Пламя под пеплом

На следующий день Дони, вопреки ожиданиям, пришел в оружейную. Фарамир был там — он знал, что рыцарь придет. Знал, потому что сам Дони в пьяном бреду прошлой ночью пробормотал Боромиру: «Завтра пойду бить манекен. Хоть кому-то могу врезать без последствий». Фарамир ждал его, держа в руках два тренировочных меча. Дони вошел, остановился на пороге, увидел капитана. В черных глазах мелькнуло что-то похожее на досаду, смешанную с облегчением. — Сторожишь, чтобы я не повесился на цепях от люстры? — спросил он. — Сторожу, чтобы составить тебе компанию, — ответил Фарамир и бросил ему меч. Дони поймал клинок, взвесил в руке. Ухмылка тронула его губы — кривая, злая, но живая. — Смотри, капитан, я сегодня не в духе. Могу и покалечить. — Риск — благородное дело, — ответил Фарамир, вставая в стойку. Бой начался. Это был не танец и не тренировка. Это была бойня. Дони обрушивал на Фарамира всю свою боль, всю ярость, всю горечь. Удары сыпались градом, сталь визжала. Фарамир защищался из последних сил, пропуская удар за ударом по корпусу — кожаный доспех спасал от переломов, но синяки расцветали моментально. В какой-то момент Дони провел обманный финт, выбил меч из рук Фарамира и, подсекая ногу, опрокинул капитана на спину. Через секунду острие тренировочного меча уперлось Фарамиру в горло. Они замерли. Дони нависал сверху, тяжело дыша. Пот стекал по его бледному лицу, волосы прилипли ко лбу. Глаза горели безумным огнем. — Сдавайся, — прохрипел он. — Нет, — выдохнул Фарамир, глядя ему прямо в глаза. — Почему?! — закричал Дони, и в этом крике выплеснулось всё. — Почему ты не сдаешься?! Ты видишь, что я сломан! Я проиграл! Я пустой! Почему ты все еще здесь, Фарамир?! Почему ты торчишь в этой вонючей оружейной, позволяешь мне избивать себя, сидишь со мной в темноте?! Чего ты хочешь?! Тишина повисла в зале, тяжелая, как каменная плита. И тогда Фарамир сказал. Просто. Тихо. Как выдыхают последний воздух перед тем, как нырнуть в ледяную воду. — Я люблю тебя. Рука Дони, державшая меч, дрогнула. Клинок царапнул кожу на шее Фарамира, оставив тонкую алую полоску. Капелька крови скатилась по бледной коже капитана. — Что? — прошептал Дони. Меч выпал из его ослабевших пальцев и с грохотом упал на каменный пол. — Я люблю тебя, Дони, — повторил Фарамир, не делая попытки встать. Он лежал на холодном полу, глядя снизу вверх на человека, который только что был готов его убить. — Я полюбил тебя в тот день, когда ты впервые зашел в Зал Совета, опоздав на полчаса, с соломой в волосах, и заявил, что «война подождет, потому что он нашел на конюшне котенка». Я ненавидел тебя за это. За то, что ты живой. За то, что ты настоящий. За то, что ты выбрал ее, а не меня. Дони отшатнулся, сел на пол. Его лицо было бледнее мела. Он смотрел на Фарамира так, будто видел впервые. — Ты... ты серьезно? — его голос сорвался на хрип. — Сейчас? После всего? — Именно сейчас, — Фарамир медленно сел, потирая ушибленное плечо. — Потому что если я промолчу еще минуту, ты сгоришь дотла. А я не хочу жить в мире, где нет твоего смеха. Даже если этот смех никогда не будет предназначен мне. Просто... живи, Дони. Смейся. Беси лордов. Я буду рядом. Даже если ты никогда не посмотришь на меня так, как смотрел на нее. Я просто хочу, чтобы ты был. В оружейной стало тихо. Так тихо, что слышно было, как пот капает с волос Дони на камень. А потом рыцарь медленно протянул руку и коснулся пальцами царапины на шее Фарамира. Его прикосновение было невесомым, почти благоговейным. Он стер капельку крови и посмотрел на нее, растерев между пальцами. — Ты идиот, Фарамир, — прошептал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни злобы. Только усталая нежность. — Полный идиот. Влюбиться в такое чучело, как я... — Значит, я идиот, — согласился Фарамир, и впервые за долгое время на его лице появилась робкая улыбка. Дони не ответил. Он просто наклонился и прижался лбом ко лбу Фарамира. Они сидели так на грязном полу оружейной, в окружении ржавых доспехов и тупых мечей. Два дурака. Огонь и пепел. Кровь и ночь. — Я не могу сейчас, — прошептал Дони, закрыв глаза. — Я пустой. Во мне нет ничего, чем можно любить в ответ. Подожди. Пожалуйста, подожди. — Я ждал два года, — ответил Фарамир, чувствуя тепло его дыхания на своих губах. — Подожду еще. Вечность. Если понадобится. Дверь оружейной скрипнула. На пороге стоял Боромир с бурдюком вина и широченной улыбкой. — Я, конечно, все понимаю, парни, — прогудел он, — но пол холодный. Пошли пить в мои покои. Там камин и нет посторонних ушей. А ты, Дони, расскажешь мне, какого тролля ты творил, раз мой брат теперь ходит с перерезанным горлом. Фарамир закатил глаза, а Дони вдруг засмеялся. Тихо, хрипло, но это был настоящий смех. Первый за долгие, мучительные недели. — Пошли, — сказал он, поднимаясь и подавая руку Фарамиру. — Только, чур, Боромир, если ты еще раз ляпнешь что-то про «нож для метания», я тебя им и зарежу. Они вышли в коридор втроем. Впереди были долгие разговоры, море вина и медленное, мучительное, но прекрасное заживление ран. А где-то на верхних этажах, в темноте архивов, Акса прижималась лбом к холодному стеклу окна и смотрела на огни города, размытые дождем. Она сделала выбор. И этот выбор раздавил не только ее любовь, но и ее саму.