Терра Инкогнита

Конфиденциально. Дело № 447-Р/23

Объекты: рекомбинантные единицы             приписанные к отряду полковника Куоритча (списаны). Личный состав: 12 единиц. Статус: уничтожение не подтверждено. Рекомендация: считать утратившими связь.

***

Десантирование на Пандору в этот раз сопровождалось даже большей горечью и обидой, чем во время высадки, при которой Куоритч обнаружил свои останки. Оператор «Самсона» — модели вертолёта, которую Майлз не видел со времён пребывания в человеческом теле — грубо посадил аппарат на землю. Роторы старой модели тарахтели и с опозданием отвечали на команды сенсорной панели. Майлз не мог не злиться на выбор судна, в которое их посадила Ардмор: «Самсоны» уже давно были заменены более защищённой и эффективной моделью, их использование прекратилось, и всё же генерал достала эту консервную банку и показательно отправила команду Куоритча именно на ней, открыто выражая своё безразличие к судьбе рекомбинантов и отправляя их на списание. Полковник сжимал челюсти от злости. «А ведь и вправду списали». Пока Ардмор и глава отдела безопасности в лице Куоритча пытались выполнить миссию по захвату и устранению Джейка Салли, неизвестная группа на'ви, тщательно скоординировавшая свои действия, нанесла целенаправленную атаку на Бриджхэд. Будучи хорошо экипированными и используя человеческое современное оружие, они били точно по всем взрывоопасным и жизненно важным для города точкам. Жилой комплекс был полностью уничтожен вражеской атакой: взлетающая авиационная техника, не успев набрать достаточной высоты, падала прямо на него. Каждый воин на'ви был чётко проинформирован о слабых местах авиации, о слепых зонах ракетной техники, о недочётах в защите города изнутри. Так как внушительное количество солдат и техники было сосредоточено на миссии «Салли», оборона города замешкалась на несколько роковых секунд — этого хватило, чтобы начать саботаж внутри периметра. Арсенал разграблен и используется против людей, штаб уничтожен, нейролаборатория сожжена. Огромное количество людей пострадало, многие погибли, включая гражданских, учёных и обслуживающий персонал. А после Куоритч снова не приносит RDA победы: топит «Морского дракона», едва не убивает весь свой только что воскрешённый отряд, упускает Салли и возвращается ни с чем. Спонсоры, вложившие миллиарды в возведение и снабжение города, трясутся за свой капитал и требуют крови. Консолидированное развитие едва сдерживает людоедские позывы, люди оплакивают погибших друзей и знакомых, каждый сантиметр разрушений документируется на голографические девайсы. Вся Земля наблюдает за очередным страшным провалом. И, конечно, людям нужно дать мишень для выражения ярости, гнева и горя, найти причину, козла отпущения. Проект рекомов оказывается как нельзя кстати. Общее напряжение ощущалось во всей команде: ни один солдат не представлял своё положение настолько бедственным. После столкновения с Джейком на «Морском драконе» практически каждый из рекомов получил довольно серьёзные травмы, и всё же никому не выделили достаточно времени для восстановления. Уокер с яростью сверлит взглядом стальной интерьер вертолёта, с досадой сжимая продырявленный бок с ноющими, наскоро сделанными швами. Джа с сотрясением, которого всё ещё рвёт, едва понимает, где они вообще находятся. Лайл, больше всего раздавленный фактом отречения, пялится в пустоту. Прагер, чудом переживший атаку Джейка с копьём, которое вошло лишь в мякоть плеча, доедает сухпаёк. Он практически только-только после наркоза. — На выход, — сухо командует пилот, когда вываливается из кабины в экзокомплекте, чтобы почистить роторы от лиан, выкинуть оставшееся снаряжение рекомов и подготовить этот металлолом к ещё одному поднятию в воздух. Чжан, опираясь на костыль, выбирается из пассажирского отсека и ощущает этот едкий, обволакивающий липким презрением тон. З-Дог поджимает уши и опасно хмурит брови, одну из которых не видно из-за повязки на глазу. Не такой славы ожидал каждый из них, возвращаясь домой с боевыми ранениями. Заштопанные как собаки, оклеветанные и обвинённые в том, в чём не виноваты — ни косвенно, ни напрямую. Миллионы людей смотрели трансляцию, на которой их публично судили, не давая ни шанса ответить, объясниться, прояснить. Оставалось только принимать. А сейчас — мириться с осознанием того, что каждый человек ненавидит каждого из них всеми фибрами души. От повисшего напряжения ни у единой живой души нет желания нарушить стальную холодную тишину. Начать возмущаться — словно спустить курок. И первой его спускает Уокер. — «Человечество прежде всего», — сквозь зубы с отвратительным оскалом чеканит она, помогая полностью дезориентированному Лопесу сойти с судна. Её собственные многочисленные гематомы причиняют не меньшую боль. — Мы для них животные хуже, чем Джейк Салли. — Отставить! — резким командным криком обрывает Майлз, не давая теме развиться. Все осознают неизбежный коллапс основных догм их мышления, целей, кредо, но произносить это вслух слишком рискованно. Подорванное моральное состояние может дать неожиданный результат, а этого Куоритч желает меньше всего. У него больше нет дома, нет своего человеческого тела, нет сторонней поддержки и принципов, зато есть свои люди. Живые, раненые, разбитые. И с ними нужно что-то делать. — Что мы делаем, босс?

