Пламя под пеплом

Акса заметила перемену в Дони раньше, чем кто-либо другой — возможно, даже раньше, чем он сам. Она видела его на Советах — спокойного, остроумного, но без прежней колючести. Видела, как он гуляет по городу — один, без Фарамира, без Боромира, просто бродит по улицам, разглядывая витрины и лица прохожих. Видела, как он сидит в Садах Цитадели — на той самой скамье, где когда-то они сидели вместе, — и смотрит в небо. И однажды она решилась подойти. Это случилось через три недели после его возвращения из подземелий. Дони сидел на скамье под старым деревом, чьи ветви уже начали желтеть — осень вступала в свои права. Он не читал, не дремал, просто смотрел на облака, и его лицо было безмятежным. — Можно? — спросила Акса, останавливаясь в нескольких шагах. Дони повернул голову. В его чёрных глазах мелькнуло что-то — не радость, не удивление, а... узнавание. Спокойное, тёплое. — Конечно, — он подвинулся, освобождая место. Акса села рядом. Она ожидала неловкости, напряжения, может быть, даже враждебности — после всего, что было. Но ничего этого не было. Просто два человека сидели на скамье и смотрели на облака. — Ты изменился, — сказала она наконец. — Знаю, — ответил он. — Все говорят. — Это плохо? Дони задумался. — Не знаю. Раньше я был... громким. Постоянно на взводе. Вечно куда-то бежал, что-то доказывал. А теперь... теперь я просто есть. И мне хорошо. Спокойно. Акса почувствовала, как её сердце пропустило удар. Спокойно. Он сказал «спокойно». Тот самый Дони, который когда-то говорил, что покой для него хуже смерти. Тот самый, кто сравнивал себя с огнём, который не может тлеть — только пылать или гаснуть. И вот он сидит рядом с ней и говорит, что ему спокойно. — Ты с Фарамиром? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Да, — ответил Дони. — Я с ним. Я люблю его. — Он сказал это просто, без пафоса, как констатировал факт. — Он самый важный человек в моей жизни. — Тогда почему ты здесь, со мной, а не с ним? Дони долго молчал. Потом повернулся и посмотрел на неё — прямо, открыто. — Потому что с тобой... тихо. Ты не ждёшь от меня ничего. Не требуешь, чтобы я был прежним. Ты просто принимаешь меня таким, какой я сейчас. Фарамир... он тоже принимает. Но он хочет, чтобы я снова стал собой. Он не говорит этого, но я вижу. Вижу, как он смотрит на меня — ищет того огня, которого больше нет. И я чувствую себя виноватым, что не могу дать ему этого. Акса опустила глаза. Её сердце колотилось где-то в горле. Она обещала себе отпустить его. Она действительно отпустила — или думала, что отпустила. Но сейчас, слыша эти слова, она чувствовала, как старая надежда, которую она похоронила, начинает шевелиться, пробиваться сквозь толщу земли. «Он не чувствует любви к Фарамиру, — пронеслось в голове. — Он помнит, что любит, но не чувствует. А со мной ему... спокойно. Может быть, это шанс? Может быть, если я буду рядом, тихая и понимающая, он...» Она оборвала себя. Нет. Она не будет строить планы. Не будет манипулировать. Она просто будет рядом. Просто будет собой — тихой, спокойной, принимающей. А дальше... будь что будет. — Ты можешь приходить сюда, когда захочешь, — сказала она. — Я часто бываю в Садах после работы. Если тебе нужно... помолчать с кем-то. Дони слабо улыбнулся. — Спасибо. Я приду.

***

Они начали встречаться в Садах почти каждый день. Иногда просто сидели молча, глядя на облака или на закат. Иногда разговаривали — о пустяках, о книгах, о детстве. Акса рассказывала ему о своей матери, которая умерла, когда она была маленькой, и о том, как отец пытался заменить ей обоих родителей, но не умел проявлять любовь иначе, чем через контроль и требования. Дони рассказывал ей о своих скитаниях до того, как он попал в Минас Тирит, о деревнях, где он вырос, о лесах, где научился читать следы. Они не касались друг друга. Не говорили о чувствах. Просто были вместе — два человека, которым было спокойно друг с другом. Фарамир знал об этих встречах. Дони не скрывал их. — Я был с Аксой в Садах, — говорил он вечером, когда приходил в библиотеку. — Мы смотрели на закат. Было хорошо. И Фарамир кивал, стараясь не показывать, как эти слова ранят его. «Было хорошо». С ней ему было хорошо. А с ним? С ним он сидел из чувства долга? Из памяти о любви, которой больше не чувствовал? Он не спрашивал. Боялся услышать ответ.