и некого было ревновать, – но все равно что-то внутри неприятно сжимается и взрыкивает при мысли об этом, так что… да, лучше не думать. Суть в том, что, тем не менее, нечто настолько незначительное, глупое и слащавое, как переплетенные пальцы, заставляет Сукуну сиять. Это нелепо. Это прекрасно. У Мегуми от каждого из касания, даже самого мимолетного – огонь под кожей.

***

Сукуна не называл никаких конкретных сроки того, как надолго приехал домой в этот раз. А он сам вопросов не задает. Вообще старается поменьше об этом думать.

***

Временами они вновь наведываются на тот самый пляж, бродят по кромке воды, даже устраивают там пикник. В один из таких дней, когда вместе встречают очередной закат, смотрящий на горизонт Мегуми притворяется, будто не замечает направленного на него взгляда Сукуны, от которого жар колюче, приятно и пугающе – своей мощью – растекается под кожей. Но затем он слышит низкий странно-осторожный голос: – Ты же живешь с приемным отцом, да? Развернувшись к нему, Мегуми озадаченно приподнимает бровь, не уверенный, с чего это вдруг речь зашла о Сатору, и кивает. – Ну да. Почти уверен, я рассказывал тебе о нем. Не сильно много, и потому что не особый фанат того, чтобы о себе болтать, и потому что не был уверен, насколько Сукуне это интересно. – М-м-м... Рассказывал, – задумчиво мычит он ответ. Но как-то уклончиво и выглядя при этом странно колеблющимся, от чего брови Мегуми приподнимаются выше. Ну вот и что сейчас происходит? Вряд ли что-то плохое, в этом не ощущается какого-то негатива, и ситуация настороженности не вызывает. При этом все-таки явно что-то важное, судя по уровню напряжения и осторожности. Он все еще не уверен, к чему все это ведет, но решает просто подождать, пока Сукуна не соберется со словами или с чем-то там пытается собраться. Наконец, тот отводит взгляд и действительно произносит: – Я просто подумал… Было бы круто с ним познакомиться. Это же все-таки твоя семья. Если бы Мегуми не знал точно, то подумал бы, что Сукуна смущен… Хотя нет. Погодите-ка. Он как раз знает точно и уверен, что Сукуна точно смущен. Это вызывает странное, щемящее чувство в грудине, и Мегуми уже открывает рот, чтобы ответить, но тот вдруг оборачивает к нему и спешно, немного сбивчиво, может, даже панически добавляет: – То есть, я не настаиваю, конечно, если ты не хочешь! Ты сам никогда ничего такого не предлагал, а я сейчас напрашиваюсь… Просто… Я очень, очень серьезно по отношению к тебе настроен. Так что мне хотелось бы показать и человеку, который тебе важен, насколько серьезно я настроен, – уже тверже, увереннее произносит он. У Мегуми сжимается сердце. Ужас какой. Насколько проще была жизнь, когда Сукуна оставался просто мудаком! Но не сказать, чтобы есть хоть какое-то реальное сожаление обо всем, что о нем узнал за пределами образа мудака. Даже если это так разрушительно в прекрасном и летальном смысле. Когда-то он и не подумал бы, что Рёмен Сукуна умеет быть смущенным, или неуверенным, или уязвимым. Что может попросить встретиться с родителем Мегуми, потому что серьезно настроен. Пока что его собственные изломанные, истончившиеся, потрепанные защитные стены еще кое-как держатся, но он не уверен, как долго еще это продлится. – Я не предлагал, потому что не думал, что ты этого захочешь, – осторожно отвечает Мегуми. – Ну и Сатору… Это Сатору, – вздыхает он с семейным, чуть раздраженным теплом, и, когда Сукуна вопросительно вскидывает бровь, поясняет: – Он очень важен для меня. Тот человек, который показал мне, что такое семья, и поверил в меня, когда никто не верил. Он всегда и во всем меня поддерживал. …в том числе и тогда, когда шестнадцатилетний я по-глупому влюбился в рок-звезду, – думает Мегуми. Вспоминая, как Сатору таскал ему какао, соглашался на такой кошмар, как пицца с ананасами, убалтывал смотреть глупые фильмы в попытке отвлечь, и всегда, всегда подставлял плечо, позволяя на него опереться и не давая упасть. Но вслух, конечно, такого не произносит. Вместо этого продолжает: – Но Сатору может быть немного… своеобразным, – подыскивает Мегуми вежливое, подходящее слово. – Не в каком-то плохом смысле. Просто… Вероятно, тебе предстоит множество подозрительных взглядов, завуалированных весело-колючих реплик и замаскированных угроз, сказанных с широкой, лучезарной улыбкой. Хотя… Хм. Возможно, ничего он маскировать и не будет. С него станется сказать все и прямым текстом. Знаешь, что-нибудь в духе «если из-за тебя с головы моего ребенка упадет хоть волосок, но от тебя даже кости не останется, о, сиятельный Рёмен Сукуна». Ну, как-нибудь так, – морщится он, передразнивая драматичные интонации и без проблем представляя, как именно это будет выглядеть и звучать в реальности. О, Сатору вовсю развлечется за счет Сукуны! Оторвется по полной. – Я так понимаю, он знает о моем существовании и мнение о нем у него не самое лучшее? – хмыкает и вздергивает бровь Сукуна, и Мегуми пожимает плечами. – Даже если бы он вообще ничего не знал о тебе, этот сценарий, вероятно, остался бы приблизительно таким же. Но да, ты прав, – вздыхает Мегуми. – Он знает о тебе и это точно не упростит дело, а только усугубит. Ну так что, готов к такому испытанию? – криво улыбнувшись, спрашивает он, думая, что Сукуна уже наверняка вообще жалеет о своем вопросе. Но тот только фыркает весело, с готовностью, без следа опасения отвечая: – Мегуми. Давай честно – я вполне заслужил такой теплый прием от твоего родителя и готов с честью его выдержать. Ну, или как минимум очень, очень попытаться и не сделать ситуацию только хуже, – корчит он гримасу и тише продолжает: – Хотя ты тот еще засранец, из которой попробуй хоть слово выжми о тебе самом – о нем ты всегда говорил с теплом и привязанностью. Очевидно, что он – твоя настоящая семья и важен тебе, так что, конечно, я действительно хотел бы с ним познакомиться. Если ты сам не против, Мегуми. О, это ужасная идея, которая точно закончится катастрофой. Потому что – Сатору и Сукуна в одном помещении? Возможно, им придется покупать новый дом. А лучше даже эвакуировать весь город заранее. Просто на всякий случай. Но Сукуна смотрит этим искренним щенячьим взглядом, с неуверенно-обнадеженными алыми искрами в глазах и до абсурдного очаровательной кривой улыбкой. А Мегуми – всего лишь слабый человек. Как он может отказать? – Ладно. Если ты в этом уверен, – вздыхает Мегуми. Когда в ответ получает яркую, лучезарную улыбку, он хмыкает и думает о том, как много времени понадобиться, чтобы Сукуна о своем решении пожалел. Вряд ли много.

***

Зато Сатору точно будет в восторге. Его ждет так много веселья!

***

Хотя это не совсем честно по отношению к Юджи, но Мегуми все-таки осторожно спрашивает, не хочет ли и он прийти, чтобы всю эту катастрофу лично лицезреть. Но при этом сразу признает, что надеется – его присутствие немного удержит Сатору в хоть каких-то рамках и не позволит совсем уж вовсю разойтись, разнося Сукуну в прах. Все-таки эти двое, Сатору и Юджи – как братья по разуму. Когда они пересекаются, то тут же начинается тонна совместных шуточек и поколов, им очень легко удается найти общий язык, будто и возраста они одного, оба подростки. Хотя, наверное, это можно объяснить тем, что Сатору – просто большой ребенок. Пф. К счастью, его признание не обижает Юджи, который только широко улыбается, отвечая: – О, я с огромной радостью! Во-первых, Сатору очень классный и я всегда рад с ним пообщаться… – …ты имеешь в виду – побеситься и поугорать, – уточняет хмыкнувший Мегуми, отмечая тот факт, что он уже освоился и начал называть просто по имени. О, сколько драмы Сатору устроил из того, каким ощущает себя ужасно старым и немощным, когда Юджи пытался обращаться к нему официально и вежливо! Так что, конечно, каждый раз настаивал на том, чтобы перешел просто на имя, и, видимо, наконец все-таки победил. С развеселенным смешком тот отмахивается: – Неважно. А во-вторых, я буду только рад полюбоваться тем, как он вовсю разносит Сукуну. Это будет восхитительное зрелище! – с взбудорженным блеском в глазах и широкой улыбкой выпаливает Юджи – вот и добродушный, светлый мальчик, ага. Но как только речь заходит о том, чтобы понаблюдать за страданиями своего старшего брата – все добродушие и свет куда-то улетучиваются. Ну снова. Пф. – Я рад, что теперь уже два человека будут наслаждаться происходящим – Сатору и ты, – демонстративно закатывает глаза Мегуми. Но губы у него все-таки приподнимаются в улыбке.

***

Конечно же, когда следом он спрашивает у Сатору, не против ли он встретиться с изъявившим такое желание Сукуной, то уже знает ответ. Вполне ожидаемо видит, как губы у него расползаются в яркой, показательно-дружелюбной улыбке, за фальшивым светом которой отчетливо виднеется что-то плотоядное, чуть мстительное и опасное. Пальцы подхватывают ближайший нож из держателя и Сатору принимается с мнимой рассеянностью перебирать рукоять, при этом радостно отвечая: – О, ну конечно, Мегуми! Как любезно с его стороны самому, полностью добровольно предложить расправу над собой… Хм… То есть экзекуцию… В смысле, я имею в виду, прийти в гости. Приводи своего Рёмена Сукуну, с ра-а-а-а-адостью с ним познакомлюсь! А Мегуми догадывается по улыбке, становящейся чуть кровожадной, что мысленно Сатору уже перебирает варианты этой расправы. Возможно, с участием того самого ножа, который сейчас держит. Ну, в качестве показательной угрозы, конечно. Пф. – Только не перегибай палку, понял? – подозрительно и строго щурится Мегуми. В ответ Сатору делает большие и невинные глаза – которым он, конечно же, ни на секунду доверия нет, – и с притворной обидой выпаливает: – Да чтобы я? Да никогда! Что за ужасная клевета, несносный ребенок! – Притворимся, что ты сейчас не перебираешь в голове варианты того, как именно будешь его троллить и формулировки завуалированных угроз, адресованных ему? – Во-первых – завуалированных? – вскидывает Сатору бровь. – Обижаешь. Я должен убедиться, что до него все дошло с предельной точностью, так что никаких завуалированностей. А во-вторых, я не собираюсь ни отрицать, ни подтверждать эти кошмарные, клеветнические слова… – Притворимся, будто первой своей фразой ты их уже не подтвердил? – Понятия не имею, о чем ты, несносный ребенок! Мегуми хмыкает и качает головой – все-таки Сатору такой… Сатору. Уже одним этим все сказано. Больше даже и добавить нечего. Абсолютно все – в его духе. Развернувшись, он уже собирается уйти, но останавливается, оборачивается и добавляет: – А, да. Еще придет Юджи. Бровь Сатору вновь приподнимается, он смотрит слишком уж понимающе и весело фыркает: – Используешь своего лучшего друга в качестве буфера между мной и своим парнем? Как ни стыдно, Мегуми! – с притворным осуждением тычет в его направлении пальцем Сатору. – Во-первых, он не мой парень, – невозмутимо уточняет Мегуми. Хотя от этих слов, которые сейчас услышат так небрежно брошенными, как что-то само собой разумеющееся, собственное глупое сердце глупо подпрыгнуло. Потому что, когда речь заходит о Сукуне – оно все делает по-глупому. – Во-вторых, – тем не менее, монотонно продолжает Мегуми. – Я прямо рассказал Юджи о своих мотивах. Он только обрадовался и ответил, что будет рад посмотреть, как ты чихвостишь его брата. – Вот поэтому Юджи – лучший из лучших друзей, которого ты только мог отыскать! – принимается вовсю довольно ржать Сатору. – Жаль, что твой выбор пал не на него, а на его мудаковатого, жутко знаменитого старшего брата. – Помимо того, что Юджи гетеросексуален до мозга костей, он еще и мне, как брат, так что это просто фу, – корчит рожу Мегуми, и Сатору прыскает. – У меня и правда такое ощущение, что с момента, как Юджи появился в этом доме – я и его усыновил, настолько частый он здесь гость и настолько крепкой с первых же секунд стала ваша дружба. Но он чудесный мальчишка, а пока счастлив ты – счастлив я, – тепло улыбается он. – Так что давай, веди своего пока-что-не-парня, будем проверять его на профпригодность по части твоего жизненного выбора. Как я и сказал, пока счастлив ты – счастлив я. А если твое счастье – он… Ну, я обязан его позапугивать, как хороший родитель, но обещаю из окна не выбрасывать, – разводит Сатору руками, при этом вкладывая нож обратно в держатель, что можно считывать, как мирный жест в отношении Сукуны. – Говоришь так, будто речь идет исключительно о твоем бремени и обязанности, а сам не будешь получать невероятное удовольствие от этого запугивания, – закатывает глаза Мегуми, ворчливо, сухо добавляя: – Хотя и на том спасибо. Он понимает, что на лучший расклад и на то, что Сатору вообще не оторвется, рассчитывать не приходится. В любом случае, Сукуна сам вызвался. Будет немного забавно проверить, не сбежит ли, сверкая подошвами ботинок. Пф.

***

Но от слов Сатору и его… …счастлив ты – счастлив я. Семейное тепло растекается у него за ребрами.

***

Ему приходится отмахнуться от этого, чтобы сконцентрироваться на главном. О, это будет катастрофой.

***

О, это определенно катастрофа.