***

Прелый, плотный воздух давит на перегруженный мозг с такой силой, что Манску кажется, будто голову зажали в тиски. Высокая влажность и жара мешают думать. Тягостные мысли превращаются в давящий комок где-то в груди, медленно и липко стекающий к животу, теряя свой словесный облик, оседая лишь физическими, терзающими ощущениями, от которых не убежать. Склизкое нечто под голыми ногами — смесь гнилостных упавших фруктов, влажной травы и пыльцы тропических растений — точно передаёт это ощущение, заставляя Манска внимать этому наяву. Туман, пахнет влажным камнем и тиной. Их лагерь расположился довольно далеко от места высадки — конечно, по меркам того, насколько перебитые рекомбинанты смогли отойти. Куоритч гнал их сквозь непроходимые буйные заросли джунглей, пробивая путь, пока Чжан не сломал свой костыль, рискуя повредить ещё больше и без того переломанную ногу. Осадиться пришлось на первой попавшейся небольшой «опушке»: клочок земли, не обременённый столь буйной растительностью, куда рекомы помещались хотя бы стоя. Место незавидное, но о большем вредно мечтать. Судя по всему, точка, куда их привезли, — последнее место их военной высадки, а значит, где-то вблизи может быть враг. Забившись вглубь джунглей, можно было дать команде шанс безопасно провести ночь. Лайл быстро раскидал всем палатки, на пару с Файком поставили их для самых подбитых, усадив Чжана внутрь первым — сейчас не лишить его ноги основной приоритет. Тупая боль пронзает ногу даже в состоянии покоя. Чжан морщит кошачий нос, понимая, что действие вколотого ранее обезболивающего кончилось, вытягивает из палатки носок. — Где наша не пропадала, — тяжело выдыхает он, стискивая зубы, и наконец подрубает голографический девайс. Весь позор перед человечеством в случае Чжана приобретает оборот похлеще и более личный, чем у остальных рекомов. Отсутствие ответа на тысячи его сообщений и пропущенных видеозвонков, проводить время за которыми Чжан любил всем сердцем, давало ему вполне ясное понимание ситуации. Человеческая пассия отвернулась от него. Хотя требовать от неё обратного Чжану было стыдно: она приняла его как прожжённого солдата, как мужчину, который будет хронически отсутствовать дома, приняла его синего и хвостатого, приняла его, находящегося за тысячу миль от Земли. Но где-то это милосердие должно было закончиться. Мысль о конце досаждала, саднящая боль в груди выбивала из колеи намного больше, чем настоящая физическая. Она даже не прочла его объяснения. Чжан пялится на экран, где её ответа нет, и вдруг ловит себя на том, что считает секунды с момента последнего сообщения. Три тысячи двести. Он даже дышать забыл. — Углеродное волокно, Чжан. Ты просто обязан был постараться, — пристаёт Файк со своим неуместным чувством юмора. Он отодвигает рукой полог, заглядывая Чжану в глаза своим одним, и выглядит на удивление спокойно и размеренно. Имеет силы даже на то, чтобы улыбнуться ему, подёргивая ушами, направленными в сторону Чжана. Как он каждый раз это делает? Отвечать что-либо ему бесполезно — Чжан слишком часто вёлся на эти провокации, пытаясь объяснить сослуживцу истины: «потеря лица», «уважение к ближним», «мы братья по оружию», но каждый довод парируется смехом. Чжан никогда не понимал, что забавного в базовом уважении друг к другу. Снова слыша этот задиристый тон, Чжан даже не закатывает глаза, обновляет её страницу в тысячный раз. Файк понимает — почти шестым чувством. Прижимает уши, скользя взглядом с ноги на переливающийся девайс. — Чжан, — вдруг перестаёт улыбаться он, толкает его легонько, но настойчиво. — Эй. Дыши, боец. Чжан наконец одаривает его взглядом. Шон смотрит уже не весело — слушает не джунгли, а его дыхание. — Я дышу, — говорит Чжан, а голос сухой. Файк хмыкает, разворачивается, но хвост всё ещё тянется в сторону Чжана. Он уже не знает, быть более оскорблённым подколом или тем, насколько Чжан выглядит предсказуемо — что даже Шон чувствует. Но это и вправду очевидно. Год каждодневных видеозвонков, переписок, обменов фотографиями и историями, её очаровательное лицо, ласковый голос, манера говорения на родном Чжану языке — китайском. Всё её существование восполняло в мужчине то, что он потерял пятнадцать лет назад. Человеческое тело. Она была якорем, который держал Чжана, связывал его с чем-то людским и не давал сомневаться в том, кем он является. Человеком. Теперь этого нет. Осознание факта приходит, как резкая пощёчина. У Чжана будто вышибают табуретку из-под ног. Он прищуривает глаза, хватает Файка за хвост и слегка дёргает назад. Первая реакция — Шон едва не шипит от неожиданности, зажимает уши вплотную к голове. Но поймав взгляд золотистых глаз, без слов говорящих «Останься рядом», Файк улыбается во все тридцать два и плюхается на спальник рядом с сослуживцем. — Слушай, хочешь, анекдот расскажу? На учениях в Норвегии морпехи мёрзнут в окопах, сержант бегает, проверяет посты, видит одного бойца, который сидит красный, потный и счастливый... Чжан незамедлительно взвыл, наконец-то отбросив от себя планшет и отворачиваясь от Файка, хвостом нарочито резко сбивая спальник. Он слышит этот анекдот в десятитысячный раз.

