Пламя под пеплом

Мир взорвался. Не звуком — светом. Ослепительным, всепоглощающим, который, казалось, проникал в каждую клетку тела, в каждую мысль, в каждый уголок души. Дони чувствовал, как что-то вырывается из него — не физически, а... глубже. Словно кто-то запустил руку в саму его суть и вытаскивал оттуда что-то жизненно важное. Он видел — или ему казалось, что видел, — как перед ним проносятся образы. Лицо Фарамира в свете свечи. Смех Боромира в таверне. Котёнок на конюшне, серый, с белыми лапками. Акса, улыбающаяся ему — до кольца, до всего. Мать — он почти не помнил её лица, но сейчас оно всплыло ясно, как живое. Её голос: «Твои колкие фразы могут заставить расплакаться королей». И всё это — лица, голоса, воспоминания — вырывалось из него, уносилось в камень, сгорало в его свете. Он чувствовал, как становится... легче. И одновременно — пустее. Словно кто-то вынимал из него куски души, один за другим. А потом — тишина. И темнота.

***

Он очнулся на каменном полу. Голова гудела, во рту был металлический привкус крови. Боль в плече и рёбрах никуда не делась — она пульсировала, жгла, но была... другой. Отстранённой. Словно он наблюдал за ней со стороны. Он сел и огляделся. Зала была пуста. Люди, стоявшие кругом, лежали на полу без сознания — или мёртвые, он не мог понять. Незнакомец исчез. Камень Покоя лежал у постамента, расколотый на две половинки. Его свет погас — теперь это был просто мёртвый минерал, серый и тусклый. Дони попытался вспомнить, что именно он отдал. Лицо матери? Да, оно снова расплывалось, становилось смутным, как старая, выцветшая картина. Что-то ещё? Он не мог понять. Воспоминания были на месте, но... они не грели. Он помнил, как Фарамир улыбался ему в библиотеке, но не чувствовал той теплоты в груди, которую всегда чувствовал при этом воспоминании. Он помнил, как смеялся с Боромиром, но этот смех теперь казался чужим, словно из прочитанной книги. Он отдал не сами воспоминания. Он отдал чувства, связанные с ними. Радость. Тепло. Любовь. Нет. Не всю любовь. Что-то осталось — слабое, как угли под слоем пепла. Он всё ещё знал, что любит Фарамира. Но теперь это было... знание. Не чувство. Умом он понимал, что Фарамир важен для него, но сердце молчало. «Вот она, великая жертва, — подумал он, и эта мысль была горькой, но странно спокойной. — Я отдал способность чувствовать любовь. Не саму любовь — она всё ещё где-то там, внутри. Но я не могу её ощущать». Он поднялся на ноги. Ноги дрожали, но держали. Он посмотрел на расколотый камень, потом на пустую залу. «Я сделал это. Я уничтожил его. А теперь... нужно выбираться». Он пошёл искать выход. Мысль о том, что он вернётся к Фарамиру, не вызывала ни радости, ни облегчения — только холодную, рассудочную необходимость. «Я обещал ему. Я должен вернуться. Это правильно». Но где-то глубоко-глубоко, под слоем пепла, крошечная искра всё ещё теплилась. И она шептала: «Ты справишься. Ты вернёшься. И ты снова научишься чувствовать. Не сразу. Но научишься». Дони не слышал этого шёпота. Но он шёл.