Пламя под пеплом

Две недели — ничтожный срок для истории Гондора, но бесконечность для того, чьё сердце разорвано на части. Дони жил в странном тумане. Днём он стоял за плечом Денетора, механически кивая в нужных местах, а вечерами сидел в покоях Боромира или в библиотеке, где Фарамир читал ему вслух старые хроники. Он не прикасался к Фарамиру. Не позволял себе. Но его присутствие стало необходимостью — как воздух, как вода. Фарамир не давил. Он был терпелив, как камень, из которого построен их город. Он просто был. И это медленно, крошечными шажками, вытаскивало Дони из бездны. А потом пришло письмо. Его принёс мальчишка-посыльный в серой ливрее дома Лахерона. Пергамент пах сушёными травами — архивной пылью. Почерк Аксы, тонкий и острый, как сосульки. «Дони. Мой отец желает говорить с тобой. Лорд Хурин... передумал. Я рассказала им о тебе то, что должна была рассказать раньше. О том, как ты спас караван с сиротами у Пелларгира. О том, как ты отдал своё годовое жалованье на восстановление храма. Они слушали. Они... поверили. Прошу тебя, приди сегодня в Архивы. Не ради меня. Ради правды, которую от тебя скрывали. Акса». Дони прочитал письмо трижды. Потом смял его в кулаке, бросил в камин и смотрел, как пламя пожирает слова. Но слова уже отпечатались в мозгу. Он пошёл. Архивы встретили его запахом старой кожи и воска. Лахерон сидел за высоким столом, заваленным свитками. Рядом стоял лорд Хурин — без своей дурацкой шляпы, с непривычно серьёзным лицом. Акса была в углу, бледная, с покрасневшими глазами. — Рыцарь Дони, — проскрипел Лахерон, поднимаясь. Голос его был лишён обычной желчи. — Я должен извиниться перед вами. Я судил вас по вашей... манере говорить. Но моя дочь открыла мне глаза. Вы — герой Гондора. И я был слепцом, слушая наветы. Хурин кашлянул. — Я тоже... погорячился. Ваша прямота, рыцарь, сначала кажется дерзостью. Но Наместник ценит вас. И князь Имрахиль прислал о вас лестный отзыв. Если вы всё ещё желаете взять в жёны Аксанну... я лично благословлю этот союз. И внесу в казну Совета прошение о выделении вам земель у Лебеннина. Дони стоял, как громом поражённый. Ему предлагали всё, о чём он мечтал два месяца назад. Любимую женщину. Одобрение её отца. Земли. Покой. Акса шагнула вперёд. — Дони, — её голос дрожал. — Я знаю, что я сделала тебе больно. Я струсила. Но я люблю тебя. Я готова бороться. За нас. Пожалуйста... дай мне шанс. Он смотрел в её ледяные глаза и видел там не лёд. Он видел воду. Талую, живую воду, которая пробилась сквозь толщу замёрзшего страха. — Мне нужно подумать, — сказал он хрипло. — Я не могу ответить сейчас. Он развернулся и вышел, чувствуя, как взгляды троих людей жгут ему спину. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Перед мысленным взором стояли двое: Акса, с её светлыми косами и мольбой во взгляде, и Фарамир, сидящий на холодном полу оружейной, с кровью на шее и тихим «Я люблю тебя». Кого выбрать? Ту, что сломала, но теперь готова склеить? Или того, кто подобрал осколки и держал их в ладонях, не требуя ничего взамен?