***

– Ах, вот он! Один из самых важных Мегуми людей! Тот, кому всегда в этом доме рады! Человек, знакомство с которым для меня невероятная честь! – сияя широкой, лучезарной улыбкой провозглашает Сатору, как только открывает дверь. Потому что, конечно же, когда до них донесся дверной звонок – он тут же с радостно-алчным, мрачно-предвкушающим… – Я открою! Понесся открывать еще до того, как Мегуми успел даже шаг в нужном направлении сделать. Теперь он степенно, размеренно подходит следом, становится рядом с Сатору и едва удерживается от того, чтобы засмеяться. Стоит признать: то, каким ошарашенным, даже испуганным таким внезапным приветствием выглядит Сукуна – это забавно. Еще забавнее то, какой беспомощный что-за-нахрен-происходит взгляд он бросает на Мегуми, который только хмыкает, мол, жди. Отлично зная, что будет дальше. – Юджи! Твое появление здесь всегда отличная новость! – следом жизнерадостно произносит Сатору – из-за солнцезащитных очков, которые он опять на себя напялил, непонятно, на кого из этих двоих он смотрит сейчас и смотрел, произнося свое приветствие, чем, конечно же, и воспользовался. Да, иногда он тот еще мудак, не без этого. Пф. Еще комичнее то, какое явственное облегчение после этих слов проступает на лице Сукуны, и Мегуми не выдерживает, все-таки прыскает. А тот уже ворчит: – Ну слава… Не знаю, кому. Я уж думал, что сломал тебе отца одним своим появлением и ты меня за такое пришибешь. Стоящий рядом с ним Юджи, который до этого старательно – и не очень умело – корчил невозмутимое лицо, наконец срывается и вовсю хохочет, проходя в квартиру мимо своего брата и Сатору, которому торжественно дает пять, и становится рядом с Мегуми. С таким видом, будто собирается наслаждаться зрелищем. А вот теперь внимание Сатору уже действительно приковано к Сукуне. Его улыбка до этого была вполне искренне дружелюбной и приветливой, хоть и не без нотки злорадного предвкушения. Но обращался он все-таки к Юджи, так что, конечно, действительно оставался достаточно добродушным. Зато теперь она трансформируется скорее в оскал, опасный и острый, дружелюбие которого уже только фикция. – Так-так-так, – обманчиво-невинным тоном тянет Сатору. – А здесь у нас кто? Рёмен Сукуна? Певец? Разбиватель сердец? На чужих нервах игрец? Человек, которому я разобью лицо, если он посмеет даже вдохнуть как-то неправильно в сторону моего ребенка? Ах, хотел бы сказать, что рад видеть! Но с этим нам еще только предстоит разобраться, верно? Вот на это Сукуна реагирует на удивление спокойно – только хмыкает, бросает еще один взгляд на Мегуми и вздергивает бровь со словами: – Ну, ты меня предупреждал. – Теперь ты понимаешь, что я не преувеличивал? – хмыкает невозмутимо Мегуми, и Сукуна чуть веселее фыркает: – Теперь мне кажется, что ты преуменьшал… – Да-да, продолжайте меня игнорировать и флирты свои флиртовать, мне это только на руку – чем больше вы болтаете, тем больше минусов в карму Сукуне, – жизнерадостно вклинивается в короткий диалог Сатору, и Сукуна все-таки переводит взгляд на него. Серьезнеет, отвечая ему: – Если тебя вдруг это как-то это утешит, Годжо, то в качестве кармы мне уже достался твой сын, который теперь держит мое собственное сердце у себя в руках и может делать с ним все, что только захочет. Но я такой карме только счастлив, – оскаливается напоследок Сукуна, но Мегуми знает его и видит, что он вполне искренен, от чего глупое сердце спотыкается. Приспустив очки на нос, Сатору вздергивает бровь и пару секунд оглядывает его острым, оценивающим взглядом, прежде чем хмыкнуть, вернуть очки на место и радостно заявить: – Ну, допустим, право зайти ты заслужил. Но учти, я в любую секунду могу его отобрать и… – Ты буквально обещал мне не вышвыривать его в окно, – флегматично замечает Мегуми, отлично зная, что должно было последовать дальше, так что Сатору быстро исправляется: – …и сверлить тебя очень осуждающим, презрительным взглядом, при этом жалобно поглядывая на Мегуми и продолжая ныть до тех пор, пока он не выдержит и не прогонит тебя сам, – с обманчивой доброжелательностью, которая полностью противоречит самим его словам, договаривает Сатору. Самое ужасное в этом то, что звучит, как вполне действенный план. Конечно, у Мегуми за эти годы уже выработался определенный иммунитет к его нытью, который вполне срабатывает большую есть времени. Но, как показала практика, у него все-таки есть свои границы, а Сатору в нытье слишком, слишком хорош, так что знает, как до этой границы довести. – Значит, мне просто нужно попытаться тебя не бесить. Хотя я ничего не обещаю, – скалится Сукуна. Наконец делает шаг через дверной проем.

***

Дальше ситуация лучше не становится. Если Мегуми просто не особенно силен в готовке, то Сатору вообще противопоказано подпускать к плите, если, конечно, целью не стоит сжечь к чертям весь дом. Так что они пошли по пути наименьшего сопротивления – просто заказали еду. Правда, случилось это только после того, как Мегуми раза три пресек попытки к плите подступиться. Спасибо, хватило одного переезда. Опять переезжать из-за того, что на этот раз от их предыдущего дома останутся одни угольки, ему как-то не очень прельщает. Когда Сукуна видит доставку, он вскидывает бровь и поворачивается к Мегуми, бросая: – Мог бы сказать. Я бы приготовил что-нибудь. – Хм, – тут же реагирует на это вскинувшийся Сатору раньше, чем Мегуми успел бы ответить. – Значит, Рёмен Сукуна, певец, разбиватель сердец, на чужих нервах игрец, еще и готовить умеет? О-о-о-о-очень неожиданно. Кто бы мог подумать, правда же? – Мне вот интересно… не особенно, вообще-то, но все-таки, – насмешливо начинает Сукуна. – Ты долго думал прежде, чем присвоить все эти титулы мне? На это Сатору жизнерадостно отвечает: – Где-то секунды три, пожалуй. Чистая импровизация, Рёмен Сукуна, певец, разбиватель сердец, на чужих нервах игрец. – Ты теперь каждый раз, обращаясь ко мне, будешь перечислять все это? – фыркает в ответ Сукуна. На что Сатору, конечно же, с готовностью выдает: – А что, у тебя какие-нибудь проблемы с этим, Рёмен Сукуна, певец, разбиватель сердец, на чужих нервах игрец? – Да никаких. Если тебе время больше некак тратить, Годжо… – О, это будет уморительно! – счастливо провозглашает Юджи, который уже устроился на диване в первом ряду и открыл где-то отрытую им пачку снеков, а теперь поедает их, довольно наблюдая за перепалкой Сукуны и Сатору, переводя взгляд с одного на другого. Будто смотрит особенно увлекательный теннисный матч. Мегуми закатывает глаза. Он только недавно вернулся с тренировки, уже успел остановить Сатору от очередной попытки подобраться к плите, начинает чувствовать, что слишком-стар-для-этого-дерьма, наблюдая за этими двумя, и просто хочет принять чертов душ. Уж как-нибудь выживут каких-то полчаса без него. – Я переодеваться и в душ. Юджи, если эти двое попытаются уничтожить город, ори. – Есть, сэр! – жизнерадостно рапортует Юджи, сверкнув широкой улыбкой в адрес Мегуми и тут же вернувшись к просмотру увлекательного шоу: Годжо Сатору против Рёмена Сукуны, кто кого располовинит. Но на реплику Мегуми отвлекается и Сукуна. Переводит на него взгляд, вскидывает бровь, слишком уж многозначительно при этом ухмыльнувшись и слишком ярко заискрив алым, голодным блеском в глазах. Конечно, это не проходит мимо внимания Сатору. – Нет-нет-нет! – чуть не взвизгивает он возмущенно, драматично вскидывает при этом руки и становится между ними двумя, обернувшись к Сукуне и зыркнув на него так остро, что и за стеклами очков улавливается, пока выдает тираду: – Рёмен Сукуна, певец, разбиватель сердец, на чужих нервах игрец, не будет тут стоять и прямо при мне раздевать моего ребенка взглядом! Иу! Моя родительская психика такое не выдерживает! – Я не понимаю, о чем ты, Годжо, – ухмыляется Сукуна в ответ и… …и бросает еще один слишком уж показательный, прямо-таки горящий взгляд на Мегуми, от чего Сатору, конечно, вопит только возмущеннее и громче. Ну кто бы сомневался. Чего-то такого следовало бы ожидать – да и ожидалось. На все это Мегуми закатывает глаза и тяжело вздыхает, бурча себе под нос: – Это будет такой длинный, длинный вечер. После чего разворачивается и отправляется к себе в комнату.

***

Серьезно, ему нужен душ. Возможно, для того чтобы в нем утопиться.

***

Но стоит Мегуми закрыть дверь комнаты, швырнуть рюкзак на пол и схватиться за полы худи, чтобы стащить ее с себя, как слышится стук в дверь. Он вскидывает бровь. Это совсем не похоже на Сатору – потому что он всегда сопровождает звук какой-нибудь репликой, обычно в диапазоне от жизнерадостного до возмущенно-жизнерадостного. А с Юджи у них особый секретно-секретный стук, потому что, нет, они не слишком взрослые для этого, прекрати портить веселье, Мегуми. Так что остается один вариант. Хм. Неожиданно. Вернув худи обратно, Мегуми вскидывает бровь и отзывается: – Ну, допустим заходи, Сукуна. – Как ты догадался, что это я? – фыркает проскользнувший в комнату, захлопывающий за собой дверь и любопытно оглядывающийся Сукуна, и Мегуми флегматично на это отвечает: – Шестое чувство, у меня на тебя особое чутье, я могу видеть сквозь двери… или это просто дедукция и я вычислил тебя методом исключения. Выбирай любой вариант, который тебе нравится или который тебя устраивает. Так-то мне все равно. Когда Сукуна смеется и проходит дальше, продолжая с явным интересом впитывать все, что видит вокруг себя – хотя ничего интересного тут и нет, – Мегуми в свою очередь интересуется: – А ты что здесь делаешь? Как от Сатору сбежал? Второе – любопытный вопрос. Потому и неожиданно, в общем-то. Мегуми не думал, что Сатору так легко выпустит его из поля зрения, тем более после случившегося только что эпизода. – Да он отвлекся на Юджи, они там уже вовсю какие-то сомнительные междусобойные шуточки шутят и гыгыкают, как два подростка, – легко отвечает Сукуна, и, да, это многое объясняет, и этого следовало ожидать; частично на это даже был расчет, вобщем-то. Но не в значении того, конечно, что Сукуна к нему в комнату заявится. Исключительно в целях его защиты от родительского троллинга и угроз. Хотя ладно. Не суть. – Батя у тебя и правда, как большой ребенок. Ну, большой ребенок, который перейдет в режим хищной акулы и откусит мне голову, если я… Как там было? Даже вдохну в твою сторону неправильно? – весело договаривает Сукуна, взглянув на него и сверкнув улыбкой, а Мегуми морщится. – Ну, я действительно тебя предупреждал, – ворчит он. Здравый смысл подсказывает ему, что, возможно, следовало бы извиниться за Сатору и его выходки, но нет. Во-первых, потому что и правда предупреждал, а во-вторых, потому что Сатору есть Сатору – Мегуми не будет за него извиняться, таким образом создавая ощущение, будто стыдится. Он такой, какой есть, так что пусть уж Сукуна привыкает, сам вызвался прийти сюда. Но, к его чести – он и не выглядит так, будто его что-то напрягло. Только отмахивается. – Ага, предупреждал. Все в порядке. В целом это нормальная реакция хорошего родителя на какого-то мудака, который подбивает клинья к его ребенку. А вот когда я решил, что он меня вдруг почему-то встречает с распростертыми объятиями и дружелюбной речью – вот тут я действительно чуть не пересрал, – хмыкнув, признает Сукуна, и уголки губ Мегуми вздрагивают, когда вспоминается то выражение лица. Затем он не выдерживает и все-таки тихо смеется. Алые искры в глазах напротив моментально теплеют, даже острые углы татуировок будто смягчаются, когда слышится добродушное ворчание: – Рад видеть, что тебя веселит, когда меня выставляют нелепым идиотом… Или когда я сам себя выставляю нелепым идиотом. Что очень успешно делаю рядом с тобой. Это даже не сарказм. Правда рад. Твой смех вообще стоит всего. Вот и как прикажете реагировать, когда он заявляет такое с настолько искренним видом? Сущий кошмар. Хорошо, что, говоря такого рода вещи, какой-то реакции Сукуна никогда не ждет. В принципе произносит это явно не ради самой реакции, не чтобы смутить или проверить, как Мегуми ответит. Похоже, это просто вырывается из него само собой, и он даже сам не особенно осознает, насколько существенны слова, которые произносит. Вот и сейчас Сукуна тут же опять переключает внимание на саму комнату и тянет с более нахальной, самодовольной ухмылкой: – Хм-м… Значит, вот я и попал в святая святых, да? Место, где обитает мой котенок? Как занимательно… Хотя тут все так на тебя похоже, – с явным теплом признает он, – уйма книг, абсолютный порядок, и даже небольшой имеющийся хаос – и тот структурирован. Уверен, что в этих валяющихся на столе бумажках ты отлично ориентируешься, да? – Именно так, – невозмутимо кивает Мегуми, вдруг ощутив себя немного неловко. Здесь действительно нет ничего особенного, просто комната, как комната, но осознание того, что сейчас по ней ходит и любопытно оглядывает все Рёмен Сукуна, делает ситуацию… Странной. Будоражащей. Визг внутренней фангерлящей девочки Мегуми пресекает раньше, чем тот успел бы раздаться. – Тут, конечно, круто и обжито, и вообще все дышит тобой, но как же скучно. В том смысле, что я ожидал хоть чего-нибудь… Компрометирующего, – ворчит тем временем Сукуна, и Мегуми насмешливо вскидывает бровь. – Ну и чего же ты такого ждал? Бросив на него странный взгляд, скрывающий какое-то, пусть и явно не плохое, значение – Сукуна отделывается смазанным: – Да так. Взмахивая при этом рукой. Хм. Ну ладно, пусть оставляет при себе свои странные странности Рёмен Сукуна, певец, разбиватель сердец, на чужих нервах игрец… Тьфу ты! Что это сейчас было? Не хватало еще, чтобы эта ерунда от Сатору привязалась. – Ладно. Развлекайся, а я в душ, – взмахивает рукой Мегуми, и, конечно, Сукуна тут же расплывается в похабной улыбке, многозначительно поигрывает бровью, подается чуть ближе и спрашивает голосом на несколько тонов ниже: – Это предложение? Развлекаться вместе с тобой в душе, котенок? – Ну я сам напросился. Нельзя произносить слова «развлекаться» и «душ» в одном предложении при разговоре с тобой, – фыркнув, признает Мегуми, который уже более-менее привык к таким моментам и комментариям, даже если глупое сердце ритм все равно сбивает. В ответ Сукуна чуть отстраняется, рассмеявшись. – Это да. Но ты же знаешь, что для тебя предложение всегда в силе, как только передумаешь, котенок, – подмигивает, и хотя Мегуми сухо отвечает: – Обойдусь как-нибудь. Перед собой попробуй притворись, будто мысль о совместном душе с Сукуной ничего внутри не задела и не воспламенила. Тем не менее, Мегуми удерживает вполне равнодушный вид – или надеется на это, – когда отправляется к шкафу, достать себе вещи. Конечно же, Сукуна следует за ним по пятам и любопытно в шкаф заглядывает: – Хм. А что это? – вдруг тянет он. На секунду Мегуми озадачивается, не понимая, что именно могло привлечь его внимание. Но потом… О нет. Только не это. Увы, доходит до него слишком поздно – прежде чем он успел бы захлопнуть шкаф или убрать из радиуса доступности Сукуны единственную, собственно, компрометирующую вещь, которая в этой комнате отыщется и о которой совершенно забыл. Хотя не должен был забывать. Особенно зная, кто именно скоро в этот дом заявится. Следовало ожидать, что каким-то невероятным стечением обстоятельств это попадает к нему в поле зрения. Но, увы, как раз такого варианта Мегуми не ожидал и не предусмотрел. Сукуна уже успевает первым протянуть руку и выхватить то, что заметил. Вот черт. Вот черт. – Сукуна… – пытается предупреждающе бросить Мегуми, ощущая, как легким, и все же ужасом сжимает внутренности. Тянется, пытаясь ту самую вещь перехватить, но Сукуна легко уворачивается и отскакивает на несколько шагов, вскидывает брови, увы, теперь, после такого выпада и интонаций, выглядя только еще более заинтригованным. Так что мурлычет с ухмылкой: – Что же там такое, если ты так не хочешь, чтобы я это видел, м-м-м, котенок? После чего, конечно же, разворачивает бумагу. Замирает, когда видит, что там. Ухмылка соскальзывает с губ и несколько секунд он просто пялится, пока Мегуми сражается с желанием или приложиться лицом к ладони, или сразу выйти в окно. Второе будет понадежнее. Надо было побыстрее пойти в душ и все-таки утопиться там, пока была возможность. Сейчас пытаться вырвать это из рук Сукуны – только дать ему еще большее оружие против себя, так что приходится сдерживаться. А тот уже наконец начинает включаться в происходящее и осознавать. Ухмылка еще ярче прежнего опять расползается по губам. Алый блеск в глазах вспыхивает воодушевленно и радостно. Он весь загорается, мудак такой, и радостно восклицает: – Ух ты, Мегуми! Что это я вижу? Плакат? Со мной? При чем, насколько я могу судить где-то двулетней давности и довольно потрепанный, а значит, ты неоднократно его разворачивал и сворачивал? Может, он у тебя даже на стене висел?! О, это же такие восхитительные новости! Но ты оказался тем еще врунишкой. Я был о тебе лучшего мнения, Мегуми. Кто мне тут утверждал, будто только слушал мою музыку и не знал, как я выгляжу, пока мы не встретились тогда, на кухне? Выглядит Сукуна так, будто с ним ничего лучшего в жизни не происходило не могло бы произойти, и он явно никогда, ни за что в жизни этого не забудет. Какой кошмар. – Я никогда и не утверждал, будто не знал, как ты выглядишь. Ты, по всей видимости, сам сделал такие выводы, – лишь ворчливо замечает Мегуми, пытаясь удержать невозмутимую, флегматичную маску на лице и притвориться, будто происходящее вот вообще, никак на него не влияет. Несколько секунд Сукуна выглядит готовым начать спорить, но вместо этого, кажется, серьез задумывается, возможно, припоминает, как все было и наконец фыркает с кивком. – Да. И правда. Когда я впервые застал тебя, слушающим твою музыку, и сказал только о том, что тебе интересна музыка, а не те, кто ее исполняют. Но ни слова о том, что действительно о них вообще ничего не знал. Признаю, умно, – вскидывает он бровь с некоторым проблеском уважения. – А что насчет того, как ты при первой встрече спросил, кто я, нахрен, такой? – Нахрен там точно не было, – замечает Мегуми и уклончив добавляет: – Это просто был логичный вопрос – увидев новое лицо в квартире, где должны быть только я и Юджи, спросить, кто это. То, что именно ты – тот самый старший брат-придурок, я действительно не знал, пока не увидел тебя и не сопоставил факты. – Звучит и правда логично, – вскидывает бровь Сукуна. – Отдаю тебе должное – лгать ты, можешь, и не умеешь, зато полуправдой оперируешь мастерский. Даже мне надо бы попросить у тебя уроки. Теперь уже с неприкрытым уважением, кажется, даже восхищением качает он головой. Выглядя так, будто и правда рассматривает вариант об этом попросить. Правда, тут же его губы опять расплываются в довольной ухмылке, он подается вперед, ближе к Мегуми, и взбудораженно, радостно спрашивает: – Но этот плакат точно не новый. Он должен быть у тебя уже достаточно давно и явно не просто валялся все это время, забытый, судя по его потрепанности. Значит, тебе не только нравилась моя музыка… Ты фанател по мне? Как сильно? Как долго? Дрочил на этот плакат? Ладно, наверняка нет, ты же правильный и принципиальный зануда, весь такой хороший парень. Обожаю. Но все равно этот плакат у тебя был. Да ты бы и просто его давно выбросил, если он тебе не нужен! А раз хранится до сих пор… Как давно ты уже хочешь меня? И если хотел еще до того, как мы познакомились лично – то почему просто не согласился, когда появилась перспектива потрахаться со мной и я, фактически, тебе себя предложил?.. Пока Сукуна принимается частить жизнерадостными репликами и вопросами, выглядя все счастливее и веселее с каждой новой своей догадкой, Мегуми ощущает, как усиливается его собственное напряжение. Брови сходятся к переносице. Губы поджимаются.