***

Их первая ночь брошенными выпала на пандорское затмение: Полифем оказался между Пандорой и звездой Альфа Центавра В, погружая спутник в неестественную темноту. Лайл, со скуки читавший об этом в брошюре ещё после первого приземления на Пандору, никогда не думал, что станет свидетелем этому событию лично, наблюдая воочию, даже не сквозь остеклённый купол Бриджхед-сити. Спутник медленно заходил за Полифем, постепенно заслоняющий своими размерами любой естественный свет, медленно поглощая яркое золотое кольцо, пока оно и вовсе не кануло в Лету. Аборигены Пандоры считают, что затмение всегда предвещает начало трагедии. Впрочем, это скорее из-за того, какую взбучку устроили им рекомбинанты в последнюю встречу. Лайл улыбался, любуясь исчезающим потоком света и вспоминая боевые вылазки. Тогда была цель, и это воодушевляло. Из воспоминаний его вытряхнул Майлз, недовольно ворчащий около дерева рядом, сосредоточенный на голографическом устройстве. — Ну не могу я с этим совладать, — поверженно вздыхает уставший полковник, сразу же заметив, что после пяти минут показательного пыхтения наконец привлёк внимание Лайла, и передаёт планшет ему в руки. Уэйнфлит за несколько секунд открывает для него схему местности, сгоняя второй рукой надоедливых насекомых со своего плеча и жмурясь от болючих укусов. Майлз уже битый час борется с мыслями о том, куда им двигаться дальше. Карта местности очень условная и неполная: люди не высаживались для сбора точных данных маршрутов, многие области отсутствуют, сведений о безопасности недостаточно, несмотря на то, что карта интерактивная и сопряжена с «Дневником учёного». А ведь это важно — раненые и полуживые солдаты вряд ли доберутся сквозь пандорские тернии. Многих из них нечем даже обезболить, нескольких выданных военных аптечек недостаточно, а некоторые препараты внутри и вовсе неактуальны для тел конкретно рекомбинантов — они просто не работают. Куоритч скрипит зубами. З-Дог молча сидит у своей палатки, начищая штурмовую винтовку в сотый раз за день. У Здирнанск нервы не на месте, она даже не думает об отбое. Слишком зла, слишком закипает, пальцы подрагивают от перенапряжения. Она беспощадно и грубо чистит шомполом ствол, сама того не осознавая, полностью погружённая в собственную ярость. Лайл с сочувствием смотрит на, скорее всего, уже непригодную для использования винтовку и в моменте не выдерживает: — Прекрати, ты сейчас повредишь нарезы. У тебя даже шомпол пустой, — на выдохе делает замечание он. Майлз отвлекается от экрана устройства. Здинарск вытаскивает шомпол без насадки, с беспокойством суёт пальцы в дуло. Замерла, когда палец наткнулся на несколько зазубрин у дульного среза. Провела по ним подушечкой — раз, другой. Закрыла глаза. Это теперь мусор. Куоритч одаривает её тяжёлым взглядом, процеживает сквозь зубы: — Ты себе палец отстрели — быстрее заживёт, чем я этот ствол тебе заменю. Наблюдение за психами своих солдат вызывает у него ещё большее раздражение. З-Дог с громким, рычащим рёвом швыряет оружие оземь, хвост взметнулся и распушился, ходит из стороны в сторону, рассекая воздух со свистом, выдавая едва сдерживаемую ярость хищника. З-Дог дышит глубоко, шумно выдыхая через нос и глядя Майлзу прямо в глаза. Она бы с радостью набросилась на него и перегрызла ему горло, да только Лайл грузно стоит между ними, прижав уши к черепу, становясь живой стеной. Здинарск медленно сокращает дистанцию, но не подходит достаточно близко для того, чтобы Лайл начал активные действия. При этом полностью игнорирует телом существование Уэйнфлита, уставившись Куоритчу прямо в глаза, на животном уровне показывая отсутствие страха перед ним. Наконец, она говорит: — Ещё раз рявкнешь на меня — и я тебе напомню, что мы теперь не взвод. Мы стая. А в стае вожака скидывают, если он не тянет. З-Дог медленно поднимает винтовку с земли, сжимает в руке, а потом оглядывает, прикидывая, пригодится ли ещё. Лайл замечает, как видимо пульсирует её сонная артерия, по которой, поблёскивая, стекают струйки пота. — Так что командуй дальше, Майлз. Посмотрим, кто за тобой пойдёт, когда кончатся патроны. Лайл напрягается всеми мышцами, невольно вытягиваясь и хмуря брови. Он с беспокойством озирается на Майлза через плечо, не имея возможности предугадать его реакцию. Куоритч просто смотрит на неё в ответ. Не отводит взгляда, не зажимается, но и не напрягается, не пытается доминировать. Просто смотрит — устало, но с какой-то странной, почти отеческой горькой усмешкой. — Ну давай, — говорит он тихо, но твёрдо. — Скидывай. Повисла тишина, такая, что бывает только перед грозой. Он делает шаг вперёд — Лайл дёргается, но Майлз останавливает его жестом, не глядя. — Стая, — повторяет Майлз, пробуя слово на вкус, как гнилой паёк, скалясь с нотками отвращения от привкуса. — Мы люди. То есть даже не люди уже. Мы хуже. Но кем ты себя возомнила — зверем? Поздно, детка. Звери не знают, что они звери. От нас отказались, нас списали, но мы не стая. Мы люди, которым больше некуда идти, кроме как друг к другу. Если ты этого не видишь — иди. В джунгли, в стаю, можешь к Салли. Посмотрим, сколько ты там протянешь без нас, без оружия, без... — он запнулся, — без тех, кто прикроет, когда у тебя кишки наружу. Запомни это. Она молчит, но хвост перестаёт ходить ходуном. Здинарск замирает. Она рассчитывала на разъярённую схватку, спарринг, одностороннюю драку, хоть что-нибудь для того, чтобы разрядиться. Но Майлз всё понимает. Видит, как душит обстановка, душит осознание брошенности, предательства, собственной беспомощности перед ситуацией — здесь сложно не потерять саму себя. Гремучая змея на шее в виде спазма сдавила её горло, язык прилип к гортани. И от этого в несколько раз сложнее. Оставляя Здинарск безмолвной, Куоритч возвращается к дереву, планшету и планированию завтрашних действий.