Пламя под пеплом

В тот год весна в Минас Тирит пришла рано. Снег на вершине Миндоллуина подтаял, и по сточным канавам города бежала веселая, хрустальная вода, смывая зимнюю копоть. Город оживал, но ничто не оживало так бурно, как двор Цитадели, стоило только Дони, рыцарю Алого Орла и личному советнику Наместника, выйти на плац. Его появление всегда было подобно маленькому представлению. Высокая фигура в черненых доспехах с алыми вставками на наплечниках. Волосы, которые не держал ни один шлем, падали на плечи волнами цвета запекшейся крови или осеннего клена — в зависимости от освещения. И глаза. Глаза цвета бездонного колодца, которые могли смотреть на тебя с такой ленивой насмешкой, что хотелось провалиться сквозь землю, или с таким вниманием, что хотелось жить вечно. В то утро он не вышел на плац один. Рядом с ним, держась за его локоть затянутой в серый шелк рукой, шла Акса — дочь мастера Лахерона, Хранителя Архивов. Для всего города это стало громом среди ясного неба. Акса, «Снежная Дева Архивов», славилась своей холодностью. Говорили, что она способна заморозить чернила в чернильнице одним взглядом, если писец допустит ошибку. И вот теперь эта ледяная статуя смеялась, запрокинув голову, над какой-то пошлой шуткой Дони о том, как лорд Хурин надел парик задом наперед. Фарамир стоял на галерее второго яруса, опершись на перила. Ветер трепал его темные волосы. Внизу, на плацу, кипела жизнь, в центре которой был Дони. Акса потянулась и поправила выбившуюся алую прядь на лбу рыцаря. Жест был таким интимным, таким хозяйским, что Фарамир почувствовал, как ногти впиваются в мягкое дерево перил. — Она ему не пара, — раздался голос Боромира за спиной. Старший брат, как всегда, подкрался бесшумно для человека в полном боевом облачении. — Почему же? — спросил Фарамир, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Он — герой Южных Пределов, победитель пиратов Умбара, человек, чье слово весит больше, чем мешок золота из казны. Она — дочь хранителя свитков. Вполне себе пара. — В бумагах — да, — Боромир встал рядом, тоже глядя вниз. — Но посмотри на них. Он — огонь. Ты когда-нибудь видел, чтобы он сидел на месте больше пяти минут? Она — лед. Ей нужно, чтобы всё было разложено по полочкам, по датам и алфавиту. Сейчас они играют в игру «противоположности притягиваются». Но пройдет полгода, и ее начнет бесить, что он забывает закрывать двери. А его — что она не смеется над его лучшими шутками. Фарамир промолчал. Он смотрел, как Дони, смеясь, подхватил Аксу на руки и закружил прямо посреди плаца, не обращая внимания на вытянувшиеся лица стражников. Ее светлые косы развевались по ветру, а его алые волосы смешивались с ними, создавая картину, достойную кисти эльфийского художника. — Я слышал, он подарил ей кольцо, — тихо сказал Фарамир. — Вороненая сталь с рубином? — хмыкнул Боромир. — Говорят, он заказал его у гномов Эребора еще до того, как она ответила ему «да». Он был уверен в победе. Таков Дони. Он всегда идет ва-банк. — Он любит ее, — слова давались Фарамиру с трудом, словно он глотал толченое стекло. — Да, — согласился Боромир и положил тяжелую руку на плечо брата. — Поэтому, Фарамир, я советую тебе уехать в Итилиэн. Прямо сегодня. Подальше от этого зрелища. Фарамир стряхнул руку брата и, не прощаясь, ушел в тень галереи. Уехать? Бросить пост, бросить город, потому что он не может смотреть на счастье человека, которого... которого он сам не смеет назвать даже в мыслях? Нет. Он останется. Он будет смотреть. И будет ненавидеть себя за эту слабость каждую секунду. Вечером того же дня, проходя мимо Садов Цитадели, Фарамир снова увидел их. Они сидели на каменной скамье под старым деревом, чьи ветви еще не покрылись листвой. Акса читала вслух какой-то свиток — судя по монотонности, хозяйственную опись. Дони лежал головой у нее на коленях, его глаза были закрыты. Алая шевелюра разметалась по серому шелку ее платья, словно пятно пожара на зимнем поле. Фарамир замер за живой изгородью. Он видел, как пальцы Аксы, тонкие и бледные, рассеянно перебирают волосы Дони. Рыцарь мурлыкал что-то себе под нос — не песню, а какой-то дикий мотив, похожий на боевой клич харадрим, но исполненный sotto voce. — Ты меня совсем не слушаешь, — произнесла Акса без тени упрека в голосе. Она улыбалась. Она улыбалась ему. — Слушаю, — лениво ответил Дони, не открывая глаз. — Двадцать бочек солонины, испорчены крысами. Три бочки эля, украдены Боромиром. Я весь во внимании. Акса тихо засмеялась и легонько шлепнула его по лбу. — Ты невозможен. — А ты меня любишь, — Дони приоткрыл один глаз, черный и блестящий, как агат. — Скажи это. — Люблю, — выдохнула Акса, и в ее голосе Фарамир услышал то, чего не слышал никогда — теплоту. Он ушел. Ушел почти бегом, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он ненавидел эту женщину за то, что она смогла растопить лед. И он ненавидел Дони за то, что тот выбрал лед, а не... А не кого? «А не меня», — прошептал внутренний голос.