***

Внутри вспыхивает застарелая боль – еще да, давняя, которую испытывал глупый шестнадцатилетний мальчишка, который влюбился в рок-звезду. Сукуна сейчас ведет себя так, будто все это шутка, невероятно уморительная история и для него оно, вероятно, так и есть. Сколько вот таких шестнадцатилетних мальчишек, как Мегуми, в него влюблялись? Сколько забавных – для него самого – историй об этом Сукуна слышал? С чего бы ему это воспринимать всерьез, правда? А вот Мегуми тогда весело совсем не было.

***

Да и сейчас ему веселиться не хочется.

***

Сделав шаг вперед и протянув руку, он выдергивает резко плакат из пальцев отвлеченного на свою довольную тираду Сукуны, сворачивает его и швыряет обратно в шкаф, захлопывая дверцу. Тот прерывается на полуслове, и, стоит опять посмотреть на него, как все это веселье размывается озадаченностью и растерянностью, с которой он тянет: – Мегуми… А Мегуми ощущает, как в нем распаляется злость. Даже заметив, что ему далеко не до шуток, Сукуна не чувствует себя виноватым, только растерянным, потому что и правда не понимает. С чего бы ему понимать, да? С чего бы ему вообще задумываться о том, как много всего за его шутками скрывается, верно? Шумно втянув носом воздух, Мегуми прежде, чем успел бы себя от этого импульсивного поступка отговорить – уже ледяным тоном произносит: – Отлично. Хочешь знать? Тогда слушай. Этому плакату действительно два года. Нет, на стене он никогда не висел, но я действительно раньше неоднократно разворачивал и сворачивал его. Нет, не дрочил, если что. Просто смотрел. Любовался, если хочешь. Мне было шестнадцать, я был глупым и влюбился в рок-звезду. Доволен? – с чуть рычащими нотками бросает он. Нужно отдать Сукуне должное – от довольного выглядит далеким. Кажется, судя по напряжению в челюсти, хмурым бровям и проскользнувшему в глазах беспокойству, до него начало доходить, что это совсем не приятная история. Ну, пусть теперь слушает. Хотел же повеселиться, а? Так что Мегуми продолжает: – Если что, впервые я услышал твою музыку в пятнадцать и тут же пропал, слушал запойно все, что было. Тогда я действительно не знал, как ты выглядишь. Мне интересовала только музыка. Но Сатору заметил мой интерес и, чтобы меня порадовать, купил два билета на твой концерт, мне и себе. Тогда мне было уже шестнадцать. Я стоял там, в первых рядах, впервые видел твое лицо с тех пор, как начал тебя слушать, смотрел снизу вверх – и сразу пропал. Сходу. Вообще без предупреждения. Просто увидел – и пропал. Сходу почувствовал, что ты тот еще мудак, вообще-то. Но даже это не помогло. Ты был таким… Ярким, мощным. Этот твой оскал, татуировки, алый блеск в глазах, к которому невозможно не прикипеть. От тебя исходила такая сильная энергетика, что попробуй не попади под ее влияние. Да, ты был чистой опасностью и угрозой, а я был глупым, поэтому покорно летел на тот пожар, который ты из себя представлял. Застарелая боль колет сильнее. Хотел бы Мегуми сказать, что не понимает того, шестнадцатилетнего, глупого себя. Что больше никогда такую ошибку не повторил бы. Только вот прямо сейчас и повторяет, да? Ха. Шумно втянув носом воздух, он объясняет дальше, заставляя голос зазвучать чуть тверже: – Но во мне все еще оставалось достаточно здравомыслия, чтобы понимать, какой это идиотизм. Осознавать, что эти чувства бессмысленные и искусственные – я не знал тебя настоящего, только то, что ты показывал, так что и влюбленность не могла быть настоящей. Мне понадобилось какое-то время, чтобы справиться. Я больше никогда не ходил на твои концерты, погрузился в учебу, записался в еще одну секцию по боевым искусствам, какое-то время не слушал твою музыку. Снова начал только после того, как ощутил хоть какое-то равновесие и подумал, что наконец справился с этими глупыми чувствами. Когда понял, насколько непросто все это дается мне, Сатору стал чувствовать себя ужасно виноватым за то, что потащил меня на тот концерт, постоянно таскал мне какао и пытался отвлекать на глупые фильмы. Но это не его вина, что я оказался таким дураком, – вздыхает Мегуми. У него есть подозрение, что Сатору до сих пор чувствует вину за то время. Хотя в этом нет никакого смысла. Как он мог предсказать такое? Сам бы никогда не догадался, что, предпочитая быть логичным и рациональным, вляпается в это. В гребаного Рёмена Сукуну. – Так что, да, я был влюблен в тебя в шестнадцать, – произносит Мегуми так твердо и жестко, как может, даже если этот рассказ немного выпотрошил его изнутри. – Доволен? Это достаточно весело для тебя звучит, Сукуна? Если так, тогда хорошо, что весело хотя бы одному из нас, потому что мне не было весело тогда и не весело сейчас. По мере того, как он все это рассказывает, в глазах Сукуны медленно начинает проступать осознание ситуации, а следом за этим появляется и все нарастающая вина. Но какого-то мрачного удовлетворения от этого вида не приходит, хотя не особенно чего-то такого и ждал. Когда Мегуми замолкает, он чувствует разве что усталость. Еще продолжающую слишком отчетливо тлеть застарелую боль, которая от вытащенных наружу, проговоренных вслух переживаний и воспоминаний, все еще ощущается отчетливее. Наверное, теперь понадобится время, чтобы это утихло. – Нет, Мегуми. Я что но не… Не доволен, – тихим, сдавленным голосом отвечает Сукуна. – Я сейчас повел себя, как мудак, да? – Да, повел. – жестко отбивает Мегуми, и он виновато морщится, сипло произнося: – Прости. Я не хотел этого. Я не всегда замечаю, когда начинаю говорить что-то, из-за чего может быть больно. Обычно мне и плевать на это, но не с тобой. Я не хотел, Мегуми. Но сделал. Прости за это. Я действительно так обрадовался, когда понял, что ты знал о существовании не только моей музыки, но и меня самого, что в итоге немного занесло. Но ты прав, в этом нет ничего весело. Я просто… Совсем не подумал о том, что тебе было больно тогда. Хотя должен был. Но карма догнала меня, разве нет? – криво улыбается Сукуна. – Ты был влюблен в меня в шестнадцать – я без ума от тебя сейчас. Ты ждал два года, пока я тебя найду и замечу – я готов ждать сколько угодно, пока ты наконец ответишь на мои чувства. Если ответишь. Сложно продолжать злиться на Сукуну, когда он говорит что-то вот такое, да еще и выглядя настолько уязвимым и искренним. Запал Мегуми понемногу иссякает, в голове проясняется, и постепенно приходит понимание, что, возможно, это была слишком острая реакция, а такое ему совсем не свойственно. Обычно он хладнокровнее и сдержаннее. Но когда из-за чувств его шестнадцатилетнего начинает веселиться сам объект этих чувств… Здесь сложно немного не вспылить. Так что Мегуми все равно удерживает на лице хмурую гримасу, когда Сукуна тише и неуверенней спрашивает, поколебавшись: – Но… Был влюблен? Только был? Без каких-либо шансов? При этом он выглядит так, будто может развалиться на куски здесь и сейчас, если подтвердить, что, да, без шансов. Если бы только по натуре был мстительнее и злобнее, может, и подтвердил бы. Или если бы такой его вид не задевал слишком глубоко и слишком сильно. А так, поджав губы и отвернувшись, Мегуми лишь ворчит: – Этого я не говорил. Всего нескольких уклончивых слов оказывается достаточно, чтобы Сукуна тут же радостно, воодушевленно вспыхнул, заискрил алым блеском в глазах и широкой улыбкой – даже по периферии взгляда это сияет так ярко, что слепит. Но он быстро вновь серьезнеет, скользит к Мегуми ближе. Осторожным и ласковым, немного опасливым движением поддевает его подбородок, будто ждет, что попытается отшатнуться, и готовится тут же руку убрать. Но он не отшатывается. Позволяет. Когда они опять пересекаются взглядами, Сукуна смотрит теплыми, мягкими глазам и хрипло произносит: – Но я не пытался веселиться за счет тебя и твоих чувств, Мегуми. Мне это совсем не кажется и не казалось смешным. Я просто так воодушевился из-за того, о чем узнал, и со стороны это, наверное, могло походить на веселье. Но ты шестнадцатилетний, влюбленный в меня, пусть даже просто в образ со сцены, энергетику, музыку в ушах… Мне это не кажется веселым. Мне это кажется, скорее, трогательным и милым. Хотя это, наверное, не совсем правильные слова… или даже совсем неправильные, учитывая, что тебе было больно, – морщится Сукуна, вновь выглядя виноватым. Но Мегуми все-таки чуть-чуть расслабляется. Трогательно и мило, конечно, не то, как он свои тогдашние чувства охарактеризовал бы, но Сукуна не сможет понять полностью ту боль, все-таки сам был тогда образом со сцены. Так что это не самая плохая реакция. Видимо, он все-таки замечает, как часть напряжения уходит из Мегуми, потому что следом вдруг осторожно спрашивает: – А что именно это был за концерт тогда? Где? Если ты не против рассказать. Не против. Не то чтобы в этом есть какой-то особенный секрет, так что Мегуми рассказывает. Выслушавший его Сукуна морщится, сосредотачивается так, будто правда пытается что-то об этом припомнить, но по итогу только качает головой разочарованно. – Черт. Для меня большинство концертов сливаются в одно пятно, мало какие из них я могу для себя выделить. Тот, кажется, не один из них. Очень жаль. Блядь. Ты стоял где-то там, среди зрителей, а я даже не знал. Как я мог не знать? Это же ты! Я должен был понять… Почувствовать… Хоть что-то, блядь… – он зарывается пальцами второй руки в волосы чуть не отчаянным жестом, пока пальцами первой принимается рассеянно поглаживать подбородок Мегуми, вряд ли понимая, что делает. Из-за этого касания сосредоточиться становится сложнее, но он все равно не пытается увернуться, когда отвечает, хмыкнув и осознав, что все явно сказано на полном серьезе: – Сукуна. Это глупо. Ты же понимаешь? Ты не можешь винить себя за то, что каким-то невероятным, чудесным образом не почувствовал мое присутствие. Это невозможно. Я был одним из сотен. Просто случайным зрителем. Мы не были знакомы. Ты не мог знать. – Но я должен был! – спорит тот, кажется, с вполне искренним возмущением. – Это же ты. Стоял там и смотрел на меня влюбленными глазами. Ну и как можно было ничего не понять? Ты же… Ты – все. Я должен был знать, – тише и отчаяннее повторяет Сукуна, выглядя так, будто тот факт, что он невероятным образом не ощутил присутствие Мегуми тогда – величайшая ошибка его жизни, худшее, что только могло произойти. Даже притворяться злым на него становится невозможно. Против воли Мегуми ощущает, как что-то внутри смягчается, а уголки губ приподнимаются, и у глядящего на него Сукуны глаза распахиваются шире, в них все остальные эмоции вымывает чем-то завороженным и пришибленным. Вот и что с ним поделаешь? – Ты такой нелепый, – тепло фыркает Мегуми, и Сукуна несколько раз судорожно кивает. – Ага. Нелепый. И мудак. И вообще сущее проклятие. А ты… – сбивчивым речитативом выпаливает он, но затем обрывает сам себя и шумно, рвано втягивает носом воздух прежде, чем сипло выдохнуть: – Ты – лучшее, что со мной случалось. Атмосфера между ними уплотняется, насыщается, дышать становится тяжелее, глаза Сукуны темнеют, алые искры начинают отдавать блеском нежности и жажды. Ладонь соскальзывает с линии челюсти Мегуми на скулу, ласково оглаживает. Взгляды сцепляются. Молнии сверкают в пространстве между ними. Явно бессознательно, Сукуна едва-едва подается вперед. Потом еще. Еще чуть-чуть. Вот и где б тут найти хоть какие-то силы отшатнуться, пока в горле пересыхает, сознание затягивает туманом, а сердце пытается расколоть ребра, утопая в смеси голода и предвкушения, и полностью заглушая стуком голос разума… Но Сукуна моргает. Взгляд чуть проясняется, и он отшатывается, отскакивая от Мегуми не несколько шагов так, что спотыкается о валяющийся рюкзак и чуть не падает. – Черт. Прости. Я не… То есть, я да, но я не должен был… Черт, – принимается виновато, чуть панически частить Сукуна, и Мегуми, пытающийся стряхнуть с себя остаточные ощущения, наваждение от не случившегося момента, а еще легкое разочарование из-за самого этого факта – не случился, чуть приходит в себя и настороженно хмурится. – Только ты бить себя на этот раз не вздумай, – напряженно шутит он, но шутка выходит слишком правдивой. А Сукуна также напряженно смеется. – Не могу ничего гарантировать, – хрипло ответ он. – Я так сильно хочу тебя поцеловать, что иногда себя можно от этого остановить только кулаком в собственную челюсть. Вроде бы, Сукуна пытается произнести это шутливо, но и его шутка шуткой совсем не звучит. О. Ладно. Ну, эту проблему можно было бы очень легко решить – просто подойти и… Сделать все самому. Не то чтобы Мегуми не хочет, до одури хочет. И мог бы. Прямо сейчас. Прямо здесь. Но, по каким-то глупым и вместе с тем очень, раздражающе здравым причинам все еще не ощущает себя готовым. Особенно сейчас, после всего этого разговора и всколыхнувшийся, болезненных воспоминаний. Но есть кое-что, что он сделать все-таки может. Прежде, чем успел бы самого себя отговорить, Мегуми сокращает расстояние между ними и прижимается губами к щеке Сукуны. Это очень идиотский, глупый, даже детский жест, но сердце у него все равно от такой мелочи оглушительно колотится и дыхание застревает в горле. На губах оседает тепло кожи и легкое покалывание щетины. Это… Приятно. Даже слишком. Когда Мегуми отстраняется, то ожидает, что Сукуна начнет над ним подтрунивать и насмехаться из-за такой глупости – не всерьез и злобно, а так, по-доброму. Ждет каких-нибудь шуток на счет того, что они могли бы сделать вместо этого. Но, когда вновь смотрит на него, понимает – ему явно не до поддразниваний. Он выглядит таким ошарашенным и оглушенным, будто ему арматурой по затылку прилетело, а в глазах плещется недоверие, восторг и едва не благоговение. Хотя нет, почему только едва не? Похоже, что оно самое. Это поразительно, как Сукуна, рок-звезда, самый горячий парень планеты, реагирует на такие вроде бы мелочи, вроде переплетенных пальцев или поцелуя в щеку. Не удержавшись, Мегуми прыскает и бросает: – Челюсть подбери, Рёмен. Сукуна с щелчком захлопывает и впрямь чуть приоткрывшийся рот и как тут удержаться от смеха. Пока он еще не полностью вернулся в реальность, Мегуми подхватывает пару вещей из шкафа, захлопывает его, и весело произносит: – Все. Я в душ. Надеюсь, ты придешь в себя до того момента, когда я выйду. – А не боишься оставлять меня здесь одного? Вдруг я еще какой компромат найду, – фыркает все же наконец включившийся, но все еще выглядящий достаточно обалдевшим Сукуна, голос которого звучит хрипло и довольно-таки ошарашенно вместо предполагающейся насмешки. – Ты уже случайно нашел единственный компромат, который здесь есть, – закатывает глаза Мегуми. – Так что здесь тебе больше ничего не светит. – Может, не здесь и не сейчас, но я очень, очень надеюсь, что однажды кое-что мне все-таки кое-что засветит, – едва слышно бормочет себе под нос Сукуна, и успевший отвернуться Мегуми даже не глядя ощущает кожей жар от интенсивности его взгляда, из-за чего воспламеняется сам. А услышанные слова это только подпитывают и усиливают. Но в ответ он бросает лишь равнодушное: – Надейся. После чего наконец все-таки скрывается за дверью, пока в спину ему прилетает слишком уж довольный смех и восторженное: – Засранец!

***

Когда он возвращается, то обнаруживает Сукуну, валяющимся на кровати и листающим одну из книг, стоящих на полках. По краю сознания Мегуми считывает в нем какие-то изменения, так что приглядывается внимательнее и наконец констатирует, осознав: – Ты все-таки стащил у меня худи. Оторвавшись от книги и бросив взгляд на него, Сукуна довольно ухмыляется: – Ты мне так ничего и не выделил, а я же обещал, что утащу. Между прочим, я был прав, мне как раз по размеру, так что будто готов к тому, что я еще какую-нибудь одежду у тебя утащу, – весело угрожает Сукуна. Добродушно закативший глаза Мегуми ворчит: – Главное, чтобы не трусы. – О! Спасибо, что подбросил идею! – притворно воодушевляется Сукуна, и у Мегуми вздрагивают уголки губ, но он пытается скорчить строгую гримасу, когда припечатывает: – Сукуна. – Мегуми, – веселится Сукуна. Не выдержав, Мегуми все-таки смеется, и хохот Сукуны вскоре дополняет его.

***

Наконец, они вновь спускаются вниз, и заметивший их Сатору, конечно же, моментально принимается бросать подозрительные взгляды на них и допытываться, где это Сукуна пропадал и не пора ли ему чего отрезать, в качестве перестраховки. А потом еще и замечает худи Мегуми на нем… О. Драма.

***

Но в целом вечер проходит не так уж плохо. Даже хорошо. Даже отлично. Конечно, Сатору продолжает старательно троллить Сукуну и то замаскированно, то не очень, швыряться в него веселыми угрозами разной степени правдоподобности, но тот отлично, невозмутимо держит удар, ответно дерзя, но не уходя в откровенную грубость или какие-то оскорбления. Всем довольный Юджи продолжает радостно наблюдать за этим шоу, поедая снеки и изредка вбрасывая что-нибудь, лишь бы добродушно постебать брата. В это время Мегуми закатывает с них всех глаза. Но по мере того, как время проходит, а дом так и остается цел, он все-таки понемногу расслабляется, пусть и не полностью. При столкновении двух таких стихий, как Сукуна и Сатору, нужно оставаться хотя бы немного настороженным. На всякий случай.

***

В какой-то момент он в этом убеждается. В целом, Мегуми весь вечер после того, как они с Сукуной вернулись из его комнаты, старался следить за тем, чтобы эти двое все-таки не оставались совсем уж наедине, даже без Юджи рядом. Во избежание. Ему правда не хотелось бы опять так скоро переезжать, если этот дом они все-таки разрушат. Но даже так в какой-то момент упускает тот факт, что, возвращаясь на кухню из гостиной, обнаруживает их там одних. Сначала он, конечно, хочет вмешаться… Но потом обреченно вдыхает. Сатору все равно не успокоится, пока не подловит Сукуну и не проведет с ним свой этот обязательный, напичканный угрозами родительский разговор, который он, существует такое подозрение, продумывает и предвкушает уже не первый год. Возможно, даже еще с того самого концерта. Немного позапугивать избранника своего несносного ребенка, если таковой все-таки случится, и повеселиться – это, кажется, почти мечта у него. А раз избранником еще и оказался тот самый Рёмен Сукуна? Ну, тут уж без этого совсем никак! Не то чтобы у Мегуми с Сукуной все так серьезно… Или вообще хоть что-то происходит… Неважно. Так что, ладно, это все равно должно произойти рано или поздно. Он думает уйти, потому что это все-таки не для его ушей разговор, но до сих пор есть опасение, что от разговора этих двоих страдать потом будут всем разрушенным городом. Из-за этого Мегуми колеблется достаточно долго, чтобы услышать голос Сатору. Упоминающий его. Хотя ему очень, очень не нравится подслушивать чужие разговоры – пусть даже этот разговор будет о нем самом, – но в этот раз решает сделать исключение. На всякий случай. А вдруг все-таки перерастет в мордобой? Так что он опирается лопатками о стену, складывает руки на грудной клетке и принимается хмуро, чуть напряженно слушать. – …мой ребенок, конечно, в состоянии начистить тебе рожу сам, не пойми меня неправильно, я отлично это знаю. Но только дай мне повод, и я с радостью тебе врежу исключительно ради собственного морального удовлетворения, – весело заявляет Сатору, и Сукуна хмыкает. – Поверь, ты не первый и даже, наверное, не миллионный в списке тех, кто хотел бы это сделать. – Разница в том, что я действительно мог бы тебе врезать. – Справедливое замечание. – Ну, а теперь серьезно, Сукуна, – действительно серьезнеет Сатору, голос становится ровнее и тверже, из него уходит всяческое веселье, и хотя Мегуми не видит его, уверен, что он сейчас даже очки снял, чтобы бросить на Сукуну взгляд поострее, приправленный опасностью. – На всякий случай я должен уточнить – все мои шутливые угрозы тебе не такая уж и шутка. Если ты только сделаешь моему ребенку больно… – Слушай, Годжо, – тихо, но уверенно и внушительно отвечает ему Сукуна, прерывая. – Я правда хотел бы сказать, что точно никогда не сделаю ему больно. Но давай будет честны – это наверняка оказался бы пиздеж. Как бы я ни старался, даже если бы я был лучшим человеком – а я не лучший человек, я тот еще мудак – вряд ли бы у меня это получилось. Потому что все мы иногда причиняем боль друг другу. Так или иначе. Хотим или нет. Но я могу гарантировать, что не хочу причинять ему боль и сделаю все, чтобы этого не произошло. Мне посрать, что думает обо мне весь мир, но мне очень не посрать на него в целом и его мнение в частности. Только ради него я хочу быть лучше и пытаюсь таким быть. Буду пытаться всегда. Если же я действительно где-то серьезно облажаюсь, то заслужу получить по роже. Сам себе врежу. Он мне нужен. Всегда будет нужен. Он – это все для меня. Его единственный шанс избавиться от меня – это самому меня прогнать. На некоторое время повисает тишина. Атмосфера в ней ощущается странной, не очень-то дружелюбной, но, кажется, и размахивать кулаками никто не спешит. Внутри все переворачивается от услышанных слов. Пугающих и прекрасным образом. Но Мегуми заставляет себя сосредоточиться, вновь прислушиваясь. – Хм, – наконец, Сатору тянет задумчиво, прежде чем произнести: – Ладно, допустим, это неплохой ответ. Но все равно помни, Сукуна – мне плевать, что ты знаменитость, что тебя знает целый мир, что ты весь такой невероятно популярный. Я за своего ребенка и мир испепелю, если понадобится. Что мне один Рёмен Сукуна, певец, разбиватель сердец, на нервах игрец. Это было достаточно доходчиво? – со смесью мрачной угрозы и фальшивого веселья спрашивает Сатору, и Сукуна хмыкает, но все-таки остается серьезным, отвечая: – Доходчиво.

***

Мегуми выдыхает. Ну, по крайней мере, дом еще цел.

***

В тот момент, когда после довольно-таки приятного вечера Сукуна с Юджи наконец собираются уходить – и Мегуми решает ненадолго выйти, чтобы их провести. Но прежде успевает выскользнуть из квартиры, вслед им доносится веселое от Сатору: – Учтите, будете там обжиматься где-то в переулке – я все узнаю! Мегуми закатывает глаза и ворчит в ответ: – Вот я просто тебе назло пойду зажимать Сукуну в каком-нибудь переулке. – Какой у меня жестокий ребенок! Совсем не щадит родительское сердце! – то ли ржет, то ли ноет Сатору – он, кажется, сам не определился. Фыркнувший Мегуми впрыгивает в кроссовки и наконец захлопывает за ними тремя дверь. Как только они оказываются на улице, голос подает Юджи. – Ну. Я это. Пойду, вперед пройдусь, воздухом подышу. Что-то в этом роде, – понятливо произносит он и уносится вперед, так что они остаются наедине. Останавливаются. Мегуми смотрит на Сукуну, теряется в ало-теплых искрах глаз, вспоминает весь этот вечер, который, хоть и катастрофа – но хорошая катастрофа, и мягко произносит: – Спасибо. Что пришел. Что сам захотел этого. Что вы с Сатору не разрушили нам дом. Сукуна сипло, тепло смеется. – Не за что благодарить, Мегуми, – хрипло отвечает он, протягивая руку, чтобы ласково убрать прядь волос Мегуми за ухо, от чего глупое сердце тут же громко отзывается в барабанных перепонках. – Я же сам этого хотел. Годжо хоть и раздражает, но родитель из него все-таки хороший. Хотя от меня он явно не в восторге, но не могу его за это винить. – Он тебя не убил и ближе к вечеру больше подшучивал, чем угрожал. Так что, поверь, это можно считать успехом… – вскидывает брови Мегуми, и, хотя произносит это шутливо, полностью подразумевает – Сатору, конечно, остался собой, но все-таки принял Сукуну более благосклонно, чем можно было опасаться. А затем, коротко ухмыльнувшись, он не удерживается и чуть ехидно добавляет: – Рёмен Сукуна, певец, разбиватель сердец, на чужих нервах игрец. – Боже, – гогочет Сукуна. – Ты мне этого не забудешь, да? – Ни за что, – улыбается Мегуми. Пару секунд они просто смотрят друг на друга, и когда момент становится опасно близок к… ну, опасному, а взгляд Сукуны опускается на губы и алый блеск начинает отдавать голодом, он тут смотрит вновь в глаза и хрипит: – Так. Кажется, мне пора, – и фыркнувший Мегуми отвечает: – Ну так иди. – Ну так иду. – По-моему, ты все еще стоишь. – Это я просто так медленно иду. Хватит критиковать мою ходьбу, котенок. В ответ Мегуми смеется. Осознает, что, если так продолжат – они и на всю ночь тут застрянут, так что разворачивается, чтобы уйти первым, и напоследок бросает мягко: – Увидимся, Сукуна. – Увидимся, Мегуми, – сипло отвечает он. Когда спустя несколько шагов Мегуми не выдерживает и оборачивается – Сукуна все еще стоит там, где был, и пялится ему вслед, так что он фыркает и ускоряет шаг. Не только потому, что иначе этот идиот, похоже, так и всю ночь простоять может. Но для того, чтобы самому к нему не вернуться.

