Пламя под пеплом

Он выбрался на поверхность через четыре часа — грязный, израненный, с пустыми глазами. Солнце слепило, но не радовало. Свежий воздух пьянил, но не приносил облегчения. Он стоял у выхода из туннеля, на склоне горы, и смотрел на Минас Тирит, раскинувшийся внизу. Город был прекрасен — белые стены в лучах заката, шпили Цитадели, пронзающие небо. Когда-то этот вид заставлял его сердце биться быстрее. Теперь он просто отмечал: «Красиво». — Дони! Голос Фарамира. Дони повернулся и увидел капитана, бегущего к нему по склону. За ним спешил Боромир. Лицо Фарамира было бледным, под глазами залегли тени, а в серых глазах стояли слёзы — слёзы радости, облегчения, любви. Он добежал и, не говоря ни слова, схватил Дони в объятия — крепко, до хруста в рёбрах. Дони охнул от боли, но не отстранился. Он позволил себя обнимать. Это было... правильно. Так должно быть. — Я думал, ты погиб, — прошептал Фарамир, уткнувшись лицом в его волосы. — Когда мост рухнул... мы искали другой путь, но он вёл кругами. Мы шли несколько часов. Я думал, что опоздал. Что потерял тебя. Навсегда. — Я жив, — ответил Дони. Его голос был ровным, спокойным, лишённым эмоций. — Я уничтожил камень. Фарамир отстранился, заглядывая ему в лицо. Его улыбка медленно угасла. — Какой ценой? Что ты отдал? Дони посмотрел на него. В серых глазах капитана плескалась тревога — и любовь. Так много любви. Когда-то один этот взгляд заставлял его чувствовать себя самым счастливым человеком в Средиземье. Теперь он просто видел: «Он волнуется за меня. Это хорошо. Это значит, что я ему важен». — Я не знаю точно, — ответил он. — Кажется... способность чувствовать. Не всё. Но многое. Я помню, что люблю тебя. Я знаю это, — он прижал руку к груди, туда, где должно было биться сердце. — Но я не чувствую этого. Здесь... пусто. Или почти пусто. Фарамир побледнел. Его руки, державшие Дони за плечи, задрожали. — Ты... ты не чувствуешь любви? Ко мне? Вообще? — Я знаю, что она есть, — повторил Дони. — Я помню, какой она была. Я помню, как ты улыбался мне в библиотеке, и у меня теплело в груди. Сейчас я смотрю на тебя и... ничего. Но я знаю, что должен чувствовать. Я хочу чувствовать. Просто не могу. Он говорил это ровно, спокойно, как о погоде. И это спокойствие пугало Фарамира больше, чем любые крики или слёзы. Боромир, стоявший чуть поодаль, шагнул ближе. Его лицо было мрачным. — Это пройдёт? — спросил он. — Он... вернётся? — Я не знаю, — ответил Дони за Фарамира. — Может быть. Может быть, нет. Я сделал то, что должен был. Камень уничтожен. Люди свободны. Это главное. — Нет, — резко сказал Фарамир, и в его голосе прозвучала сталь. — Главное — это ты. Ты — не инструмент для уничтожения артефактов. Ты — человек. Мой человек. И я верну тебя. Слышишь? Я верну тебя, даже если на это уйдёт вся жизнь. Он снова обнял Дони — осторожнее, помня о ранах, но так же крепко. И Дони позволил. Он не чувствовал тепла от этого объятия, но он знал, что оно должно быть тёплым. И этого знания было достаточно, чтобы продолжать. Они двинулись обратно в город. Дони шёл медленно, опираясь на Фарамира. Вечернее солнце золотило белые стены, и где-то внизу, на нижних уровнях, люди начинали зажигать первые огни. Город жил. А в груди Дони, под слоем пепла, крошечная искра всё ещё теплилась. Он не чувствовал её. Но она была там. И она ждала своего часа.