Пламя под пеплом

Прошло три месяца. Лето вступало в свои права, и Минас Тирит раскалялся, как печь. В такие дни даже война затихала — орки не любили палящего солнца. Цитадель жила слухами и интригами. Дони был на пике своей славы. Денетор отправил его с дипломатической миссией в Дол Амрот, и рыцарь вернулся не просто с подписанным договором о поставках леса, но и с легендой о том, как он обыграл князя Имрахиля в шахматы, предварительно заявив, что «эльфийская родня не поможет, если не умеешь двигать пешки». Имрахиль, известный своим чувством юмора, прислал вдогонку бочонок лучшего вина с запиской: «Тому, кто заставил старого лебедя смеяться». Акса встречала его у Врат. Фарамир видел эту сцену с городской стены. Девушка бросилась на шею рыцарю, едва тот спешился. Дони подхватил ее, закружил, а потом поцеловал — долго, жадно, не стесняясь сотен глаз. Толпа гвардейцев взревела одобрительными криками. Именно в этот момент Фарамир впервые заметил трещину. Не в отношениях Дони и Аксы — с ними пока все было идеально. Трещина появилась в толпе. Лорд Хурин, стоявший в тени ворот, смотрел на целующуюся пару с выражением брезгливости на лице. Рядом с ним стоял Лахерон, отец Аксы. Старик был бледен и кусал губы. Фарамир спустился вниз и, проходя мимо них, случайно (или нет) услышал обрывок разговора. — ...это становится неприличным, Лахерон, — шипел Хурин. — Ваша дочь ведет себя как портовая девка. А он... он перешел дорогу слишком многим в Совете. Его шутки про мою шляпу уже не кажутся мне забавными. Если вы не приструните дочь, ее репутация погибнет вместе с ним, когда он упадет. — Он не упадет, — проскрипел Лахерон, но в его голосе не было уверенности. — Наместник благоволит ему. — Наместник стар и слеп, — отрезал Хурин. — Подумайте о будущем, друг мой. Фарамир сжал кулаки. Вот оно. Зависть. Дони был слишком ярок, слишком удачлив, слишком честен. Он не давал взяток, не участвовал в заговорах. Он просто делал свою работу лучше всех и при этом смеялся в лицо тем, кто считал себя пупом земли. Такого в Минас Тирите не прощали. Вечером, на пиру в честь возвращения Дони, Фарамир сидел далеко от главного стола. Он смотрел, как Акса что-то шепчет на ухо рыцарю, как тот хохочет, откинувшись на спинку стула. Вино лилось рекой. В разгар веселья Дони неожиданно поднялся с кубком в руке. — Я хочу сказать тост! — его голос перекрыл шум зала. — За моего лорда Денетора, который дает мне крышу и терпит мой характер! И за прекрасную Аксанну, которая согласилась стать моей невестой! Зал взорвался аплодисментами. Но Фарамир видел, как переглянулись Хурин и Лахерон. Он видел, как побледнела Акса — не от радости, а от внезапного испуга. Она не ожидала этого объявления. Дони поставил ее перед фактом при всех. После пира Фарамир нашел Аксу одну в темном коридоре, ведущем в архивы. Она стояла, прислонившись к стене, и ее лицо было мокрым от слез. — Леди Аксана? — окликнул он тихо. Она вздрогнула и быстро вытерла щеки. — Капитан Фарамир... Простите, я не в настроении для бесед. — Я не претендую на беседу, — он остановился в нескольких шагах. — Я лишь хотел сказать... он любит вас. Очень сильно. То, что он объявил о помолвке так громко... это просто его суть. Он хочет, чтобы весь мир знал о его счастье. Акса горько усмехнулась. — А вы думаете, мир рад его счастью? Мой отец рвет на себе волосы. Лорд Хурин грозится лишить нас доступа ко Двору. Дони плюет на всех, он летит, как стрела, не глядя на тех, кого ранит своей прямотой. А мне... мне приходится жить среди этих раненых. — Вы его не любите? — спросил Фарамир прямо. Акса подняла на него свои ледяные глаза. В них стояла мука. — Люблю. В том-то и ужас. Я люблю его. Но я не уверена, что смогу вынести его жизнь. Его врагов. Его славу. Его вечный шум. Она ушла, оставив Фарамира в темноте. Капитан стоял и смотрел ей вслед. Впервые за долгие месяцы он почувствовал не ревность, а жалость. И к ней, и к Дони. Они были обречены. Как костер на льдине.