***

Что-то между ними – все между ними – принимается все сильнее раскаляться. Распаляться. Не то чтобы у них и до этого не пламенело. Кажется, с первой же секунды, как вспыхнуло – еще тогда, в день знакомства на кухне, – так больше и не затухало, только продолжая разгораться. Но постепенно сходу разогнавшийся Сукуна снижал обороты до тех пор, пока не дошел до здесь и сейчас, где он старается быть обходительным невероятным джентльменом и даже не касаться Мегуми без разрешения. Но это, похоже, дается ему все сложнее и сложнее. Что довольно очевидно, сколько бы Сукуна ни притворялся, будто это не так. Но еще катастрофичнее то, что и самому Мегуми это дается все сложнее и сложнее – держаться от него расстоянии. Конечно, это всегда было сложно. К Сукуне с первой же секунды, еще тогда, когда увидел его на сцене, начало невероятно тянуть, а уж после личного знакомства это вовсе перешло на совсем новый, невероятный уровень. Но все это время после того, как они впервые встретились лицом к лицу, Мегуми кое-как держался сначала на напоминании самому себе о том, что перед ним мудак, а потом, когда просто мудаком он быть перестал – на напоминании о том, что у Рёмена Сукуны уж точно никогда не будет к нему ничего большего, чем просто физическое влечение. Непонятно уже, откуда вообще это влечение взялось. Но теперь? Теперь, после альбома, после признания, после месяцев переписок, после всего того времени, которое они провели вместе после его возвращения. После того, как он сам, полностью добровольно, захотел познакомиться с Сатору, и это знакомство даже прошло достаточно успешно. После всего этого – держаться становится сложнее. Сложнее. Сложнее. А Сукуна, конечно же, ничего упрощать не собирается.

***

Например, однажды он тихо-тихо и как-то грустно выдыхает: – Я говорил тебе тогда, что у меня никого больше не будет и я тебе это докажу… Но когда уехал и начались все эти тупые слухи о том, с кем я трахаюсь, то понял, что доказать-то мне и нечем. Только мое слово. Я бы хоть каждую секунду своих передвижений для тебя записывал, лишь бы доказать, но знаю, что оно тебе не нужно. Поэтому… Есть только мое слово. Правда никого не было. И не будет. Может, тихо – но монолитно. Твердо. Уверенно. – Верю, – в ответ криво дергает уголком губ Мегуми, глядя в тоскливо-искренние глаза. – Верю, что никого не было. А что никого не будет… – и вздыхает. Здесь уже сложнее. Как Сукуна может гарантировать, что не потеряет интерес и не отравится искать кого-то получше какого-то ничего особенного не представляющего из себя восемнадцатилетнего пацана? Может, сейчас ему и кажется, что это все навсегда-и-навечно. Но ничто не бывает вечно. – Тогда я докажу, что и не будет, – твердо отвечает Сукуна, с такой уверенностью, будет нет ничего более очевидного и истинного. В ответ Мегуми вздыхает. Ну, что тут скажешь?

***

Проблема в том, что ему хочется верить. Так отчаянно хочется верить, и, что еще ужаснее – становится все сложнее не верить. А потому и бороться с притяжением – сложнее. Когда в этом больше не помогает больше даже здравый смысл, постепенно затихающий и сдающийся, поднимающий белый флаг. То какая уж тут борьба? Так что между ними становится все больше таких моментов на грани, схожих с тем случаем на пляже, или после драки, или в комнате Мегуми… Ох. Уже и не перечислишь все, да? Иногда их прерывает сам Мегуми, но чаще все-таки Сукуна, который держит слово и оставляет за ним возможность решать, выбрать, ответить, сделать этот шаг. Каждый раз он выглядит так, будто вот-вот себе опять врежет, чтобы вернуть контроль и равновесие, но, к счастью, пока что обходится без этого. Вот не хватало б еще! А Мегуми все стремительнее контроль теряет. Он знает – если сдастся и перешагнет этот рубеж, то все, пропадет в Сукуне полностью, так, что уже без возможности возвращения. Не то чтобы он и сейчас уже не вляпался тотально и абсолютно, но если он еще и узнает, каково это, быть с ним… Не думает, что выдержит, если потом придется это потерять. По обломкам себя тогда уже вряд ли сумеет собрать.

***

Но все ярче мысль, что лучше превратиться в обломки, но попробовать. Чем не попробовать вовсе.

***

В один из дней, когда Мегуми с Юджи сидят в гостиной и рубятся в видеоигры, то вдруг звучит невозмутимый, спокойный вопрос: – Итак. Как я понимаю, у вас с Сукуной намечается что-то серьезное? Это настолько неожиданно, что Мегуми тут же перестает ориентироваться в котроллере, в пространстве, вообще что-либо понимать, и, конечно же, моментально проигрывает. Когда он бросает на Юджи чуть раздраженный взгляд, тот отвечает ему широкой улыбкой, вскинутыми вверх руками и победным кличем. – Это было жульничество, – ворчит Мегуми, пиная его колено в бедро, и Юджи отвечает легким тычком под ребра, и радостным: – Ничего не знаю. Я просто задал самый невинный вопрос из возможных. А уж то, как ты на него отреагировал… Тут новые вопросы уже к тебе, – весело фыркает он, но, чуть посерьезнев, вскидывает бровь и добавляет: – Ну так что. Все серьезно? Только не надо притворяться, что ничего между вами не происходит. Я, может, и туповат, но даже у меня есть глаза, – тут же отмахивается Юджи от любых возможных возражений и отрицаний. На это Мегуми хмурится и недовольно отвечает: – Ничего ты не туповат, Юджи. Прекрати себя так называть, – но Юджи просто пожимает плечами. Он вообще никогда не обижается на тупицу в свой адрес и почему-то воспринимает это, как данность – саму мысль, что он туповат. А это действительно не так. Да, может, не гений и иногда немного наивный, но очень сообразительный и может быть невероятно наблюдательным, когда сам захочет. Так что с этой его убежденностью в собственном тупизме определнно нужно что-то делать. Но явно не прямо сейчас. Потому что Юджи вскидывает вопросительно бровь и его явно куда сильнее волнует ответ на поставленный вопрос, а не оценка его умственных способностей. Так что Мегуми вздыхает и сдается, признает: – Ну, у меня-то к нему все настолько серьезно, что страшно. А вот у Сукуны… Я верю, что он верит, будто у него ко мне все серьезно, – хмыкает он, а затем отводит взгляд и тише, с горечью в интонациях добавляет: – Но как долго это продлится? На несколько секунд повисает тишина. Когда Мегуми думает, что, видимо это и Юджи оспорить не может, и в целом он уже узнал ответ на свой вопрос, так что можно считать разговор завершенным – то уже думает перевести тему, предложить еще сыграть, например. Потому что тут точно нужен матч-реванш! Но вдруг он вдруг слышит тихое и серьезное: – Послушай, Мегуми, – и поворачивается, чтобы заглянуть в непривычно твердые и хмурые глаза обычно добродушного и веселого Юджи. – Я знаю, что мой брат может быть тем еще мудаком. Но еще я знаю, что еще никогда и ни с кем не видел его таким, как с тобой. А я с знаком, вроде как, всю свою жизнь, – криво улыбается он, но глаза при этом остаются серьезными. – Ты делаешь его лучше. Ну, или вытаскиваешь из него лучшее. Не знаю, как это работает. Но главное, что рядом с тобой он – лучшая версия себя. И я вижу, как он на тебя смотрит. Будто он – спутник, крутящийся вокруг твоей планеты и навсегда привязанный к тебе гравитацией. Не будет тебя – не будет и его. Ну или еще какая такая научная ерунда в твоем духе, – чуть шире улыбается Юджи. – Так что я ставлю на то, что это не пройдет у него. Я знаю Сукуну. Поэтому могу сказать точно. – Но ты не можешь быть уверен, Юджи, – осторожно и болезненно произносит Мегуми. Потому что, хотя он видит, что Юджи хочет, как лучше, и верит, будто действительно знает Сукуну – это, конечно же, наверняка так и есть. Они все-таки семья. Просто знание его – с точки зрения брата. Это действительно другое. Например, ему неизвестно, как у них с Мегуми все началось. Он не понимает, что, может, стоит им… переспать, как Сукуна наконец утолит свой спортивный интерес и дальше отправится искать себе кого получше. Это кажется такой неизбежностью. Ну а Мегуми тогда останется наедине со своим разломанным нутром. Несколько секунд Юджи просто внимательно на него смотрит, а затем вдруг тихо говорит: – Знаешь, мы с Сукуна рано потеряли родителей. Вроде как очень, очень рано. Я их почти не помню. Сукуна на пять лет старше, так что помнит лучше, но он мало о них рассказывал. А если и рассказывал, то только об отце, и я предполагаю, что он просто не хотел говорить о матери, потому что она была… Ну, ебанутой, как сказал бы Сукуна. Я очень смутно помню, что отец часто улыбался и у него были очень ласковые, теплые объятия, а вот о маме помню только ее злой крик. Так что нас воспитывал дедушка. Они с Сукуной вечно цапались и орали друг на друга, наверное, потому что были во многом похожи. Оба сварливые, нетерпимые, плохо умеющие показывать эмоции и вечно твердящие, что им никто не нужен и на всех плевать. Дед вот постоянно называл Сукуну ни на что негодным нахлебликом, но при этом всегда жутко переживал и места себе не находил, если он вдруг куда-то пропадал, и постоянно отчитывал, если ничего не ел или мало спал, – чуть веселее фыркает Юджи. В этот момент Мегуми, притихший и не мешающий, позволяющий ему высказаться, раз, по каким-то причинам, все-таки захотелось эту историю рассказать – замечает по периферии зрения мелькнувшую тень. Вскользь направляет взгляд туда – и понимает, что видит выглядывающее из-за угла плечо Сукуны, привалившегося к стене и сложившего руки на грудной клетке. Мегуми с такого ракурса может рассмотреть только край его лица, но все равно замечает поджатые губы и хмурые брови. Пару мгновений он колеблется. Стоит ли остановить Юджи и сказать, что Сукуна здесь? А может, придумать еще какую-то, стороннюю причину, чтобы прервать его и при этом не спровоцировать возможную ссору братьев из-за этой попытки подслушать? А то ведь мало ли… Или как-либо незаметно дать самому Сукуне знать, чтобы ушел? Все-таки Юджи захотел это рассказал ему, Мегуми. Вряд ли он будет в восторге, если старший брат случайно – или, судя по всему, уже не очень случайно, раз вполне осознанно остался, стоя за углом – это услышит. Но все-таки, поколебавшись еще пару мгновений, Мегуми решает притвориться, будто не заметил Сукуну. По крайней мере, пока что. Сегодня разговор Юджи начал с того, что сказал о своем старшем брате что-то хорошее, хотя обычно притворяется, будто терпеть его не может, так что и этот рассказ наверняка ведет к тому, чтобы показать его с лучшей стороны – слишком уж много грустного тепла в его упоминании старшего брата. Так что, возможно, Сукуне будет полезно это услышать. Хотя Мегуми не станет винить Юджи, если он потом захочет пришибить или как минимум врезать за то, что промолчал. Тем не менее – молчит, возвращает свое безраздельное внимание ему и слушает дальше. – Ну, вот и Сукуна такой же. Он не умеет говорить о своих привязанностях и о том, что ему кто-то важен. Только показывать это, да и то нужно знать, куда смотреть, – продолжает Юджи, хмыкнув, но мягче добавляет: – По крайней мере, так было до тебя. Теперь он, кажется, пытается научиться тому, чтобы об этом и говорить. Но я не о том, – встрепенувшись, возвращается он к изначальному расскажу. – В общем, дедушка делал для нас все, что мог. А Сукуна… Ну, он Сукуна. Он всегда был мудаком. Так что создавал целую уйму проблем, но все-таки всегда оказывался рядом, если нужен был. Но потом… Потом дедушка умер, – тише и сдавленнее произносит Юджи, на секунду прикрывая глаза. У Мегуми сочувствием сжимает сердце, он видит эту боль, с которой, может быть, Юджи научился справляться и нести ее, но меньше она не стала. Ему хочется что-то сказать или просто притянуть в объятия, потому что жесты даются ему лучше, чем слова, но глушит порыв, чтобы не прерывать рассказ и не мешать высказаться. Юджи действительно быстро берет себя в руки, шумно выдыхает, открывает глаза и тверже продолжает: – Мне было одиннадцать. Ему шестнадцать. Конечно, нас отправили по приютам и приемным семьям. Но Сукуна сделал все, чтобы нас не разлучали. Постоянно защищал меня, принимал на себя все побои, часто сбегал и все думали, что это просто следствие его поганого характера, какого-то там подросткового бунтарства – но я знал, что он искал подработки и пытался заработать для нас обоих. В группе Сукуна начал играть еще когда дед был жив, но тогда это было не всерьез. А после его смерти продолжил. Только теперь это не стало уже не просто увлечением или, там, для души. Он постоянно искал, где бы они могли выступить, играл до кровавых мозолей на пальцах, выжимал себя так, что сутками не спал. Если я пытался осторожно уговорить его хоть немного отдохнуть, он срывался и рычал на меня, но я понимаю сейчас и понимал тогда, что это не из-за настоящей злости на меня, так что не злился на него в ответ. Тем более, что он потом, когда Сукуна осознавал, что опять наорал, сорвался – он притягивал к себе, грубовато обнимал, бурчал что-то о том, как мелкому поганцу в лице меня не повезло со старшим братом. По губам у Юджи расплывается улыбка, теплая и грустная, от вида которой сжимается сердце не меньше, чем от самого рассказала – в ней значения не меньше, чем в словах. Шумно выдохнув, он произносить чуть решительнее: – Но я так не думал. Мне, наоборот, очень повезло, даже если он придурок. Как бы сильно Сукуна ни злился, он никогда, никогда не поднимал на меня руку. Скорее мог ударить стену или даже себя, но не меня, и поколачивал остальных, кто пытался поднять на меня руку. Он действительно впахивал, Мегуми. Очень много. Это окупилось. К восемнадцати, когда он стал совершеннолетним, у него было достаточно денег и связей, чтобы суметь забрать меня под свою опеку и оформить все документы, хотя это выпило ему очень, очень много крови и на это он потратил почти все, что скопил за два года. Было сложно. Он продолжал много пахать, постоянно выступал с группой, а когда не выступал, искал другие подработки, чтобы мы из той халупы чуть не метр на метр, где жили поначалу, могли переехать в место получше. А потом еще лучше. И еще. Его почти не было рядом, потому что он вечно старался заработать и пахал за десятерых, но мне при этом строго запрещал искать подработки, говорил учиться, злился на любые мои намеки на то, что я хочу пойти работать. А я становился старше и… Начинал злиться в ответ. Нахмурившись, Юджи поджимает губы и на секунду отводит взгляд. В нем проглядывает что-то виноватое, уязвимое, когда он вновь смотрит на Мегуми, тише и сдавленней объясняя дальше: – Я знал, что он хочет, как лучше, и заботится обо мне, чтобы там ни говорил его поганый рот. Но я… Мне нужен был мой старший брат, понимаешь? Мне не нужно было, чтобы мы переехали в какую-то роскошную квартиру или вроде того. Не нужно было, чтобы он все больше зарабатывал. Я хотел, чтобы мне не приходилось приходить всегда в пустую квартиру, где брата нет. Хотел, чтобы он позволил мне хоть немного ему помочь. Хотел, чтобы мы были семьей. Так что мы начинали все больше и больше ссориться. Все сильнее отдаляться. Его группа становилась все популярнее, начались записи альбомов, гастроли, и он вообще почти перестал появляться. Теперь… Теперь мне кажется, что мы с ним вообще чужие друг другу люди, – криво и ранено улыбается он, глядя убитыми, грустными глазами, тоскующими по своему старшему брату. Там – невысказанная, не выплеснутая боль, которая копилась годами. От этого у Мегуми сердце сжимается болью ответной. – Но я пытаюсь сказать, – встряхивается и вновь тверже произносит Юджи. – Да, Сукуна мудак. Ему плевать на весь мир, он будет с миром таким уродом, каким уродливым был мир по отношению к нему… Или к нам обоим. По всем, кто имеет для него значение. Но если кто-то становится ему важен? По-настоящему? Это не уйдет так просто, Мегуми. Да, у него тонна недостатков, но и достоинства есть. Он очень верный и преданный. Настолько, что часто себе во вред. В этом вы с ним похожи, – фыркает он. – Так что… Нет, Мегуми. Это не пройдет. Когда Юджи замолкает, особенно твердо акцентировав внимание на последних словах и кажется, высказав то, что хотел, Мегуми колеблется пару мгновений. Вскользь бросает взгляд в сторону, убеждаясь – да, напряженная фигура Сукуны все еще там, он все еще слушает. Вновь возвращает внимание его брату, но искоса все-таки следя за ним, и осторожно произносит: – Ты не думаешь, что тебе следовало бы сказать все это Сукуне? О том, как ты просто хотел, чтобы твой старший брат был рядом? Я почти уверен, что все еще хочешь. – Нет. Не думаю, что это сработает, – горько смеется Юджи, утыкаясь взглядом в оббивку дивана, выглядя уязвимым и потерянным, хоть и пытается притвориться небрежным и сделать вид, будто это значения не имеет. – Он же меня терпеть не может. – Ты сам сказал, что он преданный, – мягко настаивает Мегуми. Видит, как Юджи колеблется, как ему явно хочется поверить и потянуться словам навстречу, но он все равно упрямо качает головой. – Нет. Это не… Ладно, может, он все еще заботится обо мне. В каком-то смысле, – дергает плечом и все-таки признает Юджи. – Но… Думаю, это уже бесполезно. Слишком поздно. Даже если мы и были когда-то братьями, это разрушено. – Но разве стало бы тогда хуже, если бы просто попробовал, Юджи? Мегуми очень, очень пытается балансировать между тем, чтобы просто мягко подтолкнуть, но не начать давить и настаивать. Надеется, что у него получается и грань он не переходит. В ответ на этот тихий вопрос Юджи все-таки поднимает на него взгляд, смотрит огромными, уязвимыми глазами, вдруг выглядя совсем крохотным и испуганным, будто ему снова одиннадцать, и они со старшим братом остались одни. Он едва слышно произносит: – Мне страшно, Мегуми. А вдруг я попробую и… И только узнаю, что был прав и он меня ненавидит? Так я могу хотя бы надеяться, что это не так, – дрожаще улыбается он. Судя по тому, как напряжена челюсть Сукуны, еще чуть-чуть – у него крошиться зубы начнут. Но он все равно до сих пор не показывается на глаза. Вот же два остолопа! – Ладно, Юджи, – вздыхает Мегуми, пытаясь мысленно подготовиться к тому, что ему сейчас, возможно, в спешном режиме сломают нос, учитывая то, какое решение принял. – Есть вероятность, что ты меня сейчас захочешь ударить… Пока Сукуна напрягается еще сильнее, а голова у него дергается в их сторону, Юджи возмущенно вскидывается: – Что? Я бы никогда!.. – Сначала выслушай, что я хочу сказать, – мягко хмыкает Мегуми, шумно выдыхает и… – Сукуна здесь. Стоит и нагло нас подслушивает. Где-то как минимум с того момента, когда ты заговорил об их сходстве с дедушкой. Тогда я его заметил. Пока у Юджи глаза округляются в ужасе, Сукуна наконец выходит из-за угла и хмыкает, бросая на Мегуми сложно читаемый взгляд с вскинутой бровью. – То есть, ты все это время знал и ничего не сказал? – ехидно интересуется он, но за кривым оскалом и едкостью улавливается напряжение и при том сильное. – Что еще за выбрики такие, котенок? Куда делись твоя правильность и честность? – Все еще при мне. Я просто подумал, что тебе не помешает это услышать, – пожимает плечами Мегуми и осторожнее добавляет: – Но я понимаю, если ты злишься на меня, Юджи. – Нет. Нет, я… Я не злюсь, – произносит тот нервно и отказываясь смотреть на Сукуну, предпочитая вообще ни на кого не смотреть, но при этом кажется искренним. – Уж точно не хочу тебя ударить, но… Эм… Думаю, мне лучше уйти. Вот прямо сейчас. Он уже даже начинает подниматься, но тут Сукуна оказывается рядом и давит ему на плечо, заставляя опуститься обратно, и из Юджи вырывается чуть панический писк. – Стоять, Мелкий, – решительно припечатывает Сукуна, бросая на брата твердый и острый взгляд, и вдруг произносит: – Знаешь ли, ты и сам нихуя не подарок. Мог бы мне хоть один ебаный раз сказать, как хотел, чтобы я был рядом. – Но я говорил! – преодолевая свою панику из-за сложившейся ситуации, поднимает взгляд и возмущенно выпаливает Юджи, но Сукуна вскидывает бровь и припечатывает: – Нет, не говорил. Ты говорил, что я должен меньше работать, что хочешь сам устроиться на подработку, что мне нужно больше есть и спать, даже нес хрень о том, чтобы бросить учебу. Но никогда нихрена не говорил о том, что тебе нужен твой старший брат рядом. Юджи открывает рот. Закрывает. Морщится, кажется, всерьез над этим задумываясь, и наконец крайне недовольно, ворчливо и, может, чуть-чуть виновато признает: – Ладно, может, и не говорил. Но!.. – опять он возмущенно вскидывается. Так. Ну, Мегуми точно пора уйти. Это разговор не для посторонних ушей. Он пытается сделать это тихо, выскользнуть из гостиной. Так, чтобы не привлекать к себе внимание и не отвлекать от того важного и семейного, что сейчас явно происходит. Но, стоит только начать осторожно, неслышно подниматься, как Сукуна тут же поворачивается к нему и хмурится: – Куда? Черт. Ладно, вариант уйти незамеченным провалился. – Думаю, вам во время этого разговора не нужны чужие уши, – осторожно объясняет и разводит руками Мегуми, и следом к нему разворачивается Юджи, возмущенно выпаливая: – Но ты не чужой! – Ненавижу это признавать, что тут согласен с этим поганцем, – пожимает плечами Сукуна. – Тебе не нужно уходить. Все в порядке. Тем более, что ты все это затеял. А теперь пытаешься сбежать от ответственности? – едко хмыкает он, но Мегуми есть, что на это ответить, так что он спокойно парирует: – Не я тут стоял и подслушивал чужой разговор. – Ладно, уел, – хмыкает Сукуна, и мягче, осторожнее добавляет: – Но тебе правда не нужно никуда уходить, Мегуми. А Мегуми ценит этот жест. Правда ценит. Но качает головой и отвечает: – Если бы это был какой-то важный разговор между мной и Сатору, то я бы захотел, чтобы он проходил без лишних свидетелей. Даже если это вы двое. Не потому, что я вам не доверяю и вы мне не важны. Потом я бы без проблем все пересказал, если бы вы захотели. Но есть такие моменты, особенно семейные, когда никого больше просто не должно быть рядом. – Значит, ты и меня причисляешь к важным людям, которым доверяешь? – спрашивает Сукуна тише и уязвимее, даже если пытается скрыть это за насмешливым оскалом, и Мегуми тихо, искренне отвечает: – Конечно, да. Пару секунд они смотрят друг на друга и во взглядах, в атмосфере слишком много чего-то важного, значительного. Но этот момент принадлежит не им двоим, а Сукуне и Юджи, и Мегуми не хочет ничего портить, перетягивая внимание на себя, поэтому осторожно настаивает: – Так что я все-таки пойду. А вы… Хм. Не переубивайте друг друга, наверное, – криво улыбается он. На этот раз, когда он уходит, его никто не останавливает.

***

Следующие полчаса Мегуми проводит на кухне в ожидании. Здесь он не услышит никаких подробностей, какие ему слышать не нужно, но и если они вдруг перейдут на повышенные тона и обстановка, хм, накалится, то у него будет шанс вмешаться прежде, чем, например, мебель полетит в стену. Потому что Мегуми все-таки не верит, что эти двое могут поднять друг на друга руки. Зато поднять руки на стену? Вполне. Нервозность и напряжение внутри него нарастают и ему очень, очень хочется надеяться, что этот разговор пройдет хорошо и хотя бы что-то между братьями решит. Улучшит. Не все, конечно, есть вещи, которые невозможно решить за один разговор, особенно, если они копились долгие годы. Но станет первым шагом, может быть? Потому что очевидно, что, несмотря на их убежденность, будто все поломано, ничего уже не вернуть и не исправить – это не так. Эти двое все еще семья. Просто пора им наконец это увидеть.

***

А спустя полчаса, когда Мегуми пьет уже третью кружку чая и рассеянно листает ленту в телефоне, пытаясь – бессмысленно – отвлечься, до его ушей доносится звук шагов. Так что он блокирует телефон, запихивая обратно в карман, отставляет кружку и выпрямляется, как раз когда эти две заходят на кухню. Внимательно к ним приглядывается. Сукуна выглядит усталым и выжатым, у Юджи – покрасневшие белки глаз, но при этом оба держатся друг с другом так расслабленно, как еще никогда не приходилось видеть. Мегуми принимает это, как хороший знак. Прежде, чем он успевает что-то сказать или осторожно спросить, Юджи вскидывает на него взгляд. В пару широких шагов сокращает между ними расстояние, и Мегуми отстраненно думает, а не прилетит ли ему сейчас от миролюбивого из братьев все-таки по лицу… Но вместо этого Юджи вытягивает руки и прижимает его к себе, хрипит в плечо уязвимо и искренне: – Спасибо. О. Вот как. Ну, значит все действительно прошло хорошо. – Тебе не за что благодарить меня, Юджи, – мягко произносит Мегуми, крепко обнимая в ответ, и Юджи в ответ фыркает: – Так и знал, что ты это скажешь. Но есть, за что, и еще как. Отстранившись, он криво, зато искренне улыбается, а затем разворачивается, чтобы уйти. Но когда проходит мимо Сукуны, тот тихо зовет: – Мелкий. Юджи останавливается. Бросает на него взгляд. Когда Сукуна вытягивает кулак, глаза у его младшего брата начинают влажно блестеть, губы тянет в ухмылке, и он вытягивает собственный, чтобы отбить пять кулаком. А затем все-таки уходит. После этого Сукуна подходит к Мегуми, становится напротив него, опираясь поясницей на столешницу и складывая руки на грудной клетке, и несколько секунд просто смотрит внимательным, сложным взглядом, будто впервые видит под каким-то новым углом, пока наконец не хрипит: – Ты все-таки удивительный, да? – Теряюсь в догадках, это комплимент или все-так оскорбление, – фыркает в ответ Мегуми, и Сукуна хмыкает, качая головой с каким-то недоверчивым восторгом. – Теряется он, – ворчит он себе под нос, а затем, уже громче и тверже: – Мы с Мелким годами друг от друга морозились и срались, а появился ты, и за каких-то пять ебаных минут все решил. То есть… Не все, конечно, – морщится Сукуна. – это не будет просто, но, думаю, можно считать началом. Я и правда верил, что он меня ненавидит, ну и Мелкий верил во что-то похожее. Но ни одному из нас не хватало мозгов просто поговорить начистоту. Так что… Спасибо тебе, Мегуми, – с тихой, искренней твердостью произносит он. Но Мегуми качает головой. – Тебе не за что меня благодарить. Я ничего не сделал. Всего лишь промолчал, когда увидел тебя, а потом чуть-чуть вас подтолкнул. Все остальное – это исключительно ваша заслуга. – Ты и правда не понимаешь, да? – недоверчиво спрашивает Сукуна, вскидывая бровь. – Например, как много значит уже одно только то, что Мелкий вообще тебе доверился? Не думаю, что он рассказывал все это хоть кому-то за все прошедшие годы. Да и вообще, я не только за это благодарю, – хмыкает он, ухмыляясь чуть нахальнее. – Но и за то, что ты до сих пор не сказал мне какое-нибудь там «я же говорил». – О, поверь, мне очень хочется, – чуть веселее произносит Мегуми, и продолжает серьезнее, на несколько тонов мягче. – Это было очевидно, что ни тебе не плевать на него, ни ему на тебя. Только вы двое этого не видели. – …и весь остальной мир не видел. Это только ты увидел, Мегуми. Как ты не понимаешь? – выдыхает в ответ Сукуна. Его взгляд становится ярче, насыщеннее, прикипает к Мегуми благоговейным, голодно-нежным восторгом, так, будто никого в целом мире не просто не видит, но и не хочет видеть. Под таким взглядом очень сложно удержать полноценное равновесие, ни на секунду не ощутив себя близким к тому, чтобы сорваться с края пропасти. Когда атмосфера между ними начинает ощущать плотнее и тяжелее, а воздух наливается статикой, начинает искрить электричеством – это так знакомо и так катастрофично. А вместе с тем – совсем иначе. Потому что сейчас ощущается мягче. Доверительнее. Теплее. А от того – только еще разрушительнее в перспективе. Наконец, Сукуна шумно выдыхает и уже куда тише, сдавленней прежнего вдруг добавляет хриплым, наждачным, переполненным какой-то эмоцией голосом: – Я так охренительно сильно хочу тебя сейчас поцеловать. Ты не представляешь. Полностью выбивая Мегуми этим заявлением почву из-под ног. Заставляя сердце сбивчиво зачастить, а дыхание перехватить сухостью в горле. Впервые это вот так, полностью словами. Не моментом, которые они могли бы проигнорировать – и о которых почти никогда не говорят, кроме редких случаев, вроде того раза, когда Сукуна сыграл ему свой новый альбом. Тут уже не проигнорируешь. Это… Это… О.

***

Так долго Мегуми терпел. Находил причины, почему ему нельзя. Снова и снова цеплялся за здравый смысл, рациональные доводы держаться на хоть какой-то дистанции. Пытался от этого оградиться. Притвориться, будто у него еще есть какой-то там выбор. Но его никогда не было, верно? С той секунды, когда Сукуна признался Или с той, когда они впервые встретились на этой самой кухне. Или с той, когда увидел его тогда на сцене, во время единственного концерта Короля проклятий, на котором побывал. А может, вообще с той, когда впервые услышал его песню. Возможно, Мегуми даже подумал бы, что вовсе был всегда предназначен Сукуне – пусть это и исключительно односторонне. Но он не верит в такую вещь, как какая-то там предопределенность. Верит в выбор. Да, это не было именно выбором – упасть в Сукуну. Но… Тогда, три года назад, Мегуми мог бы выключить песню и найти что-то новое, чтобы послушать, никогда больше не вспомнив о Короле проклятий. Все-таки этого не сделал. Ему надоело бороться. Он всю жизнь только то и делает, что борется, борется, борется, но именно из-за Сукуны выяснил, что, оказывается, борьба с самим собой – самая сложная. Слова Юджи все еще гудят в ушах. …он очень верный и преданный. Настолько, что часто себе во вред. Такой сложный. Столько в нем всего намешано – хорошего, плохого. Только теперь кажется, что хорошего все-таки больше, даже если Сукуна сам этого не понимает. Может, как раз то, что не понимает, частично и подтверждает – хорошего все же больше. Да, мудак. Но такой мудак, что как к нему может не тащить?

***

А Мегуми просто… Он больше не может. Он слабый. Он устал. Он сдается. Поднимает белый флаг во славу Рёмену Сукуне.

***

Его мозг смутно улавливает сходство ситуации с той, первой их встречей на этой кухне. Но если тогда Сукуна нахально, зазывающе ухмылялся, провоцировал, нависал, запирал в клетку рук и всячески намекал на то, что они должны пойти и потрахаться. То сейчас, когда до него доходит, что он сказал – у него глаза распахиваются шире в виновато-паническом выражении, он сдавленно, невесело отпускает на волю пару смешков и хрипит: – Блядь. Что со мной не так? Я не собирался этого говорить. То есть… Черт, как же меня от тебя сноси… О-о-о. Знал бы он, как Мегуми сносит от него. Вот прямо сейчас. Он не дожидается, пока Сукуна договорит. Без того слишком, слишком долго ждал. Срывается с места, в пару шагов сокращает расстояние между ними, обхватывает заднюю сторону шеи, прижимается к его губам собственными и проглатывает остаток слова. Пораженный, Сукуна замирает только на какую-то долю секунды, но тут же включается в процесс и ответно набрасывается. Их сносит друг по другу. Их сносит друг к другу. Их сносит друг другом. Все то, что зрело, кипело, распалялось, копилось месяцами – теперь, в эти самые секунды, наконец-то взрывается. Это немного грубо и кусаче, с переплетением языков и впивающимися в кожу пальцами, но вместе с тем это нежно, отчаянно, неумолимо в своей ласке. Полностью погружает в себя. Кроет. Заставляет пропасть. О. Мегуми всегда знал, что, когда – если, но все-таки когда – наконец-то не выдержит и сорвется, не сможет терпеть, то крышу ему снесет моментально. Что ж. Именно так оно и случается. Одни поцелуй – а он в клочья. Полностью пропадает. В Сукуне – пропадает. Дороги назад больше не будет. Не для него. О, как же он попал. Когда они отрываются друг от друга, оба тяжело дышащие, Сукуна смотрит на него широко распахнутыми, голодными, нежными, восторженными, такими, такими недоверчивыми и ошеломленными глазами, и низко, оторопело спрашивает: – Чем я это заслужил? – Тебе не нужно ничего заслуживать, Сукуна, – хрипло хмыкает Мегуми в ответ, притворяясь, будто у него только что мир совсем не перевернулся. – Просто я не железный и достиг своего предела. Я не могу и дальше от этого бежать. А потом, потому что, если уж падать – так сразу полностью, ныряя с головой, пропадая без остатка – он подается ближе, и, вспоминая их первую встречу, хрипит Сукуне на ухо: – Может, пойдем в твою спальню и поиграем, котенок? Голодный-нуждающийся, отчаянный звук, который вырывается из Сукуны в ответ, точно того стоит, и Мегуми сипло смеется, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза. О, это точно смех перед казнью. В преддверии свершения своего приговора. Но ладно уж, сам это выбрал, можно напоследок хотя бы получить все, что возможно, что Сукуна готов ему дать, чего хочет от него сам. Мегуми думает, что он тут же и начнет действовать, в спальню потащит. Но нет. Вместо этого Сукуна рвано втягивает носом воздух, будто пытается вернуть контроль. Явно собирая ради этого все остатки своей выдержки, серьезно и рвано произносит, глядя на него с искрами нежности и голода в глазах: – Мегуми, я… Я этого хочу. Ты даже не представляешь, как сильно я этого хочу. Но я думал, если ты ответишь мне положительно, то я все сделаю правильно. То есть… Чтобы мы начали со всяких там слащавых свиданий, держаний на ручку, поцелуев. А уже потом, постепенно… – Сукуна. А чем мы, по-твоему, занимались с момента, как ты вернулся, если не свиданиями? – ласково спрашивает Мегуми. Да, он сам избегал использования этого слова. Но иначе никак не назовешь. Да и теперь… какое уж избегать, если шагает прямо навстречу бездне, правда ведь? В ответ Сукуна удивленно моргает, в глазах у него медленно появляется осознание, и все равно он возмущенно выпаливает: – Но это… Это другое! Мегуми грудную клетку нежностью топит так, что сейчас проломит ребра. – Сукуна, – серьезно отвечает он. – Я хочу тебя. Прямо сейчас. Мне не нужно все это, про слащавое и романтичное. То есть, я и не против этого, но… Мне нужен ты. Только это важно. Если ты хочешь меня – то пошли. Я устал ждал. Устал придумывать причины, почему нельзя. Но если ты не хочешь, по каким-либо причинам… Я понимаю. Все в порядке. – он пытается выдержать голос ровным, спокойным, потому что все правда, правда в порядке. Да, ему будет больно, если сейчас, когда Мегуми наконец решился – Сукуна откажет. Но ничего катастрофичного. Ну, катастрофично, если это отказ навсегда, конечно. Но вот если он просто хочет по каким-либо причинам подождать, в том числе и упомянутым им только что – то тогда все в порядке. Значит, подождут. – Мегуми. Ты думаешь, моя выдержка настолько охуенна, что я смогу сдержаться, когда ты вдруг заявляешь, что хочешь меня прямо сейчас? – недоверчиво и низко спрашивает Сукуна, и это определенно немало облегчение. К черту выдержку. Прямо сейчас – точно к черту. Вскинув бровь, Мегуми интересуется: – Ну и чего мы тогда ждем? Взрыкнув, Сукуна подхватывает его под бедра, и он легко подстраивается, обвивает поясницу ногами, а плечи руками, проваливается в еще один жадно-нежный поцелуй. Ну наконец-то.

***

Наконец-то, черт возьми. Даже если это приведет Мегуми к разрухе.

***

По краю сознания у него мелькает надежда на то, что Юджи сейчас у себя в комнате. Да, они ничего совсем ужасного не делают, просто целуются, пока Сукуна несет его в комнату… но все-таки лучше ему этого не видеть. Только вот и оторваться друг от друга, чтобы добраться до спальни, кажется сейчас невозможным. Впрочем, любые возможные мысли о Юджи очень быстро улетучиваются. Или какие-либо мысли в принципе. Остается только Сукуна. Сукуна. Сукуна. Каким-то образом он умудряется открыть дверь, не выпуская Мегуми из рук и не разрывая поцелуй, захлопывает за ними ногой, щелкает замком, удерживая при этом на весу одной рукой. Стекает влажной, жгучей дорожкой на линию челюсти и шею, заставляя дышать все более рвано. Одновременно с этим опускает наконец на кровать, так бережно, что больно. Не физически. Где-то там, в районе подреберья. Забирается следом, нависает над ним, глядя алым отблеском жажды, в которую кутается ласка; упирается на локти по обе стороны от головы и наклоняется, выдыхая в губы низким голосом и удерживая взгляд своими полыхающими алым, жадно-мягкими глазами: – Чего ты хочешь, Мегуми? Чтобы я отсосал тебе? Вылизал тебя с головы до пят? Трахнул? Трахнуть меня? Чтобы мы просто валялись и целовались, как подростки? Или просто обнимались и больше ничего не делали? Чтобы я ублажал только тебя всю ночь, а сам даже не кончил? Только скажи. Для тебя – все, что угодно. Господиблядьбоже, я же правда ради тебя – на все. Мегуми ничего не может поделать с тем, что среди всего этого довольно соблазнительного перечня, горячего, немного лихорадочного взрыкивания, его внимание цепляется за кое-что конкретное. Потому что он был уверен, что Сукуна тогда просто пошутил. Так что… – А ты бы позволил тебя трахнуть? – удивленно спрашивает он. Сукуна же весь такой… Ну, Рёмен Сукуна. Оскалы, татуировки, рычание, опасность, угроза. Сложно представить себе, что он бы позволил. Кому-либо в принципе. Но конкретно Мегуми – тем более. – Судя по тому, что именно это из всего предложенного привлекало твое внимание, тебе этого очень хочется, м? – дразнит Сукуна, и, уже серьезнее: – Да, я бы позволил. Тебе я бы позволил все. Что. Угодно. Мегуми. Это не шутка. Не буду врать, я обычно не бываю снизу… Ну, никогда не был снизу. Но с тобой? Уверен, это будет охуенно. Я хочу тебя во всех вариациях, которые хочу получить и которые ты при этом захочешь в ответ. Уж уверен, что ты точно со мной справишься, – и, наклонившись ниже, произносит в самое ухо низким соблазном. – А я буду только рад раздвинуть для тебя ноги, Мегуми. Мегуми рвано выдыхает, у него по венам – огонь вместо крови. Он сильнее вплетается пальцами в волосы Сукуны, чуть дергая назад, и когда опять видит его самодовольную ухмылку и голодные алые искры в глазах, рычит: – Я точно хочу тебя трахнуть. Выебать из тебя все твое дерьмо, Рёмен Сукуна. – Ну и что тебе мешает? – жадно спрашивает Сукуна, провокационно проходясь языком по губам. – Тот факт, что именно сегодня я хочу другого. Трахни меня, Сукуна, – твердым, чуть рычащим хрипом произносит Мегуми, слыша незнакомые ему самому властные нотки в собственном голове, но судя по тому, как Сукуна шумно выдыхает, а глаза его наливаются темнотой с жадными алыми вспышками в ней, его все устраивает. – Любой твой приказ, Мегуми, – хрипит он, и подается вперед, жадно прижимаясь к его губам своими. Но, пока Мегуми еще способен более-менее соображать – эта способность все сильнее от него ускользает и вряд ли будет долго подчиняться даже в отдаленном варианте, – он думает, что, возможно, Сукуне следует еще кое-что знать. Так что выдыхает ему в губы, чуть отстраняясь: – Подожди. А тот, каким бы очевидно распаленным, жаждущим ни был – тут же останавливается, ответно тяжело дышит в губы и пару раз моргает, явно пытаясь сфокусироваться, прежде чем хрипит: – Да? Да, Мегуми? Что не так? – чуть обеспокоенно спрашивает он и Мегуми качает головой. – Ничего. Все отлично. Лучше, чем отлично. Но я подумал, что тебе не помешает узнать. Со мной, возможно, потребуется немного повозиться, – начинает он немного издалека, прикидывая, как такие новости получше выдать… Но какое тут получше? Просто сказать – да и все. Так что Мегуми продолжает, кривовато улыбнувшись: – Учитывая, что я девственник. Сукуна замирает. Еще несколько раз пораженно моргает, явно обрабатывая эту информацию – на что ему требуется куда больше времени, чем ожидалось, потому что само заявление кажется довольно простым. Наконец он, выглядя основательно пришибленным, выпаливает: – Что? Подожди… Как это? Ты же охренеть, какой горячий! Как так вышло вообще?! – Ну, даже не знаю, – саркастично отвечает Мегуми, пытаясь скрыть за этим всколыхнувшуюся неуверенность – не испортил ли он сейчас все своим признанием и не стоило ли просто промолчать. – Возможно, все дело в том, что буквально единственный, кого я когда-либо хотел, прямо сейчас передо мной. – Что? – совсем оглушенно повторяется Сукуна, и Мегуми с мягкой насмешкой, чуть горько отвечает: – Сукуна. Я хочу тебя с шестнадцати. Никого не было до тебя. Никого не было во время тебя. Никого не было после тебя. Хотя… Никакого после никогда и не наступало. Я убедил себя, что чувства к тебе прошли, но сейчас не думаю, что это когда-либо было правдой. А когда мы встретились, и я начал узнавать тебя по-настоящему – это вспыхнуло и разгорелось по-настоящему. Превратилось из глупой подростковой влюбленности в… Во что-то большее. Гораздо большее. Это ты, Сукуна. Только ты. Это всегда был ты. …почти уверен… или всем уверен, что это всегда будешь ты, – не добавляет он, вовремя прикусывая внутреннюю сторону щеки. Ну, это, наверное, уже было бы слишком. – Блядь, – совершенно сраженно выдыхает Сукуна, и, подаваясь ближе, выдыхает в губы Мегуми лихорадочное и искреннее, сверкая алым нежным голодом в глазах. – Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, Мегуми. Крохотный огарок здравого смысла пытается подсказать Мегуми, что это вырвалось под влиянием момента и не несет того самого смысла. Но его тут же сметает приливом всех остальных мощных чувств, нежность-голод-жажда, уйма всего, что словами ни за что не получится высказать. Зато эта буйная смесь подталкивает к тому, чтобы потянуться к Сукуне и выплеснуть все в поцелуе, с яростным желанием прижимаясь к его губам своими. – Тебе будет так хорошо, Мегуми, – хрипит Сукуна, когда стекает поцелуями к уху и обжигает дыханием мочку. – Я позабочусь о том, чтобы тебе было хорошо. Мегуми до позвонков пробирает и словами, и самим интонациями. Этими. Низкими. По которым с ума сходит куда дольше, чем длится их знакомство. Но с тех пор, как все-таки познакомились, то сумасшествие перешло на новый уровень, потому что слышать этот низкий голос, прилетающий в самое ухо – это совсем запредельно. Но потом Сукуна умудряется испортить момент, когда хмыкает: – А еще это упрощает дело в том смысле, что мне не придется бороться с желанием прикончить всех, кто был у тебя до меня. Ха. Вот так, значит? Вновь потянув его за волосы и заглянув в алые искры глаз, Мегуми вскидывает бровь и спрашивает холодным, хриплым голосом: – Это так, как мне хочется прикончить приблизительно четверть планеты? – Ну не прям четверть. У меня же есть стандарты, – веселее фыркает Сукуна, на что Мегуми невозмутимо, пытаясь придать себе серьезный вид, отвечает: – Поэтому я и назвал только четверть, а не половину. Сукуна сипло смеется – кошмарно-прекрасный звук. А следом довольно оскаливается: – Хотя мне очень приятно знать, что тебе хочется их прикончить. Ревнивый котенок – прекрасный котенок, – а затем искренней, мягче: – Но теперь все мои стандарты сводятся к одному тебе. Так что я собираюсь свести тебя от удовольствия с ума, Ме-гу-ми. С какими-то особыми, мурлычущими, пропитанными наслаждением интонациями перекатывая имя на языке, так, что приятно и будоражаще цепляет за позвонки. Дальше он делает именно то, что пообещал. Сводит от удовольствия с ума. Когда они избавляются от одежды в считанные секунды, Сукуна принимается обстоятельно исследовать его тело руками, губами и языком, ворочает по постели, зарывается лицом между ягодниц, заставляя рвано хрипеть в матрас и комкать простыни в пальцах. Насаживается ртом на член, отсасывая так, что Мегуми только каким-то гребаным усилием воли и упрямством не кончает, вовремя его останавливая – потому что нет, если уж решился на это, то хочет дойти до конца, прежде чем… Прежде чем. На то, чтобы медленно, постепенно растянуть его, Сукуна тратит столько времени, что уже хочется раздраженно на него зарычать. А вместе с тем – нет, совсем не хочется. Потому что все это, каждая секунда, каждое касание, каждая алая искра голода и нежности в глазах, каждая нахально-теплая улыбка, каждый поцелуй, абсолютно все из этого – охренительно. Удовольствие, пропитывающее кости. Даже слабые отголоски боли – и в этом есть что-то приятное, хотя Мегуми не думал, что так вообще может быть. Сам уж точно не фанат боли. Но оставаться полностью бездействующим, только лежа там и позволяя себя обхаживать – точно не для него. Он сам касается, куда дотягивается – губами, руками, зубами, языком. Исследует пальцами и ногтями нити татуировок на смуглой, обжигающей едва не до костей коже. Клеймит себя касаниями к Сукуне, клеймит его, впиваясь зубами в шею, ключицы и плечи, наслаждается его довольным, сытым рыком и пламенеющим алой жаждой взглядом – реакцией на остающиеся следы. Пропадает в нем. Пропадает и пропадает. Знает, что все, уже не выберется – но с этим разберется потом. Сейчас не до того. Когда Сукуна наконец оказывается в нем и они сцепляются взглядами, когда он начинает двигаться внутри – подбрасывает куда-то на небеса, но огненные, восхитительно сжигающие. Лодыжки на пояснице, ногти на лопатках, пальцы, исследующие татуировки, толчки, синхронизирующиеся с движениями навстречу, зубы, впивающиеся в шеи-ключицы-плечи, алое, нежное пламя в глазах, губы, успокаивающие, нежные и голодные, настойчивые и ласковые руки на бедрах, низкий, срывающий с края шепот на ухо – и нежные ладони, подхватывающие, не давая упасть, рваное дыхание, глубина поцелуев, глубина падения и полетов. Удовольствие, прошибающее до позвонков. Это не может быть просто секс. Потому что это что-то гораздо, гораздо большее. Все мешается, они переплетаются телами, дыханием, самим молекулами и, кажется, душами. Так, что уже не разобрать, где чьи руки, где чье дыхание, где заканчивается один и начинается второй. Такое единение, что ощущение, будто друг в друга вросли, и ни за что не хочется это менять. Хочется навсегда так остаться. Когда рука Сукуны оказывается на его члене – Мегуми тут же швыряет за грань, и он с низким, рычащим: – Сукуна… Срывается в звезды. Ощущает, как спустя несколько толчков зарычавший Сукуна срывается за ним следом. Они тяжело дышат и смотрят друг на друга в остаточном, медленно тающем во что-то мягкое удовольствии, и Мегуми теряется в алых, нежных искрах глаз. Понимая, что теперь вряд ли найдет путь обратно. Вскоре после того, как Сукуна выходит из него, выбрасывает презерватив, ласково вытирает и мягко, нежно целует – они отрубаются в руках друг у друга. В этот момент Мегуми чувствует чистое счастье…

***

…а потом Мегуми просыпается. Следом просыпается и его здравый смысл.

***

Проснуться в объятиях Сукуны, первым по утру увидеть его спящее, непривычно мягкое, умиротворенное лицо – это, наверное, лучший способ проснуться. Тяжелая рука на бедре. Теплое дыхание куда-то в висок. Собственная ладонь на обжигающей кожу пояснице. Он тут же, сходу, еще до того, как вспоминает все случившееся, до того, как отрывает глаза – уже знает, кто именно рядом, просто чувствует это всем нутром. Так что ни на секунду не испуган и не насторожен чьим-то еще присутствием рядом с собой. Потому что вместе с тем это присутствие – безопасное. Родное. Правильное. Такое согревающее. Безошибочно узнаваемое, даже если просыпаться вот так приходится вперед. Как вообще можно Сукуну не узнал тут же, по одному только его простому присутствию? А затем Мегуми глаза все-таки открывает и тут же ощущает, как уголки губ приподнимаются в улыбке. В первые секунды он, еще вяло моргающий и плохо осознающий реальность, просто этим наслаждается. Сонный и едва хлопающий глазами, он любуется этим Сукуной, проводит осторожно, почти не касаясь – чтобы не разбудить – пальцами по нитям татуировок, по щетке ресниц, по губам, все еще чуть искусанным и припухшим после вчерашнего. После того, как это сам Мегуми их сделал такими. Он наконец вспоминает все, что случилось вчера, и ощущает, как перехватывает дыхание, потому что, да, это было восхитительно. Улыбка тянет уголки губ сильнее. Все еще сонное сознание вяло прокручивает те события, от которых теперь приятно ноет тело. Все то восхитительное, что Сукуна с ним творил. Но потом сонливость постепенно уходит. Мозг начинает работать. Обычно это хорошие новости... Но не сейчас. Потому что Мегуми ощущает, как тут же напрягается и настораживается. Утренняя приятная мягкость уходит. В голове начинают роиться мысли. Тревожные. Отгоняющие приятное. Ну а дальше что? Наверное, после секса Сукуна ждет, что тот, с кем он трахался, тихо-мирно уберется и больше ему на глаза не покажется? Это… Такой случай? Или нет? Хотелось бы надеяться, что нет, но… Вдруг теперь, когда они переспали, Сукуна и правда перегорит, а весь его спортивный интерес иссякнет? Мегуми ощущает, как к горлу подкатывает тошнота. Любой намек на эйфорию от вчерашнего моментально улетучивается. Он не думает, что выдержит, если Сукуна сейчас проснется – и посмотрит равнодушными, или, еще хуже, презрительными глазами, а потом безразлично, может, даже с брезгливостью прогонит. Нужно ли уйти самому? Мегуми совсем этого не хочется. Ему не хочется выбираться из-под тяжелой руки, отстраняться от Сукуны, который действительно, как печка, вставать с постели туда, в холод, терять этот момент. Черт. Зачем его мозг и здравый смысл вообще включились? Но, даже если Мегуми совсем не хочется этого делать – накатившие тревога и тошнота побеждают, так что из-под приятно-тяжелой руки он все-таки осторожно выбирается, откатывается на край этой действительно огромной кровати. Бросает еще один, теплый и сожалеющий, обреченный взгляд на Сукуну – а затем заставляет себя отвернуться. Уже начинает подниматься. Но тут вдруг слышит движение позади себя и тут же чувствует тяжелую руку, которая нежно, но настойчиво обхватывает поперек живота, осторожно потянув назад так, чтобы Мегуми сел. Чувствует ласковые губы у себя на пояснице и низкий шепот, жарко оседающий на коже: – Ну и куда мой котенок от меня сбегает? О, черт. Ну и что теперь? Что-то внутри напрягается еще сильнее прежнего, потому что сейчас непонятно, чего ждать. Ну, если бы Сукуна и правда хотел, чтобы он ушел – то просто позволил бы это и не стал останавливать, проснувшись в такой момент? Это хороший или плохой признак, что он удержал? Вот и попробуй пойми. Напряжение становится только ощутимее, сгущаясь тревогой, но Мегуми лишь хмыкает: – Может, я просто в туалет захотел, – пытаясь казаться небрежным, спокойным, невозмутимым, но явно безнадежно в этом проваливаясь. В ответ Сукуна мычит: – Угу. Вариант возможный, – но и за его показательной небрежностью явно скрывается что-то гораздо большее. – Если бы не тот факт, что я знаю тебя, Мегуми, – на этот раз уже тверже и серьезнее произносит он, отбрасывая притворство. – Так что уверен – что-то не так. Но не знаю, что именно, – тише, уязвимее, с появляющимися просящими нотками. – Может, поделишься? Я дурак, Мегуми. Я не пойму, пока ты мне не объяснишь. Поколебавшись пару мгновений, Мегуми все-таки опускает взгляд, и тут же вмазывается в совсем чуть-чуть сонные, но больше настороженные, внимательные, искренние глаза, в которых виднеется ало искрящее беспокойство, пока Сукуна ласково трется носом о его бедро. Из легких вырывается шумный, немного обреченный выдох. Вот он так и знал. Заглянет в глаза Сукуны – и все, тут же сдастся. Без боя. Ну какой тут вообще может быть бой, если даже последние еще имеющиеся стены пали вчера? Так что Мегуми вздыхает и тихо признает: – Я не был уверен, что мне дальше делать. То есть… Наверное, ты не хочешь видеть по утру тех, с кем спишь? Вдруг это… Знаешь, была одноразовая акция? – Одноразовая акция, – ничего не выражающим, глухим голосом повторяет Сукуна, отзывается немного мрачным отголоском, и Мегуми ощущает, как его рука, все еще лежащая на животе – напрягается, как и взгляд. Ощутив себя особенно уязвимо – он отворачивается. Пытается сказать как можно небрежнее: – Ну да. Это все-таки именно то, чего ты изначально хотел – трахнуть меня. Так что… Цель достигнута, верно? – вырывается из него пара рваных, неестестевенных смешком, пока внутри все обмерзает от страха того, что Сукуна сейчас подтвердит. Да, так и есть. А после этого останется только разруха. Его шумный выдох опаляет кожу, рука на животе притягивает к себе сильнее. Лицо зарывается куда-то в бедро и пару секунд Сукуна просто тяжело дышит, будто пытается отыскать равновесие, пока наконец не выдыхает глухо и убито: – Ты все еще мне не доверяешь. – Нет. Дело не в доверии, Сукуна, – хмурится и все-таки вновь поворачивается к нему Мегуми, а когда Сукуна поднимает на него уязвимые глаза с болью в них, спешит объяснить, потому что такая реакция точно не была целью: – Но ты мог сам не понимать, Сукуна, – мягко и грустно выдыхает Мегуми, уже не впервые произнося вариацию этих слов. – Верить, будто что-то чувствуешь, но… Сейчас это и перегорело бы. Когда ты наконец получил меня и понял, что это того не стоило. Самый подходящий момент для такого, – криво улыбается он. У Сукуны под кожей дергается желвак, он выдыхает тяжелее, а затем несколькими отточенными, но осторожными движениями затаскивает Мегуми обратно на постель. Опрокидывает на спину. Нависает над ним и с какой-то отчаянной, болезненной, раненой яростью порыкивает ему в губы, сияя решительными алыми бликами в глазах: – Мегуми. Не будет никакого «перегорю». Это уже давно не моя цель – потрахаться с тобой. Моя цель – до конца своей жизни делать тебя счастливым, заставлять тебя улыбаться и смеяться, класть весь мир к твоим ногами, выполнять все твои капризы, лишь бы ты только капризничал. Да, вчера было охуенно. Ты охуенный. Больше, чем охуенный. Для такого слов не придумали. Но это не цель. Ты сам – цель. Я люблю тебя так, что мне основательно сносит крышу. Это не пройдет. Сегодня. Завтра. Через десять лет. Сто. Не пройдет. Ты сможешь избавиться от меня только, если сам прогонишь. По-настоящему. Всерьез. В ином случае? Я буду рядом. Я продолжу доказывать тебе, что я – твой, пока ты не поверишь. Буду делать это и после того, как поверишь. Это честь для меня – быть твоим. Я люблю тебя, Мегуми. Смирись с этим, – едва не в отчаянии рычит он, выглядя так, будто разобьется, если вдруг Мегуми сейчас ему не поверит. У него в глазах столько боли и нежности, что больно самому. О. О-о-о. Внутренности стягивает от чувства вины, под мощью которого чуть отступает тревога. Потому что Мегуми уж точно не собирался причинять боль, не думал, что его попытка уйти – причинит. Но должен был понять. Хотя бы задуматься об этом. Потому что Сукуна ни на секунду не давал повода усомниться в том, что сказал тогда, сыграв ту, первую песню своего нового альбома, которая так и осталась для них двоих. Но Мегуми было так страшно поверить ему. Даже если отчетливо слышал каждое слово. Даже если точно знал – там точно нет ни секунды лжи. Поэтому, вытянув руки вверх, он ласково обхватывает лицо Сукуны, скользит пальцами по нитям татуировок, произносит с виной и сожалением: – Прости. Я не хотел делать тебе больно. Прости, Сукуна. – Не надо, – качает головой и сипло выдыхает Сукуна. – Тебе не за что извиняться. Я понимаю, почему ты сомневаешься. Это я должен извиняться перед тобой вечность. Я начал причинять тебе боль еще до того, как узнал, что делаю это, – горько улыбается он. – Просто… Останься со мной, Мегуми, пожалуйста. – Конечно, – сипло отвечает Мегуми. – Пока ты меня хочешь. – Тогда ты застрял со мной навсегда, – уже расслабленней и искренней улыбается Сукуна. Звучит, вообще-то, отлично. Потянувшись вперед, Мегуми нежно прижимается своими губами к его и чувствует, как тревога внутри него успокаивается, притихает. Здравый смысл, полностью побежденный, уходит на задворки.

***

Сукуна держит его так, будто ничего ценнее нет. А Мегуми ему